Часть 9. Когда фонари сияли, судьба меняла ход

Гермиона долго не решалась начинать разговор. Вечерний свет, мягко струившийся сквозь резные рамы, казался слишком спокойным для тех слов, что она хранила в сердце. Минерва, расставляя на столе чашки для ночного настоя, обернулась — взгляд её, сухой и строгий, сразу уловил в лице молодой госпожи какую-то скрытую встревоженность. — Что-то случилось, госпожа? — спросила она. — Минерва… — начала Гермиона, садясь, как садятся люди, решившиеся наконец высказать давно мучившую мысль. — Сегодня на рынке… Северус сказал мне одну вещь. Минерва подняла голову. Морщины у глаз её дрогнули. — Неужели он вам так и сказал? — сдавленным голосом произнесла она, когда Гермиона закончила. Гермиона кивнула — едва заметно, но с какой-то внутренней правдивостью, которая не оставляла места сомнению. Однако кормилица, выслушав, не разделила её тихого, странного умиротворения. — Вы не должны на это соглашаться, госпожа, — резко сказала Минерва, внезапно став старше и строже. — Что вы говорите! Участь разведённой женщины — незавидная участь, хуже которой трудно и пожелать. И вы сами, своими руками, хотите направить себя на этот путь? Гермиона попробовала возразить: — Он хотел только избавить меня… Но Минерва перебила её так горячо, как редко позволяла себе: — Избавить! — воскликнула она, и в этом восклицании слышалась и обида, и горечь, которую только старые слуги, прожившие жизнь среди семейных бурь, умеют копить годами. — Посмотрите вокруг, госпожа. Взгляните хотя бы на его мать. Видите ли вы, что значит жить женщине без мужа, без защиты, без имени? Она лишена положения не только в обществе — в собственной семье! С нею говорят, как с тенью, которой место в углу. Да даже к дворовой собаке здесь относятся лучше, чем к ней… и вы хотите себе той же участи? Голос её дрогнул, и она внезапно схватилась рукой за грудь — не театрально, а так, как хватаются, когда боль приходит внезапно и берёт за сердце живой рукой. Гермиона встрепенулась, вскочила. — Минерва! — сказала она испуганно, подбегая. — Минерва, пожалуйста, присядь… Но кормилица отмахнулась, словно боялась показать слабость. — Ничего… всё пройдёт… — прошептала она, но дыхание её осталось неглубоким и частым. — Только не говорите так больше, госпожа… не думайте так… Я видела слишком много жизней, поломанных этими разводами… слишком много женщин, отданных на милость судьбе… Вы добрая, госпожа… Но доброта — плохой советчик, когда речь идёт о вашей чести. Она выпрямилась с трудом и посмотрела на Гермиону так пристально, будто хотела разглядеть в ней что-то, что ещё не проявилось. — Не губите себя, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не слушайте вы этих благородных порывов. Мужчины легко говорят о жертве… особенно о чужой. Гермиона опустила глаза, чувствуя странную смесь благодарности, стыда и непонятного ей самой упрямства. Позже она долго лежала, глядя в темноту, которая казалась гуще обычного — тягучей, недвижной, словно сама ночь прислушивалась к её мыслям. Слова Северуса звучали у неё в голове тихо, почти ласково, как отголосок далёкой мелодии: «Если представится возможность уйти… уходите, не колеблясь». И рядом, словно другой голос, суровый, тревожный — голос Минервы: «Не губите себя… участь разведённой женщины — хуже изгнания.» Она переворачивалась с боку на бок, укрывалась плотнее, но в груди стояло странное чувство — не страх и не смятение, а что-то близкое к тому, как бывает после непонятного сна. «Почему он так сказал? — думала она, прижимая ладони к холодной простыне. — Он хочет защитить меня… или избавиться?» Ответов не было. И в этой тишине, когда дом давно погрузился в сон, Гермиона вдруг поняла, что в первый раз за всё время чувствует себя по-настоящему одинокой в этом огромном, чужом доме. И от этого одиночества ей было не страшно, но горько.

***

Старый лорд Принц сидел у низкого стола, устланного шёлковым покрывалом, и медленно перекладывал из одной шкатулки в другую старинные фамильные печати. Движения его были неторопливы, почти задумчивы; казалось, что он греет руки не над холодным металлом, а над воспоминаниями о тех временах, когда имя Принц звучало громче и весомее. Когда дверь тихо скрипнула и в покои просунулся Филч—вечно согбенный, узкий фигурой, но сегодня с выражением почти торжественным, — старик поднял голову. — Ну? — спросил он, не терпя долгих вступлений. — Как обстоят дела? Филч приблизился на несколько шагов и, поклонившись, произнёс с тем особым почтением, с каким слуги сообщают хозяину желанные новости: — Господин… как вы и велели, я всё сделал. Более того… я проследил за прачками. Они болтливы, но внимательны. И… — старик выдержал паузу, чтобы придать словам вес, — у молодой госпожи начались месячные. Лорд Принц слегка приподнял брови — движение едва заметное, но выражавшее глубокое удовлетворение. — Значит… не беременна, — медленно произнёс он. — Прекрасно. Чрезвычайно прекрасно. Филч почтительно склонил голову, ожидая новых распоряжений. Настроение лорда заметно оживилось: плечи его расправились, взгляд стал яснее, как будто годы на мгновение отступили. — Хорошо, Филч… очень хорошо. Лорд Принц, размышляя, перевёл взгляд на окно, где вечернее небо уже темнело, и в голосе его появилась почти непривычная мягкость — странно переплетённая с властностью. — А ведь, — сказал он, словно самому себе, — скоро у неё день рождения… Да-да, надо будет как следует отметить это событие. Дом должен показать гостеприимство. Хотя бы его видимость. Он опустил руку, и жест его был усталым, но решительным, как бывает у людей, привыкших управлять судьбами других. — Займись приготовлениями. Всё должно быть как следует. — Будет исполнено, господин, — ответил слуга и, чуть поклонившись, направился к выходу. Оставшись один, лорд Принц всё ещё сидел с тем же выражением тихой, стариковской торжественности, словно одержал незримую победу, ради которой и жил многие годы.

***

Во дворе поместья с самого утра царило оживление. Слуги сновали, переговариваясь вполголоса, складывали в аккуратные ряды изящные коробки и громоздкие тюки — одни покрытые позолоченной бумагой, другие перевязанные ленточками такого блеска, какого в поместье Принцев давно уже не видели. Подарки прибывали один за другим: от родителей Гермионы, от её родни, даже от дальних знакомых. Минерва ходила между рядами с тем особым достоинством, которое появляется у человека, чувствующего за собой ответственность. Она неторопливо, но уверенно указывала, куда поставить ящик, где положить шёлковую обёртку, кого послать за ещё одним столом. — Это — ставьте под навес. А это — не уроните, не смейте трясти, там фарфор! Латиша, стоявшая поблизости, рассматривала всё с любопытством, смешанным с плохо скрытой завистью. Временами она прикасалась ладонью к какой-нибудь коробке, потрясённо выдыхая: — Господи… сколько всего. Это всё… для неё? Минерва бросала на неё выразительные взгляды, но не одёргивала — день был праздничный, и Латише, казалось, позволялось чуть больше обычного. Северус прошёл мимо двора молча, лишь бросив быстрый, равнодушный взгляд на кипу красочных коробок. Ни роскошь, ни оживление, ни перешёптывания слуг не тронули его. Если что и отразилось в его лице, то только некоторая тень — утомление или, может быть, холодное неприятие всего происходящего. Он поднялся по ступеням в дом, прошёл коридором и постучал в дверь материнских покоев. Эйлин, сидевшая у окна над какой-то мелкой работой, сразу подняла голову. Окна её комнаты выходили на сад, и солнечный свет, падая на её лицо, подчёркивал его бледность и тяжёлую, неизжитую задумчивость. — Северус, — сказала она, отложив нитку. — Что там за суета во дворе? — Идут приготовления ко дню рождения Гермионы, — ответил он коротко. — Ах, вот оно что, — тихо произнесла Эйлин, и на лице её мелькнула та особая мягкая улыбка, какая появляется у пожилых женщин, когда речь заходит о молодых. Она немного повернулась, чтобы лучше видеть сына. — Конечно, конечно. День рождения молодой госпожи… Как же быстро проходит время. Она смотрела на сына с нежной задумчивостью, чуть поджав пальцами край полотнища, будто это придавало её словам особую ясность. — Ты, должно быть, тоже что-то приготовил? Он остановился возле стола, держа руки за спиной, и пожал плечами — сухо, с вызовом, но как-то беспомощно. — Что я могу ей подарить? — произнёс он, словно стараясь говорить равнодушно, но в голосе слышалось то скрытое раздражение, которое бывает у человека, заранее уверенного в своём поражении. — Какой смысл в моём подарке? Любое моё подношение потеряется среди того блеска, что ей прислали её родители. Эйлин слабо покачала головой. — Ах, Северус… — сказала она тихо. — Ты совсем не знаешь свою жену. Он нахмурился, собираясь что-то возразить, но она подняла руку. — Да, как и всякая молодая женщина, она любит красивые вещи. Кто же их не любит? Но это не то, что тронет её сердце. Она не из тех, кто ищет блеск. — Эйлин наклонилась вперёд, будто желая, чтобы он услышал главное. — Даже самый простой подарок, преподнесённый с вниманием, весит тяжелее золотых слитков. Северус молчал. В его лице появилась нерешительность — редкое, почти юношеское выражение смущённости, которое, однако, быстро сменилось привычной холодностью. — Всё это пустое. Эйлин, видя это, улыбнулась едва заметной, печальной улыбкой. — И всё же… подумай об этом, — сказала она тихо. — Пока не поздно.

***

Утро дня рождения Гермионы выдалось последним ясным осенним днём, словно само Небо пожелало благоволить молодой госпоже. По всему двору поместья Принцев с самого рассвета разносились звуки лёгких шагов слуг: они расставляли столики, развешивали алые ленты-фу, зажигали благовонные палочки в бронзовых курильницах, чьи дымные завитки поднимались ввысь, тонкие и изящные, как танцующие драконы. Под навесом установили высокий стол для даров. На нём разложили шёлковые ткани цвета нефрита, изящные перламутровые гребни, яшмовые подвески, вино, привезённое из далёких провинций, и коробочки с лаком, украшенные золотыми журавлями — всё то, что прислали родители Гермионы. Слуги перешёптывались, глядя на богатство этих даров: ясно было, что клан Серебряного Журавля хотел показать свое могущество, но вместе с тем — и невысказанную нежность к дочери. Минерва, стоявшая во главе всех приготовлений, зорким взглядом следила, чтобы каждая лента висела ровно, каждая ваза стояла так, чтобы отражать свет как следует. Её строгий голос раздавался в саду: — Выше держи ткань… Нет, повесьте фонарь чуть левее… Осторожнее, это подарок старшего господина… Ко времени, когда первые гости должны были появиться, Гермиона вышла в сад в платье цвета весеннего персика. Она кивнула слугам, приветливо, но сдержанно — так, как подобает воспитанной девушке, выросшей в доме учёных и военачальников. И только Северус стоял чуть в стороне. Он появился незаметно, словно тень бамбука, и лишь на мгновение остановил на ней взгляд. В этом взгляде не было ни восхищения, ни смущения — только глубокое, скрытое, тяжёлое раздумье. Ему казалось, что рядом с этим блеском, этими подарками, этими ритуалами его собственное существование — пустая глиняная чашка среди нефритовых сосудов. Когда солнце поднялось над крытыми черепицей павильонами, к воротам поместья один за другим стали подъезжать паланкины и конные гости. Слуги, выстроенные вдоль дорожки, приветствовали их поклонами. В воздухе смешивались запахи благовоний и свежего чая. Первым явился управляющий округа — почтенный господин Дамблдор, чья борода была бела, как снег на горных вершинах. Он шагнул к Гермионе, склонился с достоинством и вручил свёрток в красном шёлке: — Скромный знак почтения к юной госпоже, — произнёс он. Следом подошла супруга главного судьи Нарцисса Малфой с сыном, и каждый принёс подарок: вышитый пояс, и редкую живопись тушью — «Лотос под дождём». Они говорили благопристойно и согласно ритуалу, но Гермиона ощущала за их улыбками скрытое любопытство. Все хотели увидеть, какой окажется молодая невестка в доме Принцев, и достойна ли она тех роскошных даров, что поступили от её семьи. Каждый гость оставлял подарок, каждое вручение сопровождалось поклонами, короткими хвалебными речами и неизменным журчанием музыки гучжэна. Корвен и Латиша вышли, когда большинство даров уже было поднесено. На младшей госпоже было платье цвета янтарного золота, расшитое фениксами; причёска её была украшена четырьмя заколками с нефритовыми листьями — больше, чем позволял традиционный этикет для молодой госпожи. Но сегодня Латиша явно решила напомнить всем, что именно она будущая хозяйка в доме Принцев. Она приблизилась с улыбкой, в которой сверкала обида, скрытая под блеском жемчуга. — Милая сестра, — произнесла она сладко. — Позволь и мне преподнести поздравление. На жест её служанка поднесла длинный резной сундук из красного сандала. Латиша собственноручно открыла крышку — и лёгкий золотистый свет пробежал по лицам присутствующих. Это была старинная гарнитура — ожерелье, серьги и браслеты из цельной яшмы, украшенные тонкой филигранью. Драгоценность явно дороже большинства сегодняшних даров. Гости обменялись взглядами; даже Минерва нахмурилась. — Это семейная реликвия, — сказала Латиша с подчеркнутой теплотой. — Символ благополучия и долголетия. Пусть она принесёт тебе счастье в нашем доме. Слова были правильны, но тон — холоден, как лезвие ножа. Гермиона дала Минерве знак, и та приняла сундук. — Я благодарю тебя за щедрость, сестра, — ответила девушка, мягко и бесстрастно. — Твоя забота трогает меня. Латиша продолжала улыбаться, но в глазах вспыхнула искра раздражения: она ожидала, что Гермиона смутится, почувствует себя должной, будет подавлена. Вместо этого она оставалась невозмутимой. — Как радостно видеть, что мои невестки так хорошо ладят друг с другом! Среди шелеста платьев и мерного перешёптывания гостей вдруг пробежал лёгкий, но ощутимый по рядам слуг трепет. Музыканты на мгновение сбились, затем вновь подхватили мелодию — и в эту мелодию вплёлся сухой постукивающий звук трости о каменные плиты. Старый лорд Принц вошёл в сад так, будто вся его тяжесть — груз лет, упорства и власти — сопровождала каждый его шаг. Его серебристые волосы были аккуратно собраны, а на груди темнела вышитая эмблема рода. Несмотря на слабое здоровье, во взгляде его ещё мерцала та непоколебимая суровость, что некогда заставляла дрожать целые губернии. Слуги склонились почти до земли. Гости поспешили отступить в стороны. Лорд Принц остановился у подножия павильона, откуда Гермиона принимала поздравления. Его глаза медленно скользнули по разноцветным свёрткам и резным сундукам, задержались на яшмовом наборе от Латиши — и что-то едва заметно дрогнуло в его лице. Он обвёл взглядом людей — и, разумеется, всех больше смотрел не на подарки, а на тех, кто их вручал. Но когда его глаза легли на Гермиону, выражение его стало почти благостным, хотя и не лишённым настороженности. — Нашему дому выпало счастье приветствовать новую госпожу, — произнёс он, и голос его прозвучал твёрдо, как удар бронзового гонга. — Пусть этот день станет добрым знаком для рода Принцев. Гости почтительно склонились. Лорд Принц сделал знак — и слуги внесли длинный узкий ларец из чёрного дерева. Под крышкой хранилось зеркало из старинной бронзы, гладкой, словно вода озера в безветренный день. Оно было наследием рода, но далеко не самым ценным. Старик не слишком любил тратить на чужих женщин настоящие семейные сокровища. — Пусть отражение в нём напоминает вам, госпожа, — сказал он неподвижно, — что красота и разум идут рука об руку и лишь в равновесии служат благу дома. Гермиона сама приняла ларец и покорно склонила голову. Но Северус, стоящий позади, заметил, как её взгляд стал на мгновение насторожённым: подарок был скорее предупреждением, чем благосклонностью. Старый лорд обвёл всех взглядом, довольный произведённым впечатлением. — А теперь, — провозгласил он, — начнём праздничное угощение. Слуги развернули ширмы, и сад преобразился: на столах, накрытых шёлковыми скатертями, уже ожидали гостей блюда. Лёгкие паровые облака поднимались над бамбуковыми корзинами, а из медных сосудов поднимался аромат имбиря, оленины и пряного супа. Гости расселись, и именно минута угощения обнажила истинные отношения между людьми куда ярче, чем роскошь подарков. Музыканты заиграли неторопливую мелодию, девушки в лёгких накидках разносили напитки; от тонких чашек поднимался аромат рисового вина с лепестками сливы. Северус был мрачнее обычного. Он ел без аппетита, почти рассеянно, только чтобы занять руки. Он казался человеком, которому тяжело дышать в этом доме, полном взглядов, разговоров, ожиданий. Он почти не поднимал глаз — будто любое движение могло выдать его внутреннюю неприязнь. Гермиона же держалась удивительно уверенно. Она смотрела прямо, говорила ровно, улыбалась спокойно — и оттого казалась старше, мудрее, чем в обычные дни. Будто все эти кулуарные интриги, недобрые взгляды, проступающие сквозь шелка и благовоспитанность, уже не могли её ранить. И это, конечно, не могло ускользнуть от наблюдений хозяина дома. Лорд Принц, наблюдая за ней краем глаза, отметил это с лёгким неудовольствием: слишком быстро она осваивалась. И в глубине его холодных глаз блеснуло то спокойное раздражение, которое всегда предшествует какому-то решению. Гермиона, которая до того вежливо слушала рассыпчатые разговоры гостей, вдруг наклонилась ближе к Минерве. Лёгкое прикосновение к рукаву — почти незаметное, но исполненное настойчивой тревоги — выдало, что мысль её давно уже была не здесь, не среди музыки и фонарей. — Скажи, Минерва, — произнесла она тихим голосом, — а где госпожа Эйлин? Её… не видать среди гостей. Ей нездоровится? Минерва, стоявшая позади неё прямой, строгой фигурой, будто внезапно вспомнила о чём-то неприятном. Она чуть поджала губы, поправила пояс, как делала всегда, когда разговор касался того, что, по её мнению, не стоило обсуждать вслух. — Нет, госпожа, — сказала она с тем суровым достоинством, которое Гермиона уже успела узнать в ней. — Здоровье тут ни при чём. Ей… не позволено присутствовать на подобных торжествах. Гермиона удивлённо вскинула брови. — Такова судьба всех разведённых женщин, — продолжала Минерва негромко, но отчётливо, словно напоминая о недавнем разговоре. — Их вычёркивают из семейного древа. Считается, что с того дня они перестают принадлежать роду. Слова её прозвучали сухо, спокойно, как нечто, уже много раз сказанное — и всё же в тоне Минервы слышалось негромкое, сдержанное осуждение этого порядка. Гермиона почувствовала, как холодный ветерок пробежал по спине — не от приближающегося вечера, не от фонарей, а от жестокой ясности, что открылась ей. Её взгляд невольно скользнул по праздничному столу, по рядам гостей, по яркому свету, что падал на лица. И всё это — смех, музыка, радость — вдруг показалось ей чем-то зыбким, держась на таких же условностях, какие сегодня лишили одну женщину права сидеть за этим столом. Вскоре праздник подошёл к концу, и гости потянулись к воротам. Слуги несли фонари, освещая путь, а у входа стояли Северус и Гермиона, сдержанно благодарившие каждого за визит. Когда ворота закрылись и последний фонарь исчез в глубине аллеи, тишина сада стала почти торжественной. Над домом всё ещё поднимались несколько медленных огней, улетая в ночь, как размытые тёплые звёзды. Гермиона первой нарушила тишину. — Это был очень… очень длинный день, — сказала она, чуть прикрыв глаза, будто сама удивляясь тому, как вымоталась. Северус внимательно посмотрел на неё. В полумраке он различил её лицо — необычно раскрасневшееся, словно обожжённое холодным ветром и усталостью праздника. — Вы… наверное, немного пьяны, — сказал он осторожно, не упрёком, но тихим замечанием. Гермиона отрицательно покачала головой, медленно, словно это движение давалось ей с трудом. — Нет… я практически не пила, — шепнула она. — Я не переношу вина. Минерва весь вечер приносила мне только чай. Но… — она прижала ладонь к виску, — последние пару часов у меня ужасно болит голова. Наверное… от переутомления. Северус приблизился на шаг. Его движения были сдержанными, но в них чувствовалась та заботливая внимательность, которую он, казалось, не позволял себе показывать при других. Он осторожно коснулся её лба кончиками пальцев, и его брови едва заметно сдвинулись. — У вас жар, — произнёс он, в голосе его прозвучала тревога. Гермиона попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. — Наверное, просто устала, — повторила она, словно желая его успокоить. Но Северус не отводил взгляда, чувствуя, что за этим скрывалось что-то большее, чем обычная усталость после праздника.