Часть 7. Персиковое вино.

Как бы ни уверяли придворные сплетники о чудесном союзе Корвена и Латиши, истина была куда менее блистательной. Их брак, хоть и признанный окружающими образцовым, был лишь хитроумной политической выкладкой, где чувства не имели ровным счётом никакого значения. И если Латиша — красивая, горделивая, избалованная светом — ещё пыталась играть роль нежной супруги, то Корвен даже не думал изменять своей прежней, бурной и беспорядочной жизни. Молодая жена наскучила ему почти сразу. Латиша — столь же яркая, сколь и избалованная — в первые недели брака казалась ему блестящей игрушкой, сверкающим фасетом драгоценного камня. Но блеск потускнел. И Корвен, верный своей легкомысленной натуре, вновь стал проводить вечера в тех местах, где смеются слишком звонко, где музыка гремит до рассвета, а женщины смотрят на мужчин покорными глазами. Поутру он возвращался усталый, пахнущий вином и табачным дымом, запирался в своём кабинете и часами играл на цине — протяжные, жалобные звуки инструмента разносились по всему поместью, как покаянная исповедь человека, который не способен и не желает измениться. Латиша, тщеславная до последней жилки, не могла позволить себе показать боль. Она представляла себе супружество иначе: поклонение мужа, бесконечные комплименты, завистливые взгляды подруг. Она мечтала блистать в свете, опираясь на руку обожателя, а не украдкой вытирать слёзы из-за его холодности. Но в их мире женщина должна была улыбаться даже тогда, когда сердце у неё сжималось так, что казалось — вот-вот треснет. И Латиша улыбалась. А он? Днём Корвен играл роль любящего супруга с завидным усердием — осыпал жену комплиментами, держал её за руку так, словно не хотел отпускать, улыбался, когда на них смотрели. Но стоило солнцу спрятаться за лесом, как он снова уходил туда, где женщины были искуснее, опаснее, раскрепощённее, чем его гордая, нетерпеливая жена. Так что же оставалось Латише? Терпеть? Притворяться? Пытаться завоевать его сердце отчаянием, которое лишь унизило бы её? Нет. Она выбрала иной путь — более тихий, женский, но такой же беспощадный. «Если этот брак не принесёт мне любви, — думала она, сжимая тонкие пальцы, — то пусть хотя бы даст мне власть. Положение». Пока что Латиша занимала место младшей невестки — место красивое, но откровенно ничтожное. На неё смотрели с любопытством, с лёгким снисхождением, словно на новую вазу в гостиной. Но если бы она родила наследника… — как всё изменилось бы. Корвен мог уходить хоть каждую ночь, но никто больше не посмел бы смотреть на Латишу свысока. Она стала бы хозяйкой. Настоящей. Той, вокруг которой вращается дом, на которую оглядывается весь род. Женщиной, чьё слово весит не меньше, чем у любого мужчины, потому что за её спиной — будущее семьи. И именно тогда впервые, словно искра в сухой соломе, вспыхнула мысль об афродизиаке — тайная, горькая, унизительная мысль, от которой у любой уважающей себя женщины дрогнула бы рука. Но Латиша не была из тех, кто отступает.

***

В тот вечер Корвен вернулся домой поздно — раздражённый, словно ослеплённый собственными мыслями, утомлённый не событиями дня, а неодолимым жжением в душе, от которого не спасало ни вино, ни масляные лампы, ни чужие улыбки. Латиша ждала его, как ждут не из любви, а из страстной необходимости сохранить достоинство. На столике перед ней остывал ужин, свечи уже начинали потрескивать и подтаивать. Когда шаги наконец послышались в коридоре, сердце Латиши дрогнуло — то ли от надежды, то ли от обиды, так глубоко и давно въевшейся, что она перестала её различать. Увидев его, она порывисто поднялась, но её приветственная улыбка тут же погасла — Корвен, не глядя на неё, коротко сказал, что ужинать не будет. В его голосе было то раздражение, в котором сквозит не столько злость на другого, сколько собственная неразрешённая обида. Латиша, привыкшая за последние дни к его холодным и резким отповедям, на этот раз не стала спорить. Она лишь слегка склонила голову, будто почтительно соглашаясь — хотя в душе у неё шевельнулось то едкое чувство унижения, которое она так боялась допустить в себе. Корвен же прошёл в свой кабинет, словно стремясь уйти от чего-то, что преследовало его весь день. Он сел за цин — инструмент, который ещё недавно дарил ему редкие минуты умиротворения. Струны под его пальцами, нервными и порывистыми, отзывались тяжёлыми, рвущимися звуками. И под этот прерывистый перезвон, не желая, он вспомнил утренний разговор с Северусом. «Не думал, что моя бывшая невеста окажется такой дикой кошечкой», — сказал он тогда с легкомысленной насмешкой. Но Северус, подняв ворот халата, пряча следы царапины, ответил так спокойно, что в этой спокойной уверенности было что-то почти вызывающее: «Она… действительно невероятная женщина». Эти слова — лишённые видимой страсти, но исполненные какого-то собственного, недоступного Корвену смысла — больно укололи его. И когда он, почувствовав, как в нём всё сжалось, бросил злые, почти детские слова: «Не зазнавайся, Северус! Она стала твоей женой лишь потому, что я от неё отказался!» Но Северус, словно наслаждаясь каждым словом, улыбнулся одними глазами: «И я тебе за это очень благодарен, брат. Каждую… каждую ночь». Это «каждую ночь», сказанное с подчеркнутым спокойствием человека, который знает, что сейчас наносит удар, засело в сердце Корвена хуже иглы. Теперь, играя, он вспомнил этот взгляд — спокойный, уверенный, почти снисходительный. И в тот же миг его пальцы, напряжённые до белизны, рванули струну так, что она с треском лопнула. Эхо этого треска — резкое, как удар кнута — наполнило комнату. Корвен вскочил, опрокинул цин, будто в этом инструменте заключалось всё то непереносимое чувство унижения, которое он носил в себе. В этот момент осторожно вошла Латиша. Она увидела инструмент на полу, его перекошенное от гнева лицо, но, как умела, постаралась сохранить достоинство и мягкость. — Что тебя тревожит, Корвен? — спросила она ровно, подходя ближе. — Раз ты сломал цин… Но он обернулся на неё резко, почти грубо, и в его взгляде было столько раздражения, что Латиша инстинктивно отступила. — Пошла прочь! — Я принесла тебе персиковое вино. Может, оно немного успокоит. С этими словами она оставила поднос на столике и вышла — так величественно, как будто это он упал лицом в грязь, а не она. Корвен же, едва она скрылась, схватил бутылку и почти осушил её — горло обожгло жаром, который тут же растёкся по груди. Некоторое время он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, но чем больше он пытался успокоиться, тем сильнее его лихорадило. Жар поднимался, туманил голову. «Душно…» Он поднялся и вышел в сад — ночь была тихой, густой, деревья едва шевелились, но ему всё равно казалось, что воздуха нет. Он шёл, не разбирая дороги, и только когда очутился у северного крыла, понял, куда привели его ноги. За тонкой дверью слышались голоса. — Завтра на ужин вели приготовить рагу. — Гермиона говорила со своей служанкой, отдавая распоряжения: — Госпожа сказала, что это любимое блюдо Северуса. И попроси испечь несладкое печенье… В голосе Гермионы была такая спокойная забота, такое естественное, почти домашнее внимание к Северусу, что Корвен вдруг почувствовал, как в нём вскипает нестерпимая злость. Злость — и зависть. И прежде чем он понял, что делает, он толкнул дверь и ворвался внутрь — раскрасневшийся, взъерошенный, задыхаясь от жара, который уже давно перестал быть только гневом. — Что вы себе позволяете?! — воскликнула Минерва, быстро поднявшись и загородив собой Гермиону. — Прошу вас, немедленно уходите! — Ты должна была быть моей! — закричал Корвен так, что стены дрогнули. Гермиона побледнела, увидев, в каком он был состоянии. — Минерва, — сказала она твёрдо, — позови Северуса. Кормилица бросила на девушку тревожный взгляд, но подчинилась. Однако уже на пороге она столкнулась с Латишей. Увидев мужа, та на миг застыла, будто не доверяя собственным глазам. Корвен стоял посредине комнаты, пошатываясь, лицо его пылало, глаза блуждали. — Корвен? — выдохнула Латиша, делая шаг к нему. Она всё ещё не понимала, что происходит, и, быть может, надеялась, что любое объяснение будет лучше того, что ей на миг почудилось. Но в следующую секунду она услышала его голос — хриплый, злой, неровный, как раскалённое железо: — Ты… должна была быть моей… Почему… почему ты согласилась выйти замуж за моего ничтожного братца? У Латишы подогнулись колени. Её охватило унижение — то, горячее, обжигающее, какое может испытать только женщина, которую предают не втайне, а на глазах у всех. Она бросилась к Корвену, пытаясь ухватить его за руку, за плечо — за что угодно, что могло бы удержать его от позора. — Корвен, прошу тебя… — голос её сорвался, стал почти детским. Но он только резко, с неожиданной силой для человека, едва стоящего на ногах, оттолкнул её. Латиша отступила назад, задела столик, и на миг показалось, что она упадёт. В этот момент в павильон вошёл Северус. Он остановился у порога, взгляд его метнулся от Гермионы — растерянной и белой как мел, — к Корвену, шатавшемуся посредине комнаты, и, наконец, к Латише, стоявшей с перекошенным, оскорблённым лицом. Северус без слов понял, что произошло. — Я даже отсюда чувствую, что он под действием афродизиака. Вы что… дали ему лошадиную дозу? — произнёс он с упрёком, обращаясь к Латише, но не повышая голоса. — Он же еле на ногах стоит. Латиша, схватившаяся теперь за бок стола, вспыхнула — от злости и от уязвлённого самолюбия. Она раскрыла рот, собираясь возразить — как всегда резко, презрительно, — но именно в этот момент раздался тяжёлый, громовой голос: — Что здесь происходит?! В павильон вошёл лорд Принц. Он шагнул внутрь так, будто входил к провинившимся слугам: трость в руке, брови сведены, взгляд тяжел и зорок. Он увидел, как Северус подхватывает Корвена за плечи, а Латиша с другой стороны пытается удержать мужа, который всё более терял контроль над собой. — Что с ним? — резко спросил старик. И вот тогда Латиша, словно найдя спасение — не истину, но путь к оправданию, — вскрикнула: — Это она! Она во всём виновата! — и её вытянутая рука с обвиняющим жестом указывала прямо на Гермиону. — Что за чушь ты несёшь? — сердито бросил Северус. Но Латиша уже не слышала никого. Теперь, когда ей угрожало разоблачение, она играла свою роль до конца, как умела — отчаянно, яростно, с той самой напыщенной трагичностью, что когда-то заставляла гостей восхищённо смотреть на неё во время придворных празднеств. — Это мерзавка подсыпала моему мужу афродизиак, чтобы соблазнить его! — кричала Латиша. — Она так и не смогла смириться с тем, что он отверг её! Вот и прибегла к этому низкому, постыдному методу! Гермиона не двинулась. Только пальцы её слегка сжались, и это было единственным признаком того, что слова Латиши достигли цели. Северус уже собирался ответить, но Латиша вдруг резко схватила свою служанку и силой вытолкнула её вперёд. — Гуннильда во всём мне созналась! Гермиона послала её в лавку Слагхорна, чтобы купить там афродизиак. Травник может всё подтвердить. Служанка побледнела, будто у неё под ногами разошлась земля. Она упала на колени перед лордом Принцем, прижав руки к полу. — Господин… я… — голос её дрожал. — Это правда?! — рявкнул лорд Принц. — Говори! Девушка посмотрела на Латишу — взгляд этот был не мольбой, не просьбой о пощаде, а взглядом загнанного существа, вынужденного выбрать между двумя страхами. И под тяжестью этого взгляда Латиши, холодного и беспощадного, она прошептала: — Да… она послала меня… Северус побледнел. Он уже открыл рот — ярость его была столь сильна, что он едва не сорвался на крик. Но прежде, чем он заговорил, Гермиона шагнула вперёд. — Это правда, — сказала она тихо, почти мирно. Северус остолбенел. Лорд Принц шумно выдохнул — так, будто услышал наконец то, что хотел услышать, хотя сам ещё не знал, какую именно истину он желал. Латиша от неожиданности даже качнулась — так сильно её потрясла готовность Гермионы признать то, чего она вовсе не совершала. Даже Корвен, хоть и едва держался на ногах, поднял голову, будто в его помутнённом сознании мелькнуло понимание, что речь идёт о нём. Гермиона стояла спокойно, хотя по глазам было видно — решение далось ей непросто. Но в её лице, как всегда, в минуты настоящей опасности, появлялась удивительная мягкость, которая делала её одновременно и сильной, и милосердной. — Я действительно посылала Гуннильду за афродизиаком, — продолжала она. — Однако я хотела соблазнить вовсе не господина Корвена… Повисла тишина — глухая, тяжёлая, как и та, что часто возникает в семье, когда истина открывается неожиданно для всех. — А своего мужа. Гермиона продолжала очень спокойно, будто говорила не в окружении судящих её людей, а где-то вдалеке, только с собой: — Видите ли, в последние недели Северус проводил ночи в своём кабинете. Я чувствовала себя одинокой. И подумала, что могу вернуть нашу близость. Я велела служанке добавить средство в вино, но, видимо, бутылки перепутали на кухне. Мне очень жаль. Господин, прошу вас, если кого и следует наказать, то только меня. Старый лорд фыркнул, и этот звук был настолько резким, что на мгновение казалось, будто вся комната содрогнулась: — Вот уж верно говорят: у кривой ветки — и тень кривая. Он молчал, слегка нахмурившись, будто собираясь с мыслями, а затем, словно сдерживая старую привычку наставлять, добавил: — Перепишешь десять раз сутры о женской благодетельности. — Да, господин, — покорно ответила Гермиона, склоняя голову, и в её голосе слышалось одновременно послушание и спокойная готовность к любой задаче, какой бы нелёгкой она ни была. Старый лорд обернулся к Северусу, и его взгляд, острый, как нож, заставил того напрячься: — А ты… — предупредительно сказал он, — лучше следи за своей женой. Раз всё разъяснилось, нечего тут всем толпиться. Он повернулся, опираясь на трость, и направился к выходу. За ним, словно тень, последовали служанки. Латиша же, кажется, утратила способность дышать. В её глазах, полных злости и обиды, мелькнуло что-то почти жалкое — как будто Гермиона, приняв вину, выдернула у неё из рук оружие, которым она надеялась защититься. Она поджала губы и удалилась с высоко поднятой головой, совершенно равнодушная к состоянию Корвена.

***

Северус сидел напротив и наблюдал за тем, как Гермиона аккуратно переписывала сутры. Наблюдал с тем сдержанным, тяжёлым вниманием, которое будто обволакивало всю комнату. Он не спешил говорить; он никогда не спешил — но сейчас в его молчании была едва заметная пытка, как будто он пытался угадать, что скрыто за этой подчёркнутой покорностью. — Скажите, — произнёс он наконец тихо, но с тем властным оттенком, от которого не отвертеться, — почему вы приняли вину на себя? Гермиона подняла глаза, и в них мелькнуло что-то одновременно гордое и осторожное. — Если бы я начала оправдываться, — сказала она спокойно, почти деловито, — всё стало бы только хуже. В отличие от Латиши, я нежеланная невестка в этом доме. Я дочь главы клана, с которым семья Принц ведёт непрекращающуюся вражду уже не одно десятилетие. Даже если бы я сказала правду, мне всё равно не поверили бы. Поэтому мне не оставалось ничего, кроме как перевернуть ситуацию в свою пользу. Северус улыбнулся — едва заметно, но с той тёплой искоркой, что появлялась только в моменты, когда он признавал чужой ум и хитрость. — Вы очень коварны, — сказал он тихо, почти с восхищением. Гермиона робко улыбнулась в ответ: — Приму это как комплимент. Но тут в её глазах пробежала тень опасения, и она опустила взгляд, словно боясь выдать себя. — Однако Латиша так просто это не оставит, — сказала она осторожно, с ноткой усталости человека, который слишком многое успел понять за слишком короткое время. — Её гордость слишком сильно задета. — Она подставила Гуннильду. Теперь все слуги в доме знают, что она за человек. И вряд ли теперь кто-нибудь будет служить ей верой и правдой, — прокомментировал Северус с удивительной точностью. Гермиона кивнула, не отводя взгляда, словно подтверждая, что она учла каждый ход в этом невидимом шахматном поле. — И всё же… — она на мгновение остановилась, будто собираясь с духом. — У меня есть к вам просьба. Северус медленно повернул голову. Теперь он смотрел на неё пристально, как смотрят на человека, который внезапно нарушил привычный порядок вещей. — Через неделю будет фестиваль в честь урожая, — сказала она, её глаза блестели так открыто и честно, что это, казалось, вывело его из равновесия больше любых слов. — Я хотела бы… чтобы вы пошли со мной. Тишина снова опустилась на комнату. Северус молчал, оценивая её слова, её прямоту, её стратегию. Ему нравилась эта комбинация решительности и расчётливости, холодной логики и мягкой женской грации. Он видел, что в этой девушке было гораздо больше, чем простая послушная жена. И именно это, тихо, почти незаметно, разжигало в нём редкое чувство доверия и… восхищения. — Хорошо, — сказал он наконец сдержанно. — Я пойду. Гермиона слегка кивнула, едва заметно улыбнувшись. В её глазах заискрилась лёгкая, едва уловимая радость — радость того, кто ощутил, что рядом есть союзник, который способен понять и поддержать. Комната оставалась тихой, но тишина теперь уже не давила, а словно обещала, что впереди ещё многое предстоит, и что этот союз, столь хрупкий, может оказаться прочнее, чем кто-либо мог предположить.