Часть 10. Два разных сердца не могут биться в унисон.

К полуночи начался дождь. Он стучал в ставни неровно, прерывисто, будто кто-то взволнованно барабанил кулаками, пытаясь проникнуть внутрь. В комнате было полутемно; лишь маленькая лампа, заслонённая ширмой, бросала тёплый, неуверенный свет на бледное лицо Гермионы. Девушка лежала, укутанная в тонкие одеяла, и каждый её вдох отдавался болезненным дрожанием. Лоб её был влажным, глаза — чуть блуждающими, как у человека, уже не различающего, где сон, а где действительность. Минерва, сидевшая рядом и меняющая влажную ткань у её висков, подняла на неё взгляд полный тревоги, потом тихо, почти виновато произнесла: — Госпожа, это моя оплошность. Я не уберегла вас. Гермиона медленно повернула к ней голову. Голос её прозвучал слабо, почти растворяясь в монотонном шуме дождя за окнами: — Что ты такое говоришь?.. — За последние дни столько всего произошло, — сказала Минерва. — Не удивительно, что вы слегли. А ещё этот старый пройдоха Филч… — Минерва нахмурилась, словно припоминая что-то неприятное. — Он всё крутился на кухне, суетился без надобности. Я, признаться, с самого начала чувствовала: что-то тут неладно. Гермиона слушала, не закрывая глаз, и в этом напряжённом внимании было больше ясности, чем в прежних её спокойных часах. — Ты думаешь… — проговорила она после паузы, — меня могли отравить? Минерва побледнела и поспешно сжала её руку. — Госпожа, — сказала она почти шёпотом, —боюсь, эту возможность нельзя исключать. В этом доме у нас нет союзников… Минерва не успела договорить. В коридоре раздались шаги — тихие, но уверенные. Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Северус: на волосах блестели крупные капли дождя, плащ тяжело отливал сыростью. В руках он держал глиняную чашу, из которой поднимался слабый пар. Он остановился на пороге, переводя взгляд с Минервы на Гермиону. Лицо его было холодным, сдержанным, но в этой сдержанности чувствовалось напряжение, едва заметное человеку, который его не знает. — Как она? — спросил он приглушённо. Минерва почтительно отступила в сторону. — Жар не спал, — сказала она. — Стало хуже. Северус подошёл ближе. Поставив чашу на столик у кровати, он присел к ней и осторожно коснулся тыльной стороной ладони её щеки и лба. Его мрачные брови едва заметно сдвинулись. — Её лихорадит. Сильно, — сказал он тихо, почти себе. Он взял чашу с отваром и осторожно протянул её Гермионе. — Пейте. Это снимет жар. Гермиона, ещё дрожащая от жара, посмотрела на протянутую ей чашу. Пар от отвара поднимался тонкой, почти прозрачной струёй, но один только его запах — горьковатый, терпкий, лекарственный — почему-то вызвал у неё не облегчение, а странное, смутное сопротивление. — Пейте, — повторил Северус уже строже, и в этой краткости прозвучала не столько суровость, сколько нетерпение человека, привыкшего, чтобы его слушались в вещах, которые он считает необходимыми. Гермиона едва заметно отодвинулась, вжалась в подушку, и Минерва, уловив это движение, поспешно вмешалась: — Позвольте, я сама, — сказала она примиряюще, протягивая руку к чаше, — госпоже сейчас трудно… Но Северус, словно не расслышав её слов, нахмурился. Он медленно поднял глаза на Гермиону, и в этом взгляде было не раздражение, а именно удивление — тяжёлое, горькое, будто в одно мгновение ему открылось нечто обидное и давно скрытое. — Вы… отказываетесь? — произнёс он негромко. — Думаете… я пытаюсь вас отравить? Эти слова прозвучали почти без гнева, и оттого были ещё мучительнее. Гермиона вздрогнула и, не находя ответа, бросила растерянный взгляд на Минерву, словно ища у неё защиты или объяснения своим сомнениям. Северус выпрямился. Лицо его приняло ту мрачную, сдержанную собранность, с какой он привык встречать самые тяжёлые и неприятные обстоятельства. Но под этой внешней холодностью угадывалось нечто иное — почти детская, неловко скрытая обида, как если бы сама возможность такого подозрения задела его глубже и больнее, чем он был готов признать даже перед самим собой. Он поднял чашу, будто взвешивая её, и медленно, не сводя с Гермионы глаз, сделал долгий, совершенно спокойный глоток. Глоток уверенный, нарочито бесстрашный — почти вызов. — Довольны? — произнёс он, и голос его дрогнул не от гнева, а от глубоко задетого самолюбия. Он поставил чашу на стол резким, тяжёлым движением, так что дерево глухо стукнуло под его рукой. Гермиона вздрогнула — не столько от громкого звука, сколько от самой этой резкости, так непривычной для него. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — глазами испуганного, больного человека, в которых страх уже смешался с мучительным смятением и зарождающимся чувством вины. Губы её дрогнули, будто она хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить, но слова не находились. Северус же словно не видел ни её бледного лица, ни дрожащих рук, ни того детского, щемящего стыда, что проступил в её взгляде. Он отвернулся так внезапно, что складки его тёмного халата взметнулись, и, не сказав больше ни слова, почти стремительно прошёл мимо Минервы к двери. Минерва окликнула его, но он, казалось, и этого не услышал. Дверь скрипнула, пропуская его в тёмный, наполненный шумом дождя коридор, и закрылась с тяжёлым, обиженным звуком. Минерва, беспокойно оглянувшись на Гермиону, поспешила за ним, так торопливо, что полы её одежды мягко, но жалобно шуршали по полу. — Господин Северус! Господин Северус… Он остановился так резко, что подол его халата взметнулся и вновь осел тяжёлой складкой. Обернулся. Лицо его было напряжённым, но не злым — скорее измученным. — Чего вы хотите? — спросил он сухо, словно слова давались ему через силу. — Господин… — начала Минерва осторожно. — Не судите её слишком строго. Она… она испугалась. Вы ведь сами видите, в каком она состоянии. Северус усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Испугалась? — повторил он, и в голосе его слышалась не насмешка, а горечь. — Испугалась меня. — С тех пор как моя госпожа переступила порог этого дома, — сказала она негромко, но с тем металлическим оттенком, который появляется лишь у людей, долго терпевших несправедливость, — она не знает ни одного спокойного дня. Её то пытаются унизить, то выставить лгуньей. Она одна в этом доме, где каждый второй ненавидит её за то, что она дочь главы враждебного клана. Её страхи вполне оправданы. — Разве я плохо к ней отношусь? — спросил Северус с обидой, и по мере того, как он говорил, голос его невольно становился громче, резче, выдавая внутреннее раздражение. — Я ни к чему её не принуждаю. Она свободна в своих поступках, свободна настолько, насколько это вообще возможно в её положении. — Неужули вы не видите, как она страдает? — тихо спросила Минерва. Северус резко вскинул голову, будто эти слова обожгли его. — Думаете, страдания существуют только для неё? — бросил он с холодной жестокостью. — Никто из нас не выбирал своей участи. Думаете, кто-то спрашивал меня, хочу ли я жениться? Нет! Старик просто поставил меня перед фактом в день свадьбы. Минерва посмотрела на него пристально и строго, тем особым взглядом, в котором не было ни упрёка, ни гнева, а лишь терпеливое желание быть услышанной. — Я верю, что вам тоже досталось. Но ваши беды не оправдывают вашей холодности. Вы её муж. Хотите вы того или нет, вы её единственная защита. — Я делаю всё, что в моих силах, — с холодной сдержанностью произнёс Северус. Взгляд Минервы стал тяжёлым, словно она увидела в нём что-то, что ей глубоко не понравилось. — В ваших силах? — повторила она, и голос её потускнел, словно под собственной тяжестью. — До сих пор вы только и делали, что жалели себя, свои несбывшиеся надежды… А о ней вы думали меньше всех. — Не забывайтесь… — тихо, угрожающе произнёс он. Но Минерва не отступила. Она приблизилась к нему настолько, что в свете лампы её глаза блеснули сталью. — Я знаю, что вы хотите от неё избавиться, — сказала она, словно вычеркивая из воздуха все его оправдания. Он побледнел — не от страха, а от того, что она сумела произнести вслух то, о чём он думал тайно, сам себя за это осуждая. — Что вы несёте?.. — Отравление ядом было бы самым быстрым решением, но вы слишком расчётливы для столь грубой ошибки. Да и вы прекрасно понимаете: вас заподозрят первым. Поэтому вы и завели разговоры о разводе? — Вы ошибаетесь. Я не желаю ей вреда, — сказал он глухо. — А заговорил о разводе потому, что для неё это единственная возможность обрести свободу… уйти из этого проклятого дома. Минерва тихо усмехнулась — горько, сдержанно, без тени веселья. — Свободу? — повторила она. — Единственный, кто в этом случае обретёт свободу, — вы. А моя госпожа… её ждёт та же судьба, что и вашу мать. Вы прекрасно это знаете. Но ведь вам нет до этого никакого дела. — Замолчите, — сказал Северус резко, почти грубо, и это слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало не столько приказом, сколько отчаянной попыткой оборвать то, что он не желал ни слышать, ни признавать. Минерва на мгновение смолкла. Но затем, словно собрав в себе всю тревогу последних дней, выпрямилась. В её сухой фигуре, в спокойствии её голоса появилось нечто непреклонное — то суровое достоинство, которое рождается не из дерзости, а из глубокой, почти отчаянной преданности. — Если с моей госпожой что-нибудь случится, — произнесла она негромко, — я вас и из-под земли достану. Взгляд Северуса был холоден и внимателен, как у человека, привыкшего встречать враждебность лицом к лицу и не отступать. — Вы мне угрожаете? — спросил он тихо. — Нет, — ответила Минерва после короткой паузы. — Я вас предупреждаю. Между ними повисло молчание, тяжёлое и напряжённое. Где-то в глубине дома раздался приглушённый скрип, и шум дождя стал вдруг особенно отчётливым, словно сама ночь прислушивалась к этому разговору. — Если вы так печётесь о молодой госпоже, — произнёс он глухо, сдерживая раздражение, — то проследите, чтобы она выпила отвар. И если к утру ей не станет лучше, отправьте за лекарем. С этими словами он развернулся и пошёл прочь.

***

Утро было непривычно пасмурным, серым и тяжёлым. Дождь лил ровной, холодной стеной, стучал по крышам и по широким листьям сада, и каждый звук казался одинаково упрямым, бесстрастным и неизменным. Воздух был влажным, пропитанным сыростью и терпким запахом мокрой земли, и даже лёгкий порыв ветра заставлял деревья сгибаться под своей тяжестью. В этих условиях всё вокруг казалось замедленным. Слои тумана прижимались к земле, скрывая очертания дорожек и фонарей, и всё, что дышало в саду, казалось ожидающим, будто мир сам сдерживает дыхание перед каким-то неизбежным событием. Внутри поместья, где окна были запотевшими, а полы — прохладными от сырости, всё казалось ещё более тихим и томным. Даже звуки шагов по коридору — мягкие, осторожные — отдавались тяжёлым эхом, подчёркивая уединённость и спокойствие утра. И в такой тишине, в этом странно притихшем доме, каждый мог почувствовать своё одиночество, боль и тревогу, которую приносила с собой дождливая осень. В комнате, где солнце не показывалось и лишь серый свет брал своё место в углах, Гермиона лежала на кровати. Ей не становилось легче. Минерва стояла возле постели, озабоченная и напряжённая. Она осторожно прикоснулась ко лбу Гермионы, отметив жар, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Хагрид, иди за лекарем в город. Скорее, — сказала Минерва, не поднимая глаз от постели. Великан шмыгнул носом и вышел, медленно ступая по скользкому полу, словно вся тяжесть поручения ложилась на его плечи. Лекарь явился к полудню, когда дождь уже начал редеть и лишь изредка, словно по привычке, срывался с серого неба холодными каплями. Его шаги послышались в коридоре ещё прежде, чем дверь отворилась, и Минерва, вздрогнув, поднялась со стула, как человек, давно ожидавший этого мгновения. Он вошёл без суеты — невысокий, сухощавый мужчина лет пятидесяти. Его тёмный плащ был ещё влажным от дороги, а кожаная сумка, которую он держал в руке, казалась тяжёлой, словно в ней заключалась не только утварь, но и ответственность за чужую жизнь. — Госпожа, — произнёс он негромко, склоняясь к Гермионе с той учтивой сдержанностью, какую приобретают люди его ремесла, — позвольте осмотреть вас. Гермиона попыталась приподняться, но силы оставили её, и она вновь опустилась на подушки. Лекарь, не замечая ни её смущения, ни тревожного взгляда Минервы, привычным движением коснулся её запястья, считая пульс. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но Минерва ловила каждое малейшее движение его бровей, каждый вздох, как знак надежды или опасения. — Жар, — сказал он наконец, словно подтверждая то, что и без того было ясно. — Признак того, что организм борется с болезнью. Он попросил воды, разложил на столе свои инструменты и, осмотрев горло и глаза больной, надолго задумался. В эту паузу Гермионе показалось, что время замедлило свой ход: тиканье часов, капли за окном, собственное дыхание — всё слилось в одно тягучее ожидание. — Переутомление, сырость, сильное нервное напряжение, — произнёс лекарь наконец, обращаясь скорее к Минерве, чем к самой Гермионе. — Здесь нет явных признаков пищевого отравления. Однако слабость серьёзная, и пренебрегать ею нельзя. Минерва облегчённо перевела дух, но тревога не покинула её лица. — Что же делать? — спросила она. — Тепло, покой и строгий режим, — ответил он. — Отвар она должна принимать регулярно. И… — он посмотрел на Гермиону чуть мягче, — хороший сон. Это тоже лекарство, хоть о нём редко говорят вслух. Гермиона едва заметно кивнула. Слова эти прозвучали для неё не как наставление, а как тихое утешение. Лекарь собрал свои вещи, дал ещё несколько указаний и, поклонившись, вышел. Комната вновь наполнилась тишиной. Минерва подошла к кровати, осторожно поправила одеяло и посмотрела на Гермиону с тем выражением заботы, в котором смешались страх, надежда и решимость — беречь её, несмотря ни на что. — Слышали, что сказал лекарь, — произнесла Минерва. — Вы скоро поправитесь. Но Гермиону, казалось, беспокоили другие мысли. — А Северус… — начала она осторожно, — он всё ещё на меня злится? Минерва села рядом на край кровати, поправила одеяло. — Сейчас, госпожа, это не имеет значения. — Её голос был мягким, но решительным. — Вам нужно думать только о себе. Выпейте отвар, постарайтесь согреться и набраться сил. Всё остальное… подождёт. Гермиона закрыла глаза и едва заметно кивнула. Дождь за окном продолжал барабанить по крышам, и комната наполнилась тихим шёпотом капель.

***

Вечер опустился на поместье тяжёлым, влажным сумраком, и дождь, не прекращавшийся с утра, усиливал ощущение холодной сырости. Хагрид, тяжело ступая по скрипучим доскам, переступил порог кабинета Северуса. — Господин… — начал он дрожащим от внутреннего волнения голосом. — Сегодня утром к госпоже Гермионе приходил врач. Но ей не стало лучше. Северус нахмурился, скрестив руки на груди. Его плечи напряглись, а взгляд стал холодным, почти острым, словно иглы. — И что ты хочешь от меня? — спросил он тихо, с едва заметной резкостью. — Я не смею… Но, не могли бы вы навестить её, — ответил Хагрид, не смущаясь строгого тона. — Какие бы ни были разногласия между вами, они могут подождать. Сейчас главное — её здоровье. Если вы не пойдёте, я… я боюсь, что она совсем ослабнет. Северус помолчал, и на мгновение в его взгляде промелькнула усталость, почти человеческая слабость, редко видимая за его непреклонной маской. Он медленно вздохнул, как человек, который знает: долг выше личных обид. — Хорошо, — сказал он наконец, сдержанно, но твёрдо. — Я схожу. И, не дожидаясь больше ни слова, Северус вышел из кабинета, направляясь к покоям Гермионы. Комната встретила его запахом сырости и лёгким ароматом травяного настоя, который так и остался нетронутым на тумбочке. У переносной печки сидела Минерва — тревожная, сжатая в строгую линию осанка выдавала напряжение, которое она старалась скрыть. Увидев его, она поднялась, будто желая что-то сказать, но Северус прошёл мимо, даже не взглянув. Он остановился у кровати Гермионы. На её щеках лежал не тот лёгкий румянец, который вчера украшал её в вечерней толпе, а болезненный, тревожный жар; глаза подёрнулись влажным блеском усталости. — Давно она в таком состоянии? — спросил Северус и, не дожидаясь ответа, взял в руки чашу с настоем. Поднеся её к лицу, он глубоко вдохнул, потом сделал маленький, почти незаметный глоток. Его губы сжались, и он негромко щёлкнул языком. — Что-то не так с настоем? — обеспокоенно спросила Минерва. Но Северус, не сказав ни слова, резко развернулся и вышел. Минерва растерянно посмотрела ему вслед. Прошло всего несколько минут, но они показались ей бесконечными. Она сидела у кровати, вслушиваясь в дыхание Гермионы, считая удары собственного сердца. И вот снова послышались шаги — быстрые, уверенные. Северус вернулся с закатанными рукавами и связкой сухих трав в руках. — Это не тот состав, — коротко сказал он, ставя на стол котёл. — Слишком слабый. И сделан небрежно. Он принялся за дело с той сосредоточенной точностью, которая отличает человека, привыкшего отвечать за результат. Вода зашумела, травы легли в неё одна за другой, и вскоре комнату наполнил густой, терпкий запах. Пока отвар настаивался, Северус обернулся к Минерве. — Оботрите её, — сказал он негромко, но так, что в этих словах не было ни просьбы, ни сомнения. — Тёплой водой. Не холодной. Минерва кивнула, поднялась и принялась за дело, стараясь двигаться осторожно, будто каждое её прикосновение могло либо помочь, либо навредить. Северус же остался у стола, наблюдая за отваром, не отводя от него взгляда, словно в этом медленном настаивании решалось нечто большее, чем просто действие трав. Когда всё было готово, он сел рядом с Гермионой и осторожно поднёс чашу с лекарством к её губам. — Выпейте, — сказал он, уже мягче. Гермиона посмотрела на его руку, затем на его лицо, где упрямство боролось с беспокойством. Горячая, словно пламя, она послушно сделала несколько глотков и снова опустилась на подушки. Северус же бросил внимательный взгляд на окно, затем на стены, на тяжёлые, отсыревшие портьеры, медленно покачивающиеся от малейшего движения воздуха. Казалось, что сама осень, проникшая в дом с ночным дождём, легла холодом на всё вокруг. Он нахмурился. — Здесь слишком сыро, — сказал он негромко. — Так она не поправится. Он обернулся к Минерве, стоявшей чуть поодаль. Та наблюдала за ними напряжённо и настороженно, будто каждое слово Северуса могло снова обернуться ссорой. — Принесите ещё одну печку и поставьте её ближе к кровати. Комнату нужно прогреть как следует. Минерва кивнула, но не успела сделать и шага, как он добавил: — И постелите мне здесь, на полу. Эти слова прозвучали так просто, так буднично, будто речь шла о самой естественной вещи в мире — однако в тишине комнаты они прозвучали особенно отчётливо. Минерва обернулась к нему. На её лице отразилось удивление, почти материнское, словно она увидела в Северусе внезапно открывшуюся мягкость, которой прежде не замечала. — Вам? — переспросила она тихо. — А кому же ещё? — раздражённо бросил он. — Ночью жар может снова подняться. Нужно следить, чтобы её состояние не ухудшилось. Минерва долго смотрела на него, и выражение её лица, обычно строгое, теперь смягчилось — точно она увидела в его решимости не суровость, а скрытую заботу, которую он не умел выразить иначе. — Я распоряжусь, — сказала она тихо. Стоило Минерве выйти из комнаты, как Северус ощутил лёгкое, почти робкое прикосновение к своей руке. Взгляд его опустился на тонкие, едва заметно дрожащие пальцы, нежно покоившиеся на его запястье. Затем его взгляд скользнул вверх, к её лицу, раскрасневшемуся от слабости и жара, к ресницам, трепещущим, словно шёлк под дуновением ветра. В этом тихом, почти неслышном движении чувствовалась вся её робкая зависимость, вся хрупкость её состояния, и вместе с тем — тихая, непостижимая просьба. — Я хотела… — с усилием произнесла она. — Попросить у вас прощения. За вчерашнее. Я… не должна была сомневаться. Но… как я могу слепо доверять каждому? Все в этом доме ненавидят меня. Он молчал. Только угли в печке потрескивали короткими искрами, будто заполняя их паузу. — Если вы думаете, что я ненавижу вас… — наконец произнёс он тихо, почти устало, — вы ошибаетесь. Её глаза, тусклые от жара и слабости, медленно поднялись на него. — Но ведь… если бы я тогда отказалась от свадьбы… вы бы были свободны. И, в конце концов, смогли бы жениться на той, кого любите. — Если бы вы отказались от свадьбы, снова началась бы война, — глухо отозвался он. — У вас не было выбора. — Как и у вас, — тихо, почти шёпотом произнесла Гермиона. Он едва заметно вздохнул и, помолчав, произнёс уже с оттенком досады, как человек, которому невыносимо возвращаться к давно пережитому: — Что толку говорить об этом теперь? — Я просто хотела, чтобы вы знали… мне жаль. Ведь вы любите её. Северус побледнел; лицо его на миг потеряло привычную твёрдость. — Ту женщину, — добавила она едва слышно, — что мы видели тогда на ярмарке. — Хватит этих разговоров, — сказал он тихо. - Видимо, вас всё ещё лихорадит, раз вы говорите подобные глупости. Постарайтесь лучше уснуть. — Простите… Я не хотела вас смутить. — Я ничем не смущён, — сказал он сухо, как человек, чьё самолюбие было задето, но который скорее умрёт, чем признается в этом. — А теперь отдыхайте. Он так резко поднялся, что споткнулся о печку и чуть не упал. Несколько раскалённых углей вылетело на пол, прожгли ковёр и края халата, но Северус не обратил на это внимания, словно сама потеря контроля над вещами была его наказанием. — Вы не ушиблись? — осторожно спросила Гермиона, сжимая края одеяла. — Нет, — отрезал он, укладывая угли обратно в печку. Гермиона некоторое время наблюдала за его резкими, хаотичными движениями, не с обидой, а с тихим, чуть печальным сочувствием. Затем она отвернулась, закрыла глаза и затихла, позволяя ему справиться с гневом и раздражением самому.

***

Время тянулось медленно, как бывает в долгие, вымотанные тревогой вечера. За окном то и дело вспыхивал порыв ветра, шурша дождём по ставням. Северус сидел на стуле у стены, положив книгу на колено. Он читал, но чаще опускал взгляд на Гермиону, вслушиваясь в её дыхание. Несколько раз он вставал — поправить подушку, убедиться, что жар не поднимается, переложить влажную ткань на её лоб. Ночь наступила незаметно; за окнами давно сгустилась осенняя тьма, и лишь одинокий огонёк лампы выхватывал из мрака силуэт спящей девушки. В какой-то миг — ближе к глубокой ночи — Гермиона вздрогнула и тихо вздохнула, будто от боли. Северус сразу поднял голову. Он подошёл, коснулся её лба и почувствовал, что кожа её теперь холодная, почти ледяная. Жар прошёл, но на смену ему пришёл озноб. Гермиона открыла глаза. В них было ещё то рассеянное, блуждающее выражение, какое бывает после долгой болезни. — Холодно… — прошептала она, едва слышно, дрожа всем телом. Северус нахмурился. Он быстро подошёл к углу, где стояла переносная печка, разжёг её, затем притащил туда же вторую. Он укрыл Гермиону своим одеялом, но даже под ним её так и продолжало трясти — мелкой, мучительной дрожью. Он посмотрел на неё задумчиво, и выражение его лица стало серьёзным, почти суровым. Приняв какое-то внутреннее решение, он начал развязывать халат. Гермиона заметила его движение и слабо, но настойчиво спросила: — Что… вы делаете? Северус не стал отводить взгляд. — Вас нужно согреть, — коротко, почти сухо ответил он, будто речь шла о совершенно очевидном и не подлежащем обсуждению. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались смущение, слабость и непонимание. Но сил спорить не было. Северус снял верхний халат, оставшись в тонкой льняной нательной. Он откинул край одеяла, осторожно, но уверенно забрался под него, и тепло его тела сразу стало ощутимо в холодном, затихающем воздухе комнаты. Гермиона, смутившись, невольно отпрянула — или попыталась бы отпрянуть, если бы силы позволяли. Но он лишь спокойно, без всякой грубости, положил руку ей на плечо. — Прижмитесь ближе, — сказал он негромко. — Иначе вы совсем околеете. В его голосе не было ни тени неловкости — лишь та спокойная необходимость, с какой он давал распоряжения, когда дело касалось жизни и смерти. Гермиона поколебалась, но новая волна холода пронзила её, и она, почти инстинктивно, подалась к нему. Он осторожно, но твёрдо заключил её в свои руки, и тепло его тела стало расползаться по её коже, как спасение. Дрожь начала утихать. Гермиона почувствовала его дыхание у себя над головой — ровное, спокойное, будто он и не замечал всей той близости, что вдруг между ними возникла. — Согреетесь — станет легче, — сказал он негромко. — А вы сами… не боитесь заболеть? — спросила Гермиона едва слышно. Северус коротко фыркнул — не сердито, но так, словно она сказала что-то совсем уж нелепое. — Я? — Он чуть повернул голову, и в его голосе прозвучало то спокойное, уверенное презрение к болезни, которое свойственно людям, привыкшим надеяться только на себя. — Я почти не болел даже в детстве. Так что со мной всё будет в порядке. Гермиона невольно улыбнулась — в этой уверенности было что-то странно ободряющее. Молчание, установившееся между ними, было странным, но не тягостным. В нём слышался дождь, мерный, однообразный, и ровное, почти убаюкивающее дыхание Северуса. Гермиона чувствовала рядом его тело — тёплое, твёрдое, непривычно близкое. Она никогда раньше так тесно не касалась мужчины; и теперь каждый его вздох, каждая напряжённая линия его плеч казалась ей чем-то новым, острым, пугающим и… притягательным. — Могу я вам кое-что сказать? — робко спросила Гермиона, не решаясь поднять на него глаза. Северус чуть шевельнулся, словно слова её достигли его сквозь сон. — Это может подождать до утра? — произнёс он глухо, с тем равнодушием, за которым скрывается крайнее изнеможение. — Это не займёт много времени, — ответила она тихо, но с такой настойчивостью, что он невольно вздохнул. — Раз у меня нет выбора… — сказал он, не открывая глаз, и замолчал. Гермиона приняла это молчание за разрешение и заговорила, стараясь, чтобы голос её не дрожал: — Знаете… я ещё никогда не влюблялась и потому не могу до конца вас понять… — Вы опять об этом? — начал Северус устало, и в голосе его уже послышалось раздражение, но она торопливо перебила его. — Пожалуйста, дайте мне договорить, — сказала она почти шёпотом. — Если развод — единственный для меня способ вернуться домой, а для вас… быть с той, кого вы любите, — я соглашусь. Он вздрогнул. Лицо его, прежде неподвижное, напряглось; губы сжались в тонкую, побелевшую линию. — Довольно, — произнёс он резко, и голос его дрогнул. — Хватит, — повторил он уже тише, почти шёпотом. Но Гермиона продолжила, скорее из желания быть честной до конца, чем из упрямства: — Разве вы не говорили, что если в течение двух лет в браке нет детей, муж имеет право подать на развод? — напомнила она. — Они вместе уже почти год… Она не сразу поняла, что произошло. Но затем почувствовала, как его грудь под её щекой дрогнула. Гермиона подняла голову и увидела, что Северус прижал ладонь к глазам. Он тихо смеялся — не весело и не зло, а как человек, которому вдруг стало слишком тяжело держать в себе давно накопившееся. — Всё совсем не так, — прошептал он наконец. Он умолк на мгновение, словно подбирая слова, а потом продолжил уже ровнее, почти буднично: — Лили никогда не оставит Джеймса ради меня. Они любят друг друга. А детей у них ещё нет лишь потому, что она носит траур по матери. Так они договорились. Гермиона слушала и не знала, что сказать. В её душе не было ни облегчения, ни разочарования — лишь смутное чувство, будто перед ней приоткрылась чья-то чужая, давно закрытая боль. — Если согрелись, ложитесь уже наконец спать, — сказал Северус, снова принимая свой обычный сухой тон. — Спокойной ночи, — тихо сказала Гермиона. Ответа не последовало. Северус лежал неподвижно, глядя в темноту, и только дыхание его, ровное и чуть учащённое, выдавало, что он не спит. Она помедлила, словно прислушиваясь к себе, потом осторожно придвинулась ближе и, не смея взглянуть на него, положила голову ему на грудь. Сердце его билось гулко и быстро — не так, как бьётся у человека спокойного, примирившегося с жизнью, а неровно, с тем внутренним напряжением, которое не ослабевает даже в покое. Гермиона замерла, вслушиваясь в эти удары, и вдруг с ясной, почти болезненной простотой подумала, что, должно быть, именно так и стучит сердце, когда любовь не находит ответа и всё же не желает утихнуть.