Часть 14. Нечистое дело.

Минерва помогла Гермионе подняться и осторожно повела её к выходу. Ноги у неё подкашивались, словно утратили прежнюю твёрдость; всё тело стало чужим и тяжёлым. Она машинально опиралась на руку кормилицы, не вполне сознавая, куда идёт, и только сердце билось слишком громко, слишком быстро. Проходя мимо двора, она невольно подняла глаза — и взгляд её тотчас остановился. Северус лежал на узкой лавке, уже раздетый до пояса, худой, бледный, с напряжённо вытянутой спиной. — Пойдёмте, госпожа. Не стоит смотреть, — торопливо сказала Минерва, мягко, но настойчиво потянув её за собой. Но Гермиона не могла отвести глаз. В этот миг один из слуг поднял руку, и в следующую секунду раздался сухой, тяжёлый удар. Она вздрогнула, споткнулась, и если бы не Минерва, то, верно, упала бы. Северус же не издал ни звука. Эта безмолвность поразила её больше самого удара. В покоях Гермиона долго не могла усидеть на месте. Подходила к окну, отходила, вновь садилась, сжимала пальцы и тут же разжимала их. Мысли путались, и всякий звук за дверью заставлял её вздрагивать. Время тянулось мучительно медленно, и каждая минута казалась лишённой смысла. Прошло, казалось, бесконечно много, прежде чем дверь наконец отворилась. Вошли слуги, поддерживая Северуса под руки. Он был в полуобморочном состоянии, голова его бессильно склонилась, дыхание было неровным. — Положите его на кровать, лицом вниз, — сказала она твёрдо, удивившись сама себе. — Минерва, немедленно пошли за лекарем. Когда его уложили, Гермиона увидела спину — синяки, ссадины, набухшие полосы, ещё тёплые и страшные своей явной жестокостью. У неё перехватило дыхание. Северус попытался пошевелиться, но она поспешно положила ладонь ему на плечо. — Не двигайтесь. Он послушался, как будто сил на сопротивление у него уже не было. Вскоре явился доктор Фламель. Увидев их, он попытался улыбнуться: — Что-то я к вам зачастил. Но, заметив Северуса, тотчас стал серьёзен и принялся за осмотр. Он долго и молча работал, аккуратно обрабатывая раны, прислушиваясь к дыханию, проверяя пульс. — Внутренние органы не повреждены, — сказал он наконец. — Но вставать ему нельзя по меньшей мере два дня. Вот рецепт для порошка от нагноения, а если его начнёт лихорадить, то незамедлительно дайте ему этот отвар. Ночь прошла для Гермионы в тревожной дремоте. Она почти не отходила от постели, прислушивалась к каждому его вздоху, касалась лба, проверяя, не усилился ли жар. Утром она проснулась от тихого шороха. Северус, бледный и упрямый, пытался приподняться. — Доктор велел вам не вставать, — сказала она, мгновенно проснувшись. Он опирался на локоть и по его напряжённой позе было видно, что каждое движение даётся ему с усилием. — Я в порядке, — глухо ответил он, не глядя на неё. Гермиона покачала головой. — После двадцати ударов никто не бывает в порядке, — сказала она твёрдо и, не дожидаясь возражений, прикоснулась ладонью к его лбу. — К тому же… у вас жар. Она взяла со стола чашу с отваром и протянула ему. — Вот, выпейте… и отдыхайте. Я обо всём позаботилась. Минерва заменит вас в лавке на несколько дней. Господин Слагхорн не возражал — напротив, он велел передать, что тревожится за вас и заглянет позже. Северус усмехнулся коротко и устало. — Теперь, когда я заручился поддержкой вашего отца, — сказал он, — этот человек не позволит мне так просто исчезнуть. Если я сдам экзамен, это принесёт лавке выгоду, и он этого не упустит. Так что не усердствуйте чрезмерно. Пусть Минерва возвращается. Её помощь нужна вам куда больше, чем Слагхорну. — Как бы там ни было, — ответила Гермиона тем тоном, который не допускал возражений, — сегодня вы с постели не встанете. А если вздумаете меня не слушаться, я велю Хагриду вас связать. Он поднял на неё взгляд — внимательный, изучающий, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление. Несколько мгновений он молчал, затем взял чашу, выпил и медленно опустился обратно на подушки. — Теперь моя очередь заботиться о вас, — сказала она и, смочив полотенце, осторожно провела им по его лбу. Он не сводил с неё глаз. Помолчав, она тихо добавила: — Я очень испугалась… Когда вас принесли. — Голос её дрогнул. — Вы были весь в крови. Слава богу, вам ничего не отбили. — Всего лишь синяки, — небрежно отозвался он. — Они даже не старались. Она нахмурилась. — Беру свои слова назад, — сказала она с раздражением. — Кое-что они вам всё же отбили. Гермиона сердито принялась выжимать тряпку. Северус усмехнулся, но тут же поморщился от боли, и она вздохнула, как человек, заранее знавший, чем это кончится. — Вот видите, — упрекнула она, — что я вам говорила. И уже тише добавила: — Лекарь велел наносить мазь каждые несколько часов, чтобы не было воспаления. Я помогу вам приподняться. — Я сам. — И как вы собираетесь это сделать? — возразила Гермиона. — Не будьте таким упрямым. Я здесь для того, чтобы помочь вам. Он снова посмотрел на неё, долго, будто взвешивая что-то важное, затем вздохнул и позволил ей поддержать себя. Она спустила нательную с его плеч и затаила дыхание, увидев его спину — иссечённую, в синяках и ссадинах, которые теперь казались ей ещё ужаснее, чем вчера. Гермиона наносила мазь медленно, осторожно, стараясь не причинить боль. — Старый лорд… — вдруг спросил Северус, нарушая тишину. — Он вам ничего не сделал? Её пальцы на мгновение замерли. — Нет, — ответила она. — За меня заступилась шаманка. Я не склонна верить в подобное, но тогда была ей бесконечно благодарна. Он едва заметно выдохнул. — Теперь, когда стало известно, что главная супруга наследника не беременна и, что хуже, бесплодна, — продолжил он негромко, — старик не успокоится. Он слишком гордый, чтобы позволить роду Принцев прерваться. Он помолчал и добавил: — Но сын наложницы всегда ниже по статусу. — Думаете, он заставит Корвена отказаться от Латиши? — осторожно спросила Гермиона. — Нет, — ответил Северус. — Этот союз слишком выгоден. Особенно теперь, когда дочь главного министра оказалась неспособной зачать. Он получил над её отцом огромную власть. — Тогда… — начала она. Он обернулся и посмотрел на неё прямо. — Боюсь, — сказал он тихо, — теперь все ожидания старого лорда будут возложены на вас. Гермиона медленно выпрямилась. В её лице не было ни ужаса, ни возмущения — только напряжённое, молчаливое понимание, от которого становилось ещё тревожнее. До этого дня она жила в этом доме словно тень: её присутсвие терпели, но с ним не считались. Теперь же эта незаметная, тихая жизнь вдруг обернулась тяжёлой обязанностью. Если она не оправдает ожиданий старого господина, её судьба будет решена без колебаний. Её отошлют обратно, отказавшись, как от неудачной сделки. И вместе с тем рухнет хрупкое равновесие, удерживавшее мир между домом Принцев и кланом Серебряного журавля. От этой мысли у неё похолодели руки. — Что нам теперь делать? — спросила она наконец. Северус не ответил сразу. Он смотрел в сторону, словно ища слова не в ней, а где-то внутри себя. И когда заговорил, она с удивлением уловила в его голосе то, чего прежде не слышала, — сомнение. — Тянуть время, — сказал он негромко. И в этих двух словах было всё: и отсутствие ясного плана, и бессилие перед чужой властью, и отчаянная надежда, что сама жизнь — если ей дать отсрочку — подскажет выход.

***

Свет скользил по лакированному полу кабинета, за узорчатыми окнами тихо шелестели ветви, и всё в доме, казалось, дышало покоем. Но в душе старого лорда этого покоя не было. Он сидел за столом, неподвижный, с тяжело сдвинутыми бровями, и раздражение его было тем сильнее, чем безмятежнее выглядело утро. — Филч! — резко окликнул он, не поднимая головы. — Филч! Слуга появился почти бесшумно, будто вырос из пола. Он шёл мелкими шагами, сутулясь, заранее угадывая грозу и стараясь всем своим видом сделаться как можно менее заметным. — Ты точно выполнил моё поручение? — спросил лорд, медленно поднимая на него глаза. — Разумеется, господин, — поспешно ответил Филч. — Отвар подавали госпоже Гермионе каждое утро. Я сам за этим следил. Он говорил уверенно, но руки его вспотели и стали неприятно липкими. — Тогда как ты объяснишь, — вдруг вскричал лорд, — что едва ты начал подмешивать этот проклятый отвар, как Латиша перестала кровить и сделалась бесплодной?! Он с силой смахнул со стола свитки и письменные принадлежности; те с глухим стуком рассыпались по полу. Филч вскрикнул, упал на колени и сжался, прикрывая голову руками. — Господин, смилуйтесь! — залепетал он. — Я лишь жалкий раб и исполнял вашу волю. Я бы не посмел вредить дочери главного министра! К тому же… — он осмелился поднять глаза, — от главной кухарки я слышал, что сама госпожа, желая поскорее зачать, принимала разные отвары. Быть может, в своём рвении она переусердствовала и тем самым навредила себе? Старый лорд всё ещё тяжело дышал, но ярость его стала оседать, уступая место мрачной задумчивости. Он медленно опустился в кресло. Филч служил ему всю жизнь; в поместье не было человека более покорного и преданного. Эта мысль, против воли, смягчила его. — Пила отвары, говоришь? — спросил он уже тише. — Да, господин, — быстро подтвердил Филч. Лорд долго молчал, глядя перед собой, словно взвешивая в уме всё, что услышал. — Теперь, когда она бесполезна, — проговорил он наконец с горечью, — я даже не могу отослать её. Я приложил слишком много усилий, чтобы заключить этот брак… И всё — прахом. Филч, собравшись с духом, осторожно произнёс: — Господин… но ведь шаманка сказала, что ваша вторая невестка благословенна… Лорд медленно повернул к нему голову и обдал ледяным взглядом. Филч тотчас припал ниц, задыхаясь от страха и торопливо прося прощения за свой дерзкий язык. Старый лорд устало вздохнул. — Видно, это расплата за то, что я вмешался в судьбу, — сказал он глухо. — Гермиона должна была выйти замуж за Корвена… — после долгой паузы он добавил: — Больше не давай ей тот отвар. — Да, господин, — прошептал Филч. — Ступай. Филч с трудом поднялся и, пятясь, вышел из кабинета, не смея поднять глаз. Лишь оказавшись за дверью павильона, он глубоко вдохнул. Сердце его билось так сильно, что кололо в боку, а перед глазами плыло. Он ясно понимал: если старый лорд узнает, что поручение было исполнено не им самим, а переложено на служанку, ему не жить. От этой мысли Филча обдало холодом. И тогда, сквозь страх и смятение, в нём вдруг оформилось решение — тихое, но неотвратимое. Оглядываясь по сторонам, словно опасаясь, что за ним следят сами стены, он скользнул вглубь кухни. Здесь стоял тяжёлый, застоявшийся дух сырости и кипячёной воды; из приоткрытых окон тянуло холодком. У большого таза, склонившись всем корпусом вперёд, возилась Гуннильда. Спина её была согнута, движения — медлительны, будто в каждом из них чувствовалась накопленная за долгие годы усталость. — Ты, — сказал Филч, и голос его, несмотря на старание придать ему грозную твёрдость, предательски сорвался. Гуннильда медленно обернулась. Лицо её, широкое и грубоватое, осталось неподвижным, как будто слова его вовсе не относились к ней. — Как посмела ты, жалкое отродье, ослушаться моего приказа? — продолжал он уже громче, чувствуя, как раздражение и страх сплетаются в нём в одно. — О чём это вы? — лениво, почти равнодушно спросила она, вытирая мокрые руки о передник. — Не притворяйся! — прикрикнул Филч, делая шаг вперёд. — Я велел тебе подмешивать отвар в чай Гермионы. А ты… — он запнулся, и лицо его исказилось. — Из-за тебя госпожа Латиша сделалась бесплодной! Ты хоть понимаешь, что с тобой сделает господин, если узнает? — Со мной? — Гуннильда усмехнулась, и в этой усмешке не было ни испуга, ни раскаяния. — Понятия не имею, о чём вы толкуете. Хозяин давал приказ вам, а не мне. Я тут ни при чём. Зачем же вы на меня клевещете? Последние слова, сказанные ровно и почти спокойно, ударили Филча сильнее крика. В груди у него что-то оборвалось. Не помня себя, движимый слепой яростью и отчаянием, он замахнулся и ударил её по щеке. Удар вышел сильным и неловким. Гуннильда соскользнула со своего низкого стульчика и, потеряв равновесие, упала на грязный каменный пол. Некоторое мгновение она лежала неподвижно. Филч тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз, чувствуя, как дрожат у него колени. И вдруг он услышал смех — глухой, хриплый, почти болезненный. Гуннильда повернулась на бок, прижимая ладонь к опухшей щеке, и подняла на него глаза. — Интересно, — сказала она, переводя дыхание, — что сделает главный министр, если узнает, что старый евнух дома Принцев отравил его единственную дочь? Эти слова подействовали на Филча, как ледяная вода. В глазах его потемнело, сердце болезненно сжалось. Он ясно увидел перед собой не только гнев хозяина, но и холодный, беспощадный суд, от которого не спасут ни раболепие, ни прежняя верность. Отчаяние, копившееся в нём весь день, прорвалось. Он взревел — не столько от злобы, сколько от ужаса — и, потеряв остатки рассудка, бросился на Гуннильду. — Бестия! — выкрикнул он, сам не понимая, кого и за что проклинает — её или собственную судьбу. Его сухие, узловатые пальцы с такой силой впились ей в горло, что глаза Гуннильды тут же налились кровью. Она захрипела, завозилась под ним в отчаянии, но Филч лишь стиснув зубы, навалился на неё ещё сильнее. Какое-то время она ещё брыкалась, возила ногами по мокрому полу, а потом пару раз вздрогнула и обмякла. Филч не сразу понял, что произошло. Он попятился назад, с ужасом всматриваясь в посиневшее лицо Гуннильды. Пару раз он осторожно дотронулся до неё ногой, но она не очнулась. И тогда он вжался в ножку кухонного стола и завыл, давясь слезами. Впрочем, горевал он недолго. Быстро осмотревшись, он поднялся. Сейчас вся прислуга обедала, поэтому времени у него было не так уж и много. Он выскользнул во двор, где прачки сушили бельё, снял простыню и неслышно вернулся.

***

Весть о смерти Гуннильды разошлась по поместью так же быстро, как разносится по дому запах дыма. Слуги шептались, что она повесилась, потому что не выдержала тяжести своей доли, и теперь все боялись ходить в глубь кухни, где стоял большой чан с водой: по ночам, уверяли, оттуда доносилось плескание, будто кто-то всё ещё мыл посуду. «Это Гуннильда драит кастрюли», — говорили они. Чтобы унять страх и вернуть порядок, лорд Принц вновь велел пригласить шамана и провести обряд очищения. Но, как это нередко бывает, беды не склонны останавливаться по чьему-либо велению: едва тело несчастной Гуннильды предали земле, как в поместье явилась новая тревога — живая, громкая и исполненная негодования. Мать Латиши, госпожа Шэнь, прибыла без предупреждения и, не тратя времени на условности, устроила скандал, какого давно не помнили в доме Принцев. Она говорила громко, порывисто, не стесняясь ни присутствующих, ни места, словно была убеждена, что сама её правота оправдывает любую резкость. Старый лорд слушал её терпеливо, не выказывая ни явного раздражения, ни сочувствия. Он слишком хорошо знал госпожу Шэнь: узость её взглядов, болезненную привязанность к мелочам, привычку цепляться за обиды и раздувать их до размеров несправедливости вселенского масштаба. Но вместе с тем он знал и другое — перед ним стояла жена главного министра, а значит, каждое её слово имело вес, куда больший, чем заслуживало по существу. — Почему моя дочь должна терпеть такие унижения? — кричала госпожа Шэнь. — Если Корвен примет наложницу, её положение, как законной жены, прожившей в этом доме всего три месяца, будет подорвано. Разве это справедливо? Латиша после случившегося осунулась, лицо её стало бледным, лишившись былой привлекательности. Лекари приходили к ней каждый день, но ещё никому не удалось её вылечить. Корвен же стоял рядом с видом равнодушным, почти скучающим; бесконечные стенания жены и её матери за последние дни ему изрядно надоели. — К тому же, — продолжала госпожа Шэнь, не переводя дыхания, — старшая невестка также до сих пор не забеременела, хотя была выдана замуж раньше моей дочери. Гермиона была готова к таким обвинениям, но не смела заговорить без дозволения старших. Смиренно и прямо она стояла на коленях перед старым лордом, сложив руки, сохраняя спокойствие, что стоило ей немалых усилий. Рядом с ней стоял Северус. Он ещё не оправился окончательно, и коленопреклонение отзывалось в теле резкой болью, но по его лицу этого нельзя было заметить: он держался невозмутимо. — Моя жена, — заговорил он ровным голосом, — почти сразу после свадьбы тяжело заболела и несколько недель не вставала с постели. А теперь... я ношу траур. Как вам известно, моя мать умерла совсем недавно. И несмотря на то что она была вычеркнута из фамильного древа, она всё же остаётся моей матерью. Как сын, я должен оказать ей почтение. Если не буду чтить традиции наших предков, то выкажу пренебрежение. Северус говорил спокойно, но каждое слово было выверено. Он знал: госпожа Шэнь смертельно боится общественного порицания и никогда не посмеет даже в мыслях усомниться в сыновней почтительности, возведённой в добродетель. Посмеяться над этим означало бы выставить себя вне нравственного порядка, а следовательно — бросить тень не только на себя, но и на имя собственного мужа. Как и ожидалось, лицо госпожи Шэнь побледнело от сдерживаемого раздражения. Она сжала губы, но промолчала. И только старый лорд тихо фыркнул, прищурив глаза: подобными речами его было не провести. — Слушайте моё решение, — произнёс он наконец, и в зале воцарилась тишина. Все присутствующие склонились. — С началом весны обе невестки отправятся на гору Юаньдзи, в храм женской добродетели, и будут молиться Будде, — продолжал он медленно. — Если к концу года ни одна из них не сможет зачать, они будут обязаны подыскать своим мужьям наложницу — благонравную и из достойной семьи. На этом разговор окончен. Никто не осмелился возразить. Даже госпожа Шэнь, чья гордость была задета, вынуждена была склонить голову, приняв решение старшего. Филч помог лорду Принцу подняться, и тот, не оглянувшись, вышел из зала, оставив после себя тяжёлое, давящее молчание.