Часть 8. Праздник, омрачённый тенью

Старый лорд Принц вошёл в свои покои медленно, будто каждый шаг давался ему с усилием не только телесным, но и душевным. Казалось, события прошедшего часа тянули его за плечи невидимыми тяжёлыми руками. В комнате было полутемно; лишь лампа под зелёным колпаком бросала тусклый круг света на низкий столик, а за перегородкой слышался сдержанный шум топочущих ног — Филч возился, ожидая своего господина. — Помоги мне, — хрипло сказал старый лорд, снимая шёлковый верхний халат и передавая его слуге. Филч, согнувшись почти вдвое, принял халат с таким почтением, будто держал в руках древнюю реликвию, и принялся осторожно освобождать лорда от тяжелой одежды. Старик стоял неподвижно, мрачный, погружённый в свои мысли. — Да-а… — протянул он задумчиво, как бы продолжая разговор, начатый не с кем-то, а с самим собой. — Эта девица… из клана Серебряного Журавля… хитра… хитра, нечего сказать. Он крякнул, опираясь одной рукой на резной столик, другой на плечо Филча. — Я гляжу на неё — тихая, покорная, слова лишнего не скажет… а под этим, Филч… — он слегка повернул голову к слуге, и глаза его блеснули усталыми искрами. — Под этим — ум холодной, расчётливой женщины. Такой, что и самый опытный мужчина иной раз не распознает. Филч ничего не ответил, лишь почтительно склонил голову, поправляя складку на рубахе лорда. — Северус… мальчишка ещё, — продолжал старик, словно оправдываясь перед самим собой. — Неглуп, нет. Но что толку в уме, когда речь о женщине? Они ведь… — он поморщился, словно от острой боли в ноге, — такие, что в три шага обойдут любого, кто станет им поперёк, и ты и глазом не успеешь моргнуть. Слуга подал ему тёплую накидку. Лорд Принц медленно сел на низкую кушетку, устало разминая пальцами колено. — Она уже успела его околдовать. Я видел, как он на неё смотрит. Филч тихо кашлянул, принимая на себя бессрочную роль немого свидетеля размышлений хозяина. — Нельзя допустить, чтобы она забеременела первой, — сказал старик резко, так, что рука его вдруг сжалась в кулак. — Нельзя допустить, чтобы она вообще забеременела. Понимаешь? Нельзя! — он замолчал, отдышался и добавил глухо: — Слишком много будет поставлено на карту. Моё здоровье всё хуже… Если она станет главной госпожой, влияние клана Серебряного журавля только усилится… Старик закашлялся, и Филч помог ему прилечь. — Ты… — тихо, но твёрдо сказал лорд Принц. — Ты проследишь за тем, чтобы ей каждое утро в чай добавляли травяной сбор. Тот самый… который дают девицам в домах увеселения. Ты знаешь, какой. Филч молча поклонился, но в его лице не дрогнул ни один мускул — он служил лорду слишком много лет, чтобы позволить себе показать удивление или сомнение. — Да, господин, — сказал он, как будто эта просьба была такой же обычной, как принести тёплую воду для умывания. — И чтобы никто… никто не узнал, — добавил старик, прикрыв глаза. Он замолчал, закрыв глаза, и лицо его будто вытянулось, осунулось, и стало ещё старше и жёстче. Так, с этой твёрдой, холодной решимостью, он и лежал, пока Филч, склонив голову, тихими шагами удалялся, оставляя господина наедине с мыслями о семье, долге и той неумолимой логике рода, которая оправдывала любые средства ради сохранения власти.

***

Филч несколько дней подряд исполнял приказ старого лорда с той неловкой настойчивостью, с какой люди его возраста обычно пытаются доказать свою ещё нужную и незаменимую службу. Он вставал до рассвета, спускался на кухню, где пахло мокрым деревом, холодным жиром и зольной трухой, и каждый раз терпел одно и то же поражение: Минерва. Минерва стояла у ворот кухни, как часовой у военного лагеря. Она не позволяла никому, кроме себя, прикасаться к тому, что предназначалось молодой госпоже. Даже старые поварихи, долгие годы кормившие весь дом, вздыхали с уважением, глядя, как высокая, худощавая женщина сама наливает чай, пробует каждый глоток, проверяет каждое блюдо. В её глазах была суровая преданность, такая, какой редко добивались даже самые строгие господа. Филч стоял в дверях, сжимая мешочек в рукаве халата, и понимал: поручение лорда невыполнимо. Мало того — каждый новый день его неудачи делал старика всё раздражительнее. А раздражение старого лорда Принца всегда оборачивалось чьей-то бедой. На пятый день, мучимый тяжёлой ответственностью и страхом перед старым хозяином, Филч решился на иной путь. Он направился в глубины кухни — туда, где пахло влажными тряпками, прогорклым маслом и холодным мылом. Там, на низком табурете, согнувшись так, что казалось, она уменьшилась вдвое, сидела Гуннильда. С побледневшими губами, с припухшими следами от ударов на руках, она молча мыла тяжёлые кастрюли, погружённая в своё безрадостное занятие. Филч подошёл к ней уверенной, сухой, властной походкой. — Встань, — сказал он, не повышая голоса. Гуннильда вздрогнула, поднялась, опираясь на край стола — ноги всё ещё плохо слушались её. — Слушай внимательно, — тихо произнёс Филч, расстёгивая мешочек у себя за пазухой. — Будешь добавлять это в утренний чай молодой госпоже Гермионе. Поняла? — Что это? Яд? — прохрипела она, испуганно. — Умом что ли тронулась? — сердито зашипел Филч. — Если госпожа здесь умрёт, клан Серебряного журавля нам всем глотки перережет. Это травяной сбор… вызывающий бесплодие. Он вложил мешочек в дрожащую ладонь Гуннильды. — Это приказ самого лорда. Оплошаешь — снова побьют, — добавил он, с тем холодным равнодушием, которое в его голосе звучало чаще, чем угрозой. Филч был твёрдо убеждён, что после позорной сцены, в которой Гуннильда была наказана из-за Гермионы, у девчонки не могло остаться ничего, кроме ненависти к молодой госпоже. И потому поручение не казалось ему рискованным. Однако Филч не знал, что в сердце служанки уже давно кипела совсем иная ненависть. Не к Гермионе, тихой и справедливой, которая первой бросилась её защищать в тот страшный вечер. А к Латише — той, кому Гуннильда служила слепо и преданно, и кто одним словом, одной фальшивой слезой обрёк её на публичное унижение. Гуннильда стояла молча, но в её глазах вспыхнуло что-то тёмное, острое — обида, которая, будучи достаточно глубокой, легко превращается в коварство. — Да, господин Филч, — тихо произнесла она, опуская голову и пряча глаза. Но когда он ушёл, оставив её одну среди кастрюль и туманного кухонного пара, Гуннильда села обратно на табурет и долго сидела неподвижно, сжимая мешочек в кулаке. В её голове медленно, но уверенно складывался план — простой, почти детский в своей прямолинейности, но оттого ещё более страшный. «Пусть она… — подумала Гуннильда, и лицо её исказилось в горькой усмешке. — Пусть и она хлебнёт того, что дала мне». На следующее утро на кухне стояли два чайника. Один — небольшой, с едва заметной царапиной на крышке — был предназначен для молодой госпожи Гермионы. Второй — более роскошный, с оплетённой серебром ручкой — всегда отправлялся в покои Латиши. Гуннильда подождала, пока Минерва унесёт Гермионе завтрак, и быстрым, ловким движением пересыпала содержимое маленького мешочка в чайник с серебряной ручкой. Руки её дрожали — не от страха, от волнения. То, что она делала, казалось ей почти справедливым.

***

Вечер опускался на город мягко, будто усталый шёлковый платок, который хозяйка небрежно бросила на раскалённый за день камень. Праздник урожая жил своей неторопливой, сладко растянутой жизнью. В узких улочках толклись люди, повсюду блестели огни бумажных фонарей, и от каждого торгового лотка тянуло новым запахом: жареных каштанов, пряного рисового вина, расплавленного сахара, свежей лапши. Гермиона впервые держала Северуса под руку. Он шёл прямо, не ускоряя шага и не замедляя его, будто пребывал в каком-то своём, только ему понятном спокойствии, но Гермиона видела боковым зрением, как чуть натянуты у него скулы. — Как здесь… живо, — произнесла она наконец, тихо, с тем удивлением, которое бывает у человека, только что увидевшего море. — Шумно, — отозвался Северус, но голос его был мягче, чем он хотел. Они прошли мимо лавки, где продавец ловко сворачивал в пальцах карамельные нити — тонкие, как паутина на рассвете. С другой стороны старуха расставляла лотки с подслащёнными каштанами и сушёными сливами, напевая что-то негромкое и ласковое. Все вокруг казались странно близкими и добрыми, как бывает только в праздники, когда люди на несколько часов становятся лучше, чем они есть. — Нам нужно взять хотя бы один, — тихо произнёс Северус, указывая на лавку, где на длинных бамбуковых палочках сверкали сахарные петушки, застывшие в янтарном блеске. — Так будет… естественнее. Он сказал это с видом человека, который вынужден говорить о вещах, ему неприятных своей простой обыденностью, — но всё же взял у торговца два длинных леденца. Гермиона заметила, что его пальцы на мгновение коснулись её руки, когда он передавал ей сладость, и странно: от этого невинного прикосновения она почувствовала, как кровь чуть быстрее побежала по жилам. — Благодарю, — произнесла она медленно, стараясь не выдать смущения. Они продолжили путь по улице, где праздничная суета сгущалась. Люди улыбались им, принимали за молодую пару, радуясь их робости, а Гермиона впервые по-настоящему ощутила эту странную игру: всё, что они делали, было притворством — и в то же время каждый их жест отзывался в ней чем-то настоящим. Позади Северуса и Гермионы, которые в этот момент казались двумя людьми, затерянными в гуще мирной, праздничной толпы, шли Корвен и Латиша. Они были заметны уже издали — своей напряжённостью, мрачной походкой, тем тяжёлым, словно отягощённым собственными мыслями, дыханием, которое неизбежно выдаёт людей недовольных и раздражённых. Корвен, видя, как Северус подаёт своей молодой жене леденец, насмешливо фыркнул, ухмыльнулся так, что выражение лица стало неприятно-сардоническим. — Только посмотрите на них, — проговорил он тем голосом, которым обычно произносят что-то бесспорно отвратительное. — Точно два голубка.… Как трогательно. Латиша, всё ещё не до конца оправившаяся от того унижения, которому он подверг её в прошлый раз, медленно повернула голову к Корвену и, чуть прищурив глаза, произнесла с холодноватой вежливостью: — На вас посмотреть, так можно подумать, будто вы ревнуете. Корвен едва не споткнулся от её слов. — Ревную? Я?! — воскликнул он так, что двое прохожих удивлённо обернулись. Корвен сразу понизил голос, губы его скривились. — Да она мне абсолютно безразлична. Он говорил так, словно отмахивался от назойливой мухи — но глаза его, тёмные и глубоко посаженные, нервно блестели. — Меня просто выводит из себя даже мысль о том, что Северус может быть счастлив, — продолжал он с тем странным жаром, что бывает у людей, тайно одержимых одной идеей. — Можете ли вы представить, Латиша, что значило для меня всю жизнь отвечать за чужие ошибки? За позор, который принесло нашей семье одно только его существование. Надо мной потешались в школе, с моим мнением не считаются во дворце. Даже военные заслуги отца не смогли смыть ту грязь, что навесила на нас его мать. Так почему же он должен наслаждаться жизнью? Нет уж. Пока я жив, он не будет знать покоя. Латиша, слушавшая его внимательно и с тем особым напряжённым любопытством, с каким прислушиваются к чужой душевной язве, нахмурилась. — Так вы не влюблены в неё? — спросила она, и в её голосе было неподдельное удивление. Корвен рассмеялся коротко и неприятно. — Влюблён? Вот уж нет, — сказал он, бросив небрежный взгляд на пару впереди. — Она всего лишь залог. Понимаете? Залог, который нам прислал клан Серебряного журавля, чтобы поддержать мир между семьями. Не более того. Он продолжал смотреть на фигуру Гермионы впереди. И хотя он утверждал, что она ему безразлична, взгляд его задержался на ней на секунду дольше, чем подобало. — Хотя если она одумается и приползёт ко мне на коленях… — он слегка наклонил голову, и уголки его губ дернулись в хищной улыбке, — возможно, я найду ей применение. В качестве наложницы. Латиша побледнела — не от страха, а от оскорблённой гордости. — Я не потерплю её, Корвен, — сказала она глухо. — Милая, — произнёс он, беззвучно смеясь, — что вы так переживаете? Рано или поздно вы всё равно станете старшей госпожой. Можете быть уверены — дедушка об этом позаботится. Латиша отвела взгляд, но голос её прозвучал резко: — Если только эта девчонка не родит наследника раньше меня. — Ах, значит дело в этом, — произнёс Корвен с видом человека, для которого сюжет, прежде казавшийся запутанным, вдруг обрёл ясность. — Тогда… вам нужно просто лучше стараться. Латиша резко повернула голову, глаза её сверкнули. — Я стараюсь! Это вас никогда нет дома. Корвен медленно, почти демонстративно выпрямился. — Что ж, — произнёс он, оглядывая праздничную толпу, — сегодня я свободен. Он произнёс эти слова — небрежные, почти вызывающие, но сказанные тоном человека, уверенного в собственном превосходстве, — и неторопливо протянул Латише руку. Локоть его был подан с той выверенной галантностью, какая бывает у мужчин, слишком часто добивавшихся своего через улыбку, а не через честный труд. Его губы тронуло знакомое движение — лукавая, дерзкая улыбка, когда-то пленившая Латишу, ещё юную, доверчивую, не знавшую ни хитростей, ни обид. Эта улыбка была оружием — и она снова попала прямо в цель. Латиша вскинула глаза. В её взгляде на миг мелькнуло нечто похожее на прежнее восхищение, смешанное с ядовитой решимостью. Она медленно, будто торгуясь сама с собой, вложила ладонь в его согнутую руку — жест не жены, а союзницы, принимающей условия опасного договора. И вот они уже шли рядом — шаг в шаг, точно двое заговорщиков, вдохновлённых одной мыслью, одним холодным расчётом. Их фигуры, такие стройные и изящные, по-своему гармонировали: словно два клинка, одинаково красиво отполированные, но направленные друг против друга, если воля судьбы слегка изменит угол удара. Толпа сгущалась. Продавцы выкрикивали названия сладостей с той особой торжественностью, с которой в иных местах объявляют выступление фокусников. На деревянных столиках лежали круглые пирожки с символами удачи. Дети бегали, тряся фонариками-рыбками, отбрасывающими золотые блики на мостовую. Всё шло удивительно мирно — до того момента, пока из толпы не донеслось: — Да это же старина Снивеллус! Вот уж кого я не думал встретить на празднике! Гермиона почувствовала, как Северус мгновенно напрягся, словно струна, и в ту же секунду трое молодых людей вынырнули из людской массы. Северус тотчас же узнал их. Сириус вёл себя так, будто праздник принадлежал ему самому; Люпин улыбался вежливо, но снисходительно; Петтигрю суетился сзади, цепляясь взглядом за друзей. — Только поглядите, как он мрачнеет! — протянул Сириус, осматривая Северуса с головы до ног. — Сейчас фонари погаснут, если он так и будет смотреть. Смеялись они легко, слишком легко для людей, привыкших чувствовать себя хозяевами положения. Гермиона поняла сразу: эти люди привыкли унижать Северуса так же непринуждённо, как другие дуют на горячий чай. — А кто это у тебя? — Сириус наконец заметил Гермиону и, прищурившись, склонил голову набок. — Какая прелесть. Неужто… — он сделал вид, что задумался, — одна из… местных куртизанок? Снивеллус, дружище, да ты решил развеяться! Гермиона резко подняла голову. От возмущения ей стало трудно дышать — но голос прозвучал ровно, твёрдо: — Я не куртизанка. Я его жена. Молодые люди мгновенно замолкли, словно не веря в услышанное. — Жена… — повторил Люпин удивлённо. Сириус свистнул, вскинув брови. — Да её, должно быть, заставили, — сказал он. — Добровольно на такое никто не пойдёт. Но прежде чем Гермиона успела ответить, из толпы раздался негодующий женский голос: — Вы опять за своё? Толпа инстинктивно расступилась, и Гермиона увидела девушку — светлую, рыжеволосую, с живыми, сердитыми зелёными глазами. Она шагала быстро, властно, как человек, привыкший вразумлять этих молодых людей не один год. Следом за ней семенил Джеймс. — Ну что вы никак не успокоитесь? — бросила она друзьям, и в её голосе звучало настолько искреннее недовольство, что Сириус и Петтигрю инстинктивно выпрямились. Сириус попытался что-то сказать, но Лили, не дожидаясь объяснений, схватила его за ухо и потянула вниз так ловко и уверенно, как будто делала это всю жизнь. — Ай! Лили! — простонал он, пытаясь сохранить хоть тень достоинства. — Послушай, мы же просто шутили! Немного веселья, вот и всё! Никто ничего такого… — Веселья? — Лили подняла бровь. — Интересно, кто именно здесь веселится? Сириус попытался улыбнуться, но под её хваткой выглядел скорее как школьник, застигнутый за хулиганством. Люпин деликатно отвёл взгляд, словно стыдясь за всех сразу. Лили наконец отпустила Сириуса и повернулась к Гермионе. И сразу её лицо — ещё секунду назад суровое — смягчилось. Она шагнула ближе, тепло, почти по-дружески коснувшись руки Гермионы. — Простите их, — сказала Лили мягко, чуть склонив голову. — Они всегда такие, когда собираются вместе… Совсем забывают, что окружающим может быть неприятно. Джеймс, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу; по его неловкому виду было ясно — всё происходящее поставило его в самое неприятное положение. Гермиона, глубоко возмущённая и всё же стараясь держаться с достоинством, слегка поклонилась в ответ. Но она чувствовала — внутри неё всё ещё кипела обида за Северуса, и эта обида была, как ни странно, сильнее той, что причинили ей. А Северус стоял, словно не зная, куда девать руки, куда смотреть, что сказать. И всё же — в какой-то короткий момент — Гермиона уловила в его взгляде раздражение, такой стыдливый отклик на её защиту, что сердце её невольно сжалось. Он явно не хотел, чтобы Лили в очередной раз стала свидетелем его унижений. — Пойдём, — глухо произнёс он Гермионе. Он сказал это так, будто отрывая себя от какого-то особенно тяжёлого, вязкого места; будто вся эта толпа, светлая и гомонящая, вдруг стала для него слишком яркой, слишком чужой. И Гермиона увидела, что что бы ни случилось — праздник, казавшийся таким простым и радостным, был для него испорчен окончательно. Они пошли в сторону, где шум уже начинал рассеиваться, уступая место пустым улочкам, и толпа, словно почувствовав их настроение, постепенно выпускала их из своих тесных, пахнущих жареными орехами и свежей мукой объятий. Гермиона шла рядом, не решаясь нарушить тишину. Она чувствовала: каждое слово сейчас может задеть нервы, натянутые до предела. Северус молчал, шагал быстро, почти раздражённо, как человек, который стремится уйти не столько от людей, сколько от чего-то внутри себя. Его движения были угловаты, чуть резки, и Гермионе казалось, что он готов сорваться на первое попавшееся слово. — Я… — начала было она, но он мгновенно вскинул голову. — Не надо, — сказал он тихо, но с тем твёрдым оттенком, который не оставлял места продолжению. Они остановились у небольшой ограды, отделявшей ярмарочную площадь от старого, забытого сквера. Трава там была помята, лавки — перекошены от времени; но именно эта заброшенность, казалось, и привлекла Северуса, — словно он искал место, которое не отражало бы чужой веселости, не напоминало бы о людях, перед которыми он вновь оказался в положении мальчишки, над которым смеются. Некоторое время они стояли молча. Атмосфера праздника — музыка, смех, звон медных колокольчиков — слышалась всё ещё, но теперь словно издалека, как будто принадлежала другой жизни, не имеющей никакого отношения к ним. — Мне жаль, что вам пришлось всё это выслушивать, — вдруг произнёс Северус с тихой, но жёсткой горечью. — Больше этого не повторится. Слова были не грубые, но настолько пропитанные стыдом и уязвлённостью, что Гермиона почувствовала, как он словно закрывает перед ней дверь, запирает сердце изнутри, чтобы никто — даже она — не был свидетелем того, что причиняет ему боль. — Они всего лишь городские повесы, — мягко сказала Гермиона. — Нет смысла принимать их слова близко к сердцу. Он вздрогнул так, будто эти слова потревожили в нём что-то неожиданное. Он не обернулся, но его плечи чуть опустились — не в знак поражения, но словно под тяжестью непрошенного, но нужного понимания. — Я знаю, — сказал он наконец. — И всё же… Вы дочь главы клана. Вы не подверглись бы подобным унижениям, если бы вышли замуж за Корвена. — Я рада, что не вышла за него, — поспешно ответила Гермиона, но смутилась от пристального взгляда Северуса. Он сел на старую деревянную скамью, и Гермиона присела рядом, не слишком близко, но ровно настолько, чтобы он мог почувствовать её присутствие, а не давление. Какое-то время они молчали, слушая далёкий шум ярмарки — уже чужой, уже ненужный. — По законам столицы, — сказал он негромко, — если за два года в браке нет детей, мужчина имеет право подать на развод. Гермиона посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых теперь не было ни прежней уверенности, ни возмущения — только немой вопрос и нарастающее, холодное недоумение. Казалось, слова, сказанные им, задержались в воздухе между ними как тонкая, но непреодолимая завеса. — Зачем… вы мне это говорите? — спросила она, и в голос её невольно проскользнул тот тихий трепет, с которым молодая женщина впервые сталкивается с чужой, неожиданной правдой, разрушившей её представление о другом. Северус поднял на неё взгляд — тяжёлый, усталый, словно он уже сотни раз переживал этот разговор в уме и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. — Потому что я знаю, — сказал он тихо, — что рядом со мной в вашей жизни не будет ни покоя, ни уважения. Сейчас вы… — он чуть приподнял плечи, будто признавая, что слова эти для него неприятны, — возможно, чувствуете ко мне жалость. Сочувствие. Сейчас вам кажется, что ваша жертва имеет смысл, что люди ещё помнят, ради чего вы сделали этот шаг. Он отвёл глаза в сторону ярмарочной площади, откуда доносился звонкий смех и музыка; однако выражение его лица говорило о том, что эти звуки были ему столь же далеки, как и сама мысль о празднике. — Но пройдёт время, — продолжил он, — и всё это забудется. Никто уже не вспомнит, какой ценой дался мир. Они будут помнить лишь то, что вы вышли замуж за сына безродного торговца. И тогда… — его губы чуть дрогнули, — тогда вы возненавидите меня. Горько и неизбежно. За то, кем мне пришлось родиться. За то, что вас связали со мной. Он помолчал, и его последующие слова прозвучали с той сдержанной решимостью, какая бывает у людей, которые сами себе вынесли приговор. — Поэтому… если представится возможность уйти… уходите, не колеблясь. И живите счастливо. Он замолчал. И это молчание было таким же мучительным, как признание. Гермиона смотрела на Северуса: тёмные волосы на лбу, резкая линия скул, взгляд, устремлённый куда-то в глубину вечернего воздуха — и впервые ей пришло в голову, что вся эта его суровость, эта кованая внешняя холодность были не природой, не выбором, а всего лишь бронёй, которую ему приходилось носить слишком долго. — Праздник, кажется, для нас сегодня закончился, — сказал он уже значительно тише. — Давайте вернёмся домой.