Часть 13. Слово шаманки.

В другом крыле дома, куда не доносились ни шаги слуг, ни шорохи повседневной жизни, старый лорд сидел за письменным столом. Единственная свеча горела ровно, но её свет был слаб и не рассеивал сумрака; он лишь выхватывал из темноты развёрнутые свитки, тёмную поверхность стола да сухие, узловатые руки хозяина. Перед ним лежали бумаги — распоряжения, счета, прошения, — но взгляд его скользил по ним, не задерживаясь. Мысли были далеко. Он медленно поднялся, подошёл к дальней полке и достал оттуда шкатулку, которую не открывали очень и очень давно. Пыль слежалась на крышке, и он небрежно смахнул её рукавом. Поставив шкатулку на стол, он некоторое время смотрел на неё, не прикасаясь, будто в ней было заключено нечто, чего он избегал всю жизнь. Наконец он открыл крышку. Губы его дрогнули и тут же сжались. На дне лежали письма — аккуратно сложенные, пожелтевшие от времени, перевязанные выцветшей лентой. Письма его жены, Элизабет, написанные в те годы, когда он был молод и подолгу отсутствовал, переходя с поля на поле, с холода в жару, из дыма сражений — в усталый сон под открытым небом. Тогда, в те тяжёлые месяцы, только её письма возвращали ему ясность мысли и давали ощущение дома, которого у него не было рядом. — Я тебя подвёл, — тихо произнёс он, и слова эти прозвучали как горькая исповедь. — Не уберёг. Ни тебя, ни детей. Он извлёк из шкатулки вышитый серебряными нитями пояс и посмотрел на вышивку подслеповатым взглядом. Эйлин тогда только-только начала учиться, стежки её были неровными и не такими изящными, как у матери. Он ясно вспомнил её тревожный взгляд, осторожную надежду, с которой она подала ему этот пояс. Он не сказал ей ни слова. Принял подарок так же, как принимал всё в жизни: без порицания, но и без одобрения. Ему казалось, что строгость закаляет, что сдержанность — лучшая форма любви. Теперь же эта уверенность впервые дала трещину. «Нужно было её похвалить», — подумал про себя старик. Возможно, если бы он тогда позволил себе немного тепла, всё сложилось бы иначе. Быть может, она не приняла бы первую ласку постороннего человека за любовь, не решилась бы на бегство, не понесла бы за собой цепь ошибок, которые уже нельзя было исправить. Он вздрогнул, словно сбрасывая с себя оцепенение. Поспешно опустил пояс обратно в шкатулку и закрыл крышку, словно желая прервать цепь воспоминаний. — Филч! — позвал он негромко, но с тем особым оттенком нетерпения, по которому слуга безошибочно угадывал настроение хозяина. — Филч, где ты? Через несколько мгновений в дверях показалась сутулая фигура старого слуги. Он шёл торопливо, но осторожно, словно боялся нарушить тишину комнаты. — Я здесь, господин, — сказал он, слегка кланяясь. — Слушаю вас. — Вели позвать шаманку, — сказал он. — Надо очистить дом. Слишком много дурных знаков в последнее время. — Будет исполнено, ваша светлость, — поспешно ответил Филч. Лорд Принц помолчал, потом словно между делом спросил: — Как там девчонка из клана Серебряного журавля? — Идёт на поправку, господин, — почтительно ответил Филч. — Силы к ней возвращаются. Лорд едва заметно кивнул. — А Латиша? — спросил он после недолгой паузы. — Что говорит лекарь? Филч замялся. Он слишком хорошо знал этот тон — в нём уже было ожидание, но и скрытое раздражение. — Лекарь сказал… что пока рано делать выводы, — начал он осторожно. — По пульсу… признаков беременности он не обнаружил. Лорд Принц тяжело выдохнул. Лицо его на мгновение исказилось — не гневом даже, а усталостью человека, которого вновь обманули его надежды. Он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мысль. — Ступай, — сказал он коротко. Филч поспешно поклонился и вышел, стараясь ступать как можно тише. Лорд остался один. Свеча на столе чуть дрогнула, и тень его лица легла на стену неровным, тяжёлым пятном. Он ещё долго глядел в темноту, где прошлое и настоящее сплетались слишком тесно, а в тишине комнаты всё ещё звучали слова, которые он так и не сказал своей дочери.

***

Гермиона уже почти задремала, когда в тишине покоев раздался негромкий скрип двери. Она вздрогнула и, приподняв голову из-под тяжёлых одеял, вслушалась. — Это вы? — осторожно спросила она. Голос её был ещё сонный, мягкий, почти детский. Он не ответил сразу. Подойдя ближе, он окинул взглядом комнату, задержался на почти погасшей жаровне и нахмурился. — Почему здесь так холодно? — спросил он, и в голосе его прозвучало не раздражение, а скорее усталое недоумение. — И… только одна жаровня. Гермиона, кутаясь, слегка приподнялась на локте. — Остальные перенесли в павильон Латиши, — тихо сказала она. — Так распорядился старший господин. Я… не посмела возразить. Северус с раздражением усмехнулся. — Она что, вынашивает огненного дракона? — пробормотал он с сухим, почти злым сарказмом. —Зачем ей понадобились все жаровни в доме? Эта женщина… — Он помолчал и добавил уже спокойнее: — Завтра пошлю Минерву на рынок. Пусть купит вам ещё. Не хватало, чтобы вы снова слегли. — У меня есть грелка, — тихо сказала Гермиона, словно оправдываясь, и слегка пошевелила ногами под одеялом. — И несколько одеял… на гусином пуху. Северус тяжело выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем гнева. — Я вполне могу себе позволить купить для вас ещё одну жаровню, — пробормотал он. Он снял верхний халат, остался в простой нательной одежде и сел на край кровати. Некоторое время он молча смотрел на неё. В слабом свете углей её лицо казалось особенно бледным; растрепавшиеся волосы рассыпались по подушке, дыхание было ровным, но поверхностным — как у человека, ещё не оправившегося до конца. — Подвиньтесь, — сказал он коротко, словно это было решением, не допускающим обсуждения. Гермиона послушно отодвинулась. Он быстро лёг рядом, укрывшись своим одеялом. Грелка у ног и вправду была тёплой. Несколько мгновений они лежали молча, и Гермиона подумала, что он уже уснул. Они спали под разными одеялами, не касаясь друг друга. Но к утру, когда угли в жаровне окончательно остыли и холод, настойчивый и цепкий, вновь начал незаметно пробираться в комнату, Гермиона во сне придвинулась ближе. Сначала она коснулась его плеча, потом — словно ища тепла, не просыпаясь — перебралась под его одеяло. Тело Северуса было тёплым, почти горячим, как нагретая печь. Во сне он вздрогнул, когда её холодные ноги коснулся его, и, не просыпаясь до конца, он тихо втянул воздух и притянул её ближе. Дыхание Гермионы выровнялось, и она снова погрузилась в глубокий, спокойный сон — такой, какого давно не знала. Она проснулась на рассвете от странного, смутного неудобства. Что-то мешало, давило ей в бёдра, не позволяло найти покой. Она лежала на боку, спиной к нему, и его рука — тяжёлая, тёплая — свободно обнимала её талию. «Наверное, складка ткани… узел на поясе…» — убеждала она себя, чувствуя, как щёки заливает жар. Она попыталась осторожно отстраниться, но за спиной раздался его неровный вздох. Гермиона замерла. Ей не хотелось будить его — слишком хрупким казался этот утренний покой, слишком редким. Собравшись с духом, она решила сама устранить причину неловкости. Медленно, почти не дыша, она завела руку назад, коснулась ткани его одежды — тёплой, нагретой телом — и скользнула ниже, нащупывая то, что, как ей казалось, причиняло неудобство. Но под пальцами оказалось не то, что она ожидала. Жар. Напряжение. Пугающее осознание чужой близости, от которой у неё перехватило дыхание. Её пальцы растерянно замерли — и в ту же секунду за спиной раздался сдержанный, дрогнувший вдох. — Что вы делаете?.. — спросил он тихо. Голос был хриплым, ещё не до конца проснувшимся, но в нём уже звучала настороженность. Гермиона отдёрнула руку так резко, словно обожглась. — Простите… — выдохнула она, пряча лицо в подушку, желая исчезнуть. — Мне было… неудобно. Я думала… это ваш пояс… Она не договорила. Слова застряли где-то между стыдом и паникой. Он чуть отстранился, и это движение неожиданно отозвалось в ней странным разочарованием, от которого стало ещё неловче. — Пояс, значит? — произнёс он после паузы. — Да… — почти неслышно ответила она. — Мне жаль. Этого больше не повторится. Несколько долгих секунд он молчал, и это молчание было натянуто, как струна. — Очень на это рассчитываю, — сказал он наконец, и в его голосе появилась опасная твёрдость. — Потому что, если вы продолжите будить меня подобным образом… последствия могут вам не понравиться. Он сказал это спокойно. Почти сухо. Но от этих слов по спине Гермионы пробежал жар, и сон исчез без следа. Весь день Гермиона была сама не своя. Она бралась за одно дело, бросала его, принималась за другое — и нигде не находила покоя. Мысли её всё время возвращались к утреннему инциденту, но, едва приблизившись к воспоминанию, она торопливо отводила их в сторону, точно боялась прикоснуться к чему-то запретному. За вышиванием она уколола палец и вздрогнула не столько от боли, сколько от внезапности. Капля крови выступила быстро и ярко. Минерва, заметив это, тотчас отложила своё шитьё, подошла и села рядом. Она взяла руки Гермионы — холодные, немного дрожащие — и долго смотрела на неё с тем внимательным, почти материнским выражением, в котором было больше заботы, чем вопросов. — Что с вами, госпожа? — наконец сказала она. — Вы сегодня совсем не похожи на себя. За завтраком почти ничего не ели… — она кивнула на вышивку, где стежки сбились и потеряли прежнюю ровность. — Вы никогда не бывали такой рассеянной. Случилось что-нибудь… ночью? Молодой господин вас обидел? Гермиона поспешно покачала головой. — Нет, нет, — сказала она слишком быстро. — Он ни в чём не виноват. Это я… — она замялась, подбирая слова, и, не найдя их, тихо добавила: — Это я виновата. Минерва удивлённо приподняла брови. — Виноваты? В чём же? Гермиона опустила глаза. Некоторое время она молчала, и в этом молчании было не упрямство, а внутренняя борьба — желание признаться и одновременно страх быть осуждённой даже тем человеком, чьё сочувствие она знала наперёд. — Я… — наконец сказала она и вдруг, словно решившись, произнесла всё сразу: — Я до него дотронулась. Там. Это вышло случайно. Я ещё не совсем проснулась… Слова эти прозвучали неловко и тихо, будто она стыдилась уже самого звука своего голоса. Минерва на мгновение застыла, потом лишь выдохнула: — А… вот оно что. Гермиона закрыла лицо руками. В этом движении было не столько смущение, сколько усталость от собственных мыслей. — Перестаньте мучить себя, госпожа, — мягко сказала Минерва, накрывая её руки своими. — Вы ведь сами говорите — это вышло ненарочно. Разве можно винить себя за то, что случилось во сне? — Но он был недоволен, — прошептала Гермиона. Минерва усмехнулась — не насмешливо, а с той уверенностью, которая приходит от прожитых лет. — Поверьте мне, — сказала она, — на всём свете не найдётся мужчины, который рассердился бы из-за такого. Вы просто испугались и потому всё истолковали строже, чем следовало. Гермиона подняла на неё глаза — тревожные, ищущие подтверждения. — Что же мне делать? Как теперь смотреть ему в глаза? — С высоко поднятой головой, — ответила Минерва. — С той же прямотой, с какой вы смотрели и прежде, — она слегка пожала плечами. — Остальное — его забота. Пусть страдает. Когда-нибудь он поймёт, какое сокровище упустил. Она ласково ущипнула Гермиону за щёку, как делала это ещё в детстве. Гермиона невольно улыбнулась. И хотя мысли её не исчезли совсем, тяжесть, давившая на грудь с самого утра, заметно ослабла. Только Минерва умела так — несколькими простыми словами — вернуть ей ощущение внутреннего равновесия.

***

К обеду Хагрид принёс в её покои ещё несколько жаровен, и к вечеру в комнате стало по-настоящему тепло. Гермиона с благодарностью подумала об этом и о Северусе, но мысль эта была тихой, почти робкой, как всё, что касалось его в последнее время. Сам же он вернулся поздно. По его сдержанным движениям и молчаливой сосредоточенности она сразу поняла, что день выдался тяжёлым. Он поужинал, почти не поднимая глаз, и вскоре ушёл в кабинет. Гермиона решила, что сегодня он останется там ночевать, и эта мысль показалась ей одновременно и облегчением, и чем-то смутно обидным — так часто бывало в её нынешнем состоянии. Она уже почти заснула, когда дверь тихо отворилась. Северус вошёл осторожно. Не сказав ни слова, он лёг рядом и почти сразу уснул, так быстро, как засыпают люди, изнурённые не только делами, но и мыслями. Ночью Гермиона старалась не ворочаться. Завернулась в своё одеяло и забилась в угол кровати. Теперь, когда в комнате было тепло, ей не нужно было искать чужого тепла во сне. Но утром она проснулась почти в той же позе, что и накануне. И первое ощущение, вернувшее её к действительности, было неловким и пугающим. Ей в бёдра снова упиралась его плоть — твёрдая и горячая. Сердце её заколотилось так сильно, что ей показалось — он непременно услышит. Мысли носились в голове, как перепуганное стадо овец. Она мало что знала о близости, и всё же невежественной она не была. Знала, что это естественное состояние мужчин по утрам и придавать этому какое-то личное значение не стоило. И всё же чувство смущения и стыда накрыло её с такой силой, что она едва могла дышать. Она осторожно пошевелилась, пытаясь отодвинуться, отвоевать хоть крошечное расстояние. Ей даже удалось слегка повернуться корпусом, как вдруг она заметила на себе его пристальный, мрачный взгляд. Гермиона застыла, пойманная этим взглядом, словно в капкан. В груди поднялась паника — не крикливая, а глухая, сдавливающая, лишающая слов. — Что я вам говорил? — голос Северуса был низким, хриплым, совсем не похожим на дневной. Гермиона сглотнула. Слова путались, дыхание сбилось, будто её застали за чем-то постыдным. — Я вовсе не… — начала она и тут же запнулась. — Мне просто… снова неудобно. Он… упирается мне… Она не смогла договорить. Щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Естественно, — произнёс он глухо. — А чего вы ожидали? Он приподнялся на локте. Его взгляд был тёмным, тяжёлым, лишённым всякой сонливости. — Я мужчина, — продолжил он, с каждым словом всё холоднее. — А вы… жмётесь ко мне, словно не понимая, что делаете. Я позаботился о том, чтобы вам было тепло. Жаровни, одеяла… Гермиона смотрела на него, не моргая. Внутри неё всё сжалось. — Но вы всё равно… — тихо продолжил он. — Каждую ночь… забираетесь ко мне под одеяло. Она попыталась что-то сказать, оправдаться, но голос не слушался. Его близость ощущалась почти физически. Гермиона почувствовала, как тепло его тела словно замкнулось вокруг неё. — А потом смотрите на меня так, словно это я здесь последний негодяй. Северус продолжал глядеть на неё, не отрывая липкого, как паутина взгляда. И этот взгляд парализовывал. Гермиона напряглась, вся стала как струна. Она даже не моргала — просто распахнула глаза, будто инстинктивно отвечая на его неподвижный, пронизывающий взор. К её счастью, в коридоре послышались шаги служанок. Несколько мгновений он был неподвижен, а потом отстранился и быстро поднялся с постели. Гермиона проследила за тем, как он скрылся в купели. Сама она лежала без сил, всё ещё тяжело дыша. Северус вышел из покоев как раз в ту минуту, когда Минерва, склонившись над Гермионой, аккуратно заплетала ей волосы. Он прошёл мимо, не задержав на ней взгляда, и это равнодушие — внешнее, нарочитое — не укрылось от внимательных глаз кормилицы. Минерва сразу поняла: между ними снова произошло нечто такое, о чём не принято говорить вслух. Но, зная характер своей госпожи, она не стала ни расспрашивать, ни утешать; она лишь молча закончила своё дело и отошла, предоставив Гермионе возможность остаться наедине со своими мыслями. И действительно, весь день Гермиона провела в рассеянности. Мысли её, подобно птицам, спугнутым внезапным шумом, беспорядочно метались, не находя покоя. Лишь одно событие сумело отвлечь её от тревожного внутреннего движения: к вечеру доставили поминальную табличку Эйлин. Старый лорд отказался поместить её в храме предков — отказ этот был холоден и окончателен, как всё, что он делал в отношении своей дочери. Тогда Гермиона, не советуясь ни с кем, установила табличку в своей спальне. Она тщательно расставила подношения, зажгла благовония и, опустившись на колени, долго молилась — без слов, одним лишь сосредоточенным чувством, в котором было и сострадание, и тихая печаль, и желание хоть чем-то воздать той женщине, что так мало знала радости при жизни. Северус вернулся поздно и, подойдя к дверям, невольно замер. Он увидел Гермиону со спины — тонкую, неподвижную фигуру, освещённую мягким светом лампы и тонкой полосой луны. В этот миг сердце его болезненно сжалось: в этом доме, полном равнодушия и скрытой вражды, она, казалось, была единственной, кто скорбел об Эйлин так же глубоко и искренне, как он сам. Гермиона не услышала его шагов. Когда она поднялась, ноги её, затёкшие от долгого коленопреклонения, дрогнули, и она едва не упала. Северус поспешно поддержал её за локоть. Она вздрогнула от неожиданности. — Не пугайтесь, — сказал он тихо. — Это я. — Я не слышала, как вы вошли, — ответила она, мягко высвобождая руку. — Простите, что не поприветствовала вас. — Ничего, — отозвался он глухо, словно слова давались ему с трудом. После короткой паузы он добавил, кивнув в сторону стола: — Вижу, вы поставили табличку. — Да, — сказала она. — Надеюсь, вы не сочтёте это дерзостью с моей стороны. — Вы внимательны, — произнёс он после мгновения раздумья. — Это хорошо. Она тихо кивнула, принимая эти слова без тени самодовольства, как принимают не похвалу, а признание очевидного. — Я велю Минерве подать ужин, — сказала Гермиона и направилась к двери. Но Северус остановил её. Она замерла, не оборачиваясь, словно боясь встретиться с его взглядом. — За то, что… напугал вас утром, — начал он неровно, — прошу простить меня. Я был несдержан. Эти слова удивили её больше, чем если бы он снова отстранился и ушёл в свой кабинет. — Это я была неправа, — тихо ответила она. — Мне следовало быть осмотрительнее. Он посмотрел на неё внимательнее, и в этот момент вновь поразился той редкой для её лет способности — не искать правоты, а сохранять достоинство. И это чувство — не восторг и не страсть, а тихое, тяжёлое уважение — медленно и неотвратимо укоренялось в нём.

***

Вечером Северус долго сидел один в своём кабинете. Свеча горела ровно, почти не колеблясь, и тёплый свет её падал на стол, на книги и на маленькую вещицу, которую он держал в руках. Это была та самая шпилька — тонкая, холодная на ощупь, с искусной работой, в которой чувствовалась чужая, не его, забота о красоте. Он вертел её между пальцами, то прижимая к ладони, то снова отстраняя, и думал о словах Гермионы. Мысль о том, зачем он купил эту шпильку, не давала ему покоя. Хотел ли он сделать ей приятное? Или же в этом поступке скрывалось что-то другое: неловкое чувство долга, желание откупиться, поставить границу, не пуская её ближе, чем следовало? Он не находил ответа и оттого злился на себя ещё больше. Наконец он тяжело вздохнул и отложил шпильку в сторону, словно устав спорить с самим собой. Вспоминая её смущённый, немного напуганный взгляд сегодня утром, в груди у него словно поднялась тёплая волна, неожиданная и потому особенно тревожная. Он вдруг ясно увидел то, что прежде старательно не замечал: её аккуратные, мягкие черты, ясный, открытый взгляд, губы, в которых не было кокетства, но была какая-то тихая, естественная чувственность. Даже её привычная сосредоточенность, из-за которой брови её часто сходились, не делала лицо суровым — напротив, придавала ему серьёзность и внутреннюю честность. Он вспомнил ночи, когда она, спасаясь от холода, невольно прижималась к нему, и как тогда он с неловким смущением ощущал живое тепло её тела, её близость. Но сильнее всего его поразила другая мысль. Она была хорошей женой. Не напоказ — а по самой своей природе. С её появлением дом словно изменился: вечера стали спокойнее, ужины — вкуснее. Она не искала его общества нарочно, не докучала вопросами, не требовала внимания. Она жила рядом, тихо и достойно, занимаясь своими делами, и этим незаметно наполняла дом ощущением порядка и уюта. Северус вдруг попробовал представить себе жизнь, в которой он принял бы её по-настоящему — не как досадное обстоятельство, а как жену. И, к своему удивлению, понял, что эта мысль не пугала его так, как прежде. В ней не было той безысходности, которую он когда-то себе воображал. И всё же тут же возникло другое, тяжёлое и отрезвляющее чувство. Именно он первым заговорил о разводе. Именно он обозначил эту границу, от которой теперь сам не знал, как отступить. Да и она, как ему казалось, ждала этого — терпеливо, без жалоб, словно человек, который с самого начала знал, что здесь он лишь гость. Ей не нравилось в этом доме. И как бы старательно она ни исполняла свою роль, как бы ни была внимательна и добра, он не чувствовал в ней любви к себе. А без этого — что могло быть между ними? Он сидел молча, глядя в темноту, и эта мысль легла на сердце тяжёлым, но привычным грузом.

***

Через день, ближе к полудню, в дом Принцев прибыла шаманка. Её привели через боковой вход и, проведя длинными коридорами, ввели в главный зал — высокий, холодный, с потемневшими от времени балками и тяжёлыми занавесями, которые даже днём пропускали лишь скупой свет. Шаманка называла себя Трелони. Она была высока и чрезмерно худа, словно вытянута годами странствий и лишений; на ней висели многослойные, давно выцветшие одежды, звеневшие при каждом шаге бесчисленными бусинами и амулетами. Глаза её — большие, навыкате, с мутноватым блеском — смотрели не столько на людей, сколько как будто сквозь них, в нечто невидимое прочим. Она говорила тихо, но голос её, странно вибрируя, наполнял зал и заставлял прислушиваться. Вся семья была в сборе. Старый лорд сидел во главе, опираясь на резной подлокотник кресла; рядом — Корвен, не скрывавший скуки; Латиша — выпрямившись, с выражением холодного превосходства на лице; чуть поодаль — Северус и Гермиона. Гермиона держалась спокойно, но чувствовала, как под этим спокойствием нарастает напряжение: сама атмосфера зала, ожидание чужого, непонятного суда тяготили её. — Это лучшая шаманка в городе, — прошептал Филч возле уха хозяина и покорно отошёл в сторону. Лорд Принц осмотрел её придирчивым взглядом и заговорил, не поднимаясь: — Я пригласил тебя, потому что в последнее время в моём доме не спокойно. Я хочу, чтобы ты провела обряд очищения. Трелони слегка прищурившись, обвела присутствующих рассеянным, но удивительно цепким взглядом. — В этом доме, — произнесла она негромко, — недавно отошла душа женщины. В зале стало ещё тише. Даже старый лорд, прежде сидевший неподвижно и с видимым равнодушием, слегка выпрямился, будто это слово задело его помимо воли. — Но страха здесь нет, — продолжала Трелони тем же ровным, почти бесстрастным тоном. — Её дух не держит зла. Он не станет блуждать, не обратится в тень и не принесёт беды. Напротив… — она на мгновение замолчала, словно подбирая не слова, а меру дозволенного. — Когда в этом доме родится девочка, сухая ветка вновь зацветёт. И то, что долго было связано узлом, распустится. Обиды будут прощены. Слова её повисли в воздухе, не находя немедленного отклика. Лорд Принц слушал, не меняя выражения лица, но Гермиона заметила, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, медленно сжались, и ногти вдавились в дерево. Он не возразил, но напряжение в нём было явственным. Латиша, до того сидевшая, откинувшись с показной небрежностью, коротко и зло фыркнула. — Не слишком ли дерзкое заявление? — сказала она, с трудом скрывая раздражение. — Даже лекарь сказал мне, что ещё рано судить о поле ребёнка. Трелони повернулась к ней не сразу. Когда же она это сделала, в её взгляде не было ни вызова, ни насмешки — лишь искреннее недоумение, словно слова Латиши относились вовсе не к ней. — Разве я говорю о вас? — тихо спросила она. — Ваше чрево пусто. Вы не родите этому дому ни девочку, ни мальчика. Слова эти прозвучали без нажима, почти буднично, и оттого показались ещё более жестокими. Латиша вскочила так резко, что стул с глухим стуком отъехал назад. — Как смеешь ты так нагло врать! — взвизгнула она, побледнев от ярости. Лорд Принц, до той минуты сидевший неподвижно, как человек, привыкший скрывать всякое движение души, вдруг нахмурился. Лицо его, сухое и властное, потемнело; он опёрся ладонями о подлокотники кресла и медленно поднялся. — Довольно, — сказал он глухо, но так, что в зале сразу стало тише. — Ты слишком смело разбрасываешься словами, женщина. Объяснись. Трелони, не смутившись ни тоном, ни грозным взглядом хозяина, слегка покачнулась вперёд, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному остальным. — Я лишь передаю то, что говорят духи, — произнесла она тем же певучим, отстранённым голосом. — Не мне их слова изменять. Если вы сомневаетесь — сомневайтесь. Время всё расставит по местам. Когда пройдёт год и чрево этой женщины останется пустым, вам не понадобятся ни гадальные кости, ни мои речи. С этими словами она умолкла и отступила на шаг, словно сказав всё, что должна была сказать. Лорд Принц резко повернулся к Латише. В его взгляде не было ни сочувствия, ни прежней снисходительной благосклонности — только холодное, требовательное раздражение. — Пошлите за лекарем, — распорядился он. — Нет. Приведите сразу несколько. Пусть каждый скажет своё слово. Я хочу знать истину, а не слушать истерики и домыслы. Латиша побледнела. Её губы дрогнули, глаза наполнились злостью и унижением; она хотела возразить, но, встретив тяжёлый взгляд старшего, сдержалась. С усилием опустившись на место, она отвернулась, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев. Пока слуги спешно отправлялись за лекарями, в зале повисло тягостное молчание. Даже Корвен, ещё недавно позволявший себе усмешки, теперь сидел напряжённо, избегая смотреть на деда. Трелони, словно забыв о только что вспыхнувшей буре, мягко двинулась вдоль зала. Её взгляд остановился на Северусе и Гермионе. Она подошла ближе — так близко, что Гермиона ощутила лёгкий запах трав и дыма, исходивший от её одежд. Северус смотрел на шаманку холодно и настороженно, с тем выражением лица, с каким он обычно выслушивал вещи, не заслуживавшие, по его мнению, доверия. Гермиона же держалась спокойно, хотя сердце её билось быстрее: ей казалось, что в этом странном, тяжёлом воздухе каждое слово будет иметь вес. Трелони остановилась перед ними и на мгновение задержала взгляд — сначала на нём, затем на ней, будто примеряя их судьбы друг к другу. — Бросьте кости, — сказала она негромко. — Теперь ваша очередь слушать. Они подчинились. Кости легли на поднос. Шаманка долго вглядывалась в рисунок, затем подняла глаза на Северуса. Взгляд её стал неожиданно серьёзен. — Муки выбора тяжелы, — произнесла она, медленно, будто взвешивая каждое слово. — Ты, как мотылёк, колеблешься меж двух свечей. В одной — сгоришь дотла. В другой — возродишься. Нужно лишь сделать правильный выбор. Северус сидел, неподвижно, словно каменное изваяние, но разум его бурлил. Каждое слово Трелони отзывалось в нём тихим, но настойчивым эхом. «Меж двух свечей… сгореть или возродиться…» — эти образы казались ему одновременно нелепыми и ужасно точными. Гермиона, тихо наблюдавшая за ним, почувствовала, как его плечи напряглись, как дыхание стало ровным и тяжёлым. Она видела, что, несмотря на холод его взгляда, внутри него что-то зашевелилось — что-то, что касалось не только пророчества, но и их общего будущего. Когда в зал вошли лекари, в помещении сразу почувствовалась новая атмосфера. Старый лорд велел увести Латишу и осмотреть её. Час ожидания тянулся бесконечно. Когда лекари возвратились и каждый, поочерёдно, сообщил, что Латиша не беременна, просто по каким-то причинам перестала кровить, старый лорд нахмурился, словно тяжёлый груз лег на его плечи. Один предложил иглоукалывание, другой — настой трав. Но лорд Принц понял, что слова Трелони были не пустым предостережением, а истиной, озвученной духами, которых невозможно было обмануть. Старый лорд нахмурился, затем его взгляд, холодный и решительный, устремился на Корвена. — Раз твоя жена не способна родить, — сказал он, — то пусть подыщет тебе наложницу. Род Принцев не должен прерваться. — Нет! — выкрикнула Латиша, голос её дрожал, переходя в визг. — Нет! Слова срывались с губ, словно из глубины внутреннего ужаса и ярости. Лицо её побледнело, глаза заблестели от слёз. Она металась по залу, спотыкалась, цепляясь за мебель, но продолжала кричать. — Это несправедливо! — почти стонала она. — Я могу родить! Я могу! Лорд Принц, сидя во главе зала, наблюдал за её бурей суровым, почти презирающим взглядом. Его лицо было непроницаемо, но в глазах мелькнул отблеск неудовольствия: он видел в истерике Латиши слабость и неспособность принимать суровую необходимость. — Уведите её, — наконец приказал он. — И не выпускайте, пока не успокоится. Латиша, наконец, тяжело опустилась на пол, грудь её дрожала, слёзы стекали по щекам, а руки судорожно сжимали подол платья. Её взгляд, полный гнева и отчаяния, скользил то по старому лорду, то по Корвену, то по Трелони — но ни на кого из присутствующих она уже не могла обрушить всю силу своей ярости. Она знала, что слова старшего господина — закон, и это понимание, противное её внутреннему протесту, раздирало её душу. Когда Латишу увели из зала, наступила странная, почти гнетущая тишина. Старый лорд, осев в своём кресле, посмотрел на Северуса с холодной суровостью. — Твоя жена… Пусть её тоже осмотрят, — велел он. — Если и она окажется бесплодной… Северус поднял глаза, и в них заискрилась холодная, несгибаемая решимость. — Я уже однажды подчинился вашей воле и женился на Гермионе, — сказал он зло, не сдерживаясь. — Теперь я больше ничего вам не должен. Я не возьму себе наложницу. Старый лорд нахмурился, губы его сжались в тонкую, бледную линию, а глаза сверкнули гневом: — Ты смеешь мне перечить? — проревел он. — Это всё дурное воспитание твоей матери! — Как смеете вы говорить о моей матери? — ответил Северус, голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Вы! Кто все эти годы равнодушно смотрел на её страдания! Кто даже не явился на её погребальную церемонию! Я сыт по горло вашим лицемерием. Семья для вас ничего не значит. Лорд Принц вскинул руку и с рёвом приказал: — Взять его! Дайте ему двадцать ударов палками! Несколько стражников, не смея возразить, подхватили Северуса под руки. Его выволокли через зал во двор. Там его раздели до пояса и уложили на лавку лицом вниз. Сердце Гермионы, замирая, сжималось от ужаса. — Господин, прошу вас, смилуйтесь! — взмолилась она, падая на колени. Но лорд Принц оставался непреклонен. Его лицо было непроницаемым, а взгляд холодным и беспощадным. — Осмотреть её! В этот момент Трелони, до того стоявшая в оцепенении, сделала шаг вперёд. Голос её прозвучал мягко, но так, что в нём невозможно было усомниться: — В этом нет необходимости, господин. Это дитя благословенно. Гермиона едва сдержала дрожь и на миг подумала, что хотела бы упасть к ногам шаманки, целовать её руки — за эту внезапную защиту, за этот неожиданный акт милосердия. Старый лорд повернулся к Трелони, и в его взгляде мелькнул отблеск доверия. Он кивнул и, не поднимая голоса, с лёгким жестом велел слугам оставить Гермиону в покое. — Отошлите её, — сказал он. — Филч! Вознагради шаманку и проводи её до ворот. И с этим решением поднялся и ушёл.