Часть 15. Решение.

Прошло несколько месяцев, наполненных привычными заботами и однообразными домашними хлопотами, в которых дни незаметно сменяли друг друга, не оставляя после себя ни радости, ни явных потрясений. Так продолжалось до того утра, когда в поместье прибыла знатная дама в строгом одеянии, и само её появление внесло в размеренный уклад дома едва ощутимое, но тревожное напряжение. На вид ей было немного за сорок. Черты её лица отличались правильностью и даже могли бы показаться приятными, если бы не постоянная привычка держать их в выражении суровой собранности. От этого уголки губ были опущены, а по обе стороны рта пролегли глубокие складки, придававшие всему облику оттенок надменной усталости и скрытой жёсткости. В её осанке, в сдержанности движений чувствовалась выучка человека, привыкшего не только повелевать собой, но и ожидать повиновения от других. Её сопровождала девушка в тёмно-зелёном платье; этот цвет лишь подчёркивал болезненную бледность её кожи и тени под глазами. Она держалась немного поодаль, сложив руки и опустив взгляд, — с тем покорным смирением, какое принято у младших в присутствии старших. Завидев гостей, старый лорд быстро пересёк двор и, приняв на себя выражение учтивой приветливости, произнёс: — Госпожа Пинс. Женщина ответила поклоном. Манеры её были безупречны — скромные, сдержанные, но исполненные того достоинства, которое не требует доказательств и не нуждается в громких жестах. — Миртл. Лорд Принц повёл их в главный зал, на ходу отдавая слугам распоряжения, и всё в его поведении выдавало человека, для которого этот визит имел особое значение. Когда-то клан Тёмной реки был многочисленным и силён своим единством; но войны и бесконечные распри истощили его. У старого лорда было трое братьев, и он пережил их всех. Все они погибли в сражениях, как и их сыновья, оставив после себя лишь вдов и опустевшие дома. Госпожа Пинс была женой его младшего брата. Умная и дальновидная, она оказалась единственной из родни, кому удалось снискать у лорда искреннее расположение. Не раз он обращался к ней за советом, и доверие это было заслуженным. Лишь одно обстоятельство омрачало его отношение к ней: её дочь, Миртл, не унаследовала от матери ни проницательности, ни твёрдости характера. Девушка была посредственной во всём и, что в глазах света значило едва ли не больше прочего, лишённой привлекательности. Настолько, что к своим двадцати шести годам она так и не вступила в брак — факт, который в этом доме не мог не иметь значения. После коротких, неизбежных учтивостей гостей проводили в приготовленные для них покои. Когда шаги их стихли в дальних переходах и тяжёлая дверь зала закрылась, Корвен, не утруждая себя скрывать раздражение, ядовито заметил, что Миртл с годами стала только некрасивее, чем была прежде. В голосе его звучала та беспечная жестокость, которая свойственна людям, давно привыкшим судить других без оглядки на последствия. Латиша, всё ещё бледная и осунувшаяся, бросила на него быстрый взгляд и спросила, почему новым гостям оказывают такие почести. Корвен, не глядя на неё, лениво ответил, что дед относится к госпоже Пинс с большим уважением и что, если Латиша не желает навлечь на себя его гнев, ей следует держаться с этой женщиной так же почтительно, а лучше — ещё почтительнее. Эти слова он произнёс тоном человека, давно смирившегося с волей старшего и видящего в ней не предмет обсуждения, а неоспоримый закон. Северус, стоявший в стороне, проводил уходящих гостей настороженным взглядом. Он не принимал участия в разговоре, но в глубине души чувствовал: их прибытие неспроста. Старый лорд не делал ничего без расчёта, и, если в доме появились новые лица, значит, в его мыслях уже созрел очередной замысел. Поздним вечером, когда в поместье установилась тишина и лишь редкие шаги сторожей нарушали ночной покой, Гермиона проходила по саду. Лунный свет серебрил дорожки, и вдруг её внимание привлёк слабый огонёк за деревянными ставнями строения, где прежде жила Эйлин. Свет дрожал, то появляясь, то исчезая, и сердце Гермионы невольно сжалось. Она остановилась. Мысль о духах пришла ей в голову, но она тут же отогнала её: в подобное она не верила. Скорее всего, решила она, в дом пробрался воришка или кто-то из слуг, осмелившийся нарушить запрет. Собравшись с духом, она подошла ближе и осторожно заглянула внутрь. Каково же было её удивление, когда она увидела в комнате Миртл. Та сидела за небольшим чайным столиком, над которым мерцала свеча — именно её свет и привлёк Гермиону. Миртл тихо перебирала чётки, и в её неподвижной фигуре было что-то упрямо сосредоточенное и отрешённое. — Что вы здесь делаете? — невольно вырвалось у Гермионы, и она застыла на пороге. — А что, не видно? — резко ответила Миртл, недовольная тем, что её уединение было нарушено. — Но… почему вы молитесь здесь? — продолжала Гермиона, искренне недоумевая. — Потому что в зале предков не стоит таблички тётушки Эйлин, — забрюзжала Миртл. — Где мне, по-твоему, ещё молиться за неё? Несмотря на резкий тон и грубость ответа, Гермиона уловила в её словах нечто неожиданное: ласковое, почти детское «тётушка», сказанное без насмешки и злобы. — Простите, что помешала вам, — мягко сказала Гермиона. — Просто… с тех пор как госпожа умерла, сюда не заходят даже слуги. Я увидела свет и удивилась. — Я про тебя слышала, — ответила Миртл, поднимаясь. — Ты та невестка, которую клан Серебряного журавля прислал старому лорду в залог мира между семьями. Она внимательно осмотрела Гермиону с ног до головы. Девушки с севера, к которым принадлежала Миртл, были рослыми и крепкими; Гермиона же отличалась от них — ниже ростом, хрупче сложением. И черты её лица были мягче, приветливее, будто всегда готовые к участию и сочувствию. — Меня зовут Гермиона, — сказала она и изящно поклонилась. — Простите, старшая сестра, что прежде не поприветствовала вас как подобает. Если хотите, вы могли бы молиться за госпожу Эйлин в моих покоях. Старый лорд запретил ставить её табличку в храме предков, поэтому мы с супругом поставили её у себя. Если вас не оскорбит наше скромное жильё, мы будем рады вашему визиту. Миртл некоторое время молча смотрела на неё, словно стараясь разгадать её натуру. Но поведение Гермионы было слишком открытым и искренним, чтобы в нём можно было усомниться. — Сейчас уже поздно и приличия не позволяют, — наконец сказала Миртл. — Но я зайду завтра. К удивлению Гермионы, Миртл действительно пришла к ней на следующий день. Тогда она велела подать чай и печенье в форме цветков персика. Некоторое время они пили чай молча. Миртл ела медленно, без спешки, осмотриваясь — не демонстративно, но внимательным, цепким взглядом человека, привыкшего замечать мелочи. Старую мебель, потёртые ширмы, простое убранство — всё то, что резко отличало эти покои от остального дома, не укрылось от неё. — Тебе не обидно, — спросила она вдруг, словно продолжая собственные мысли, — жить в такой скромности? Ты ведь дочь главы клана. Наверняка привыкла к роскоши. Гермиона не обиделась. Напротив, она почти сразу поняла, что вопрос этот задан не для того, чтобы уязвить, а скорее — чтобы испытать её, проверить, не скрывается ли за мягкими манерами обычное притворство. — Иногда я сталкиваюсь с некоторыми неудобствами, — ответила она честно, наливая гостье ещё чаю. — Но это научило меня ценить то, что есть, и быть бережливее. Миртл ничего не сказала и лишь слегка кивнула, будто отметила про себя ответ. Когда с чаем было покончено, Гермиона проводила её к столику, где стояли дары и благовония. Обе опустились на колени и стали тихо молиться. Пламя свечи колебалось, отбрасывая тени на стены. Спустя некоторое время Миртл украдкой перевела взгляд на Гермиону и стала наблюдать за ней. Её удивляло, что в этом доме, помимо Северуса, нашёлся ещё кто-то, кто по-настоящему скорбит об Эйлин. — Старый лорд разгневается, если узнает, что вы поставили у себя поминальную табличку тётушки, — вдург произнесла Миртл, зажигая благовония. Рукав её платья соскользнул вниз, обнажив шрам от ожога на руке. Утром она так торопилась, что забыла перевязь. Гермиона невольно задержала взгляд, но тут же отвернулась. Миртл ждала, что она ахнет или скажет что-нибудь утешительное, но та не сказала ни слова — сделала вид, что ничего не заметила. — Я была готова к этому, когда заказывала её, — только и ответила она. — Поэтому… если по каким-то причинам старый лорд узнает, что я без его ведома установила поминальную табличку Эйлин у себя в покоях, — продолжила она, не отрывая от Миртл пристального взгляда, — я приму наказание без сожалений. Миртл смутилась. Совсем не такого ответа она ожидала от хрупкой девушки с юга. В нём не было вызова, только твёрдость духа. И эта решимость неожиданно вызвала в ней уважение. — Зачем так рисковать? — спросила она, не успев удержать вопрос. — Это мой способ отплатить ей за доброту, — просто ответила Гермиона и перевела взгляд на каменную табличку. — Она была единственной в этом доме, кто принял меня. — Единственной, кто был ко мне по-настоящему добр… — почти неслышно повторила Миртл после долгой паузы. Гермиона обернулась и увидела в глазах собеседницы застывшие слёзы. — В этом доме меня всегда считали бесполезной, — продолжила Миртл, словно говоря уже не столько Гермионе, сколько самой себе. — Некрасивая. Без талантов. Сплошное разочарование. Отец только вздыхал, когда видел меня… А старший брат, однажды сказав, не путаться под ногами, толкнул меня, и я упала на жаровню. Она невольно потёрла руку, будто ощущая давнюю боль. — Только тётушка была ко мне добра. Всегда находила слова, чтобы утешить. Часами заплетала мне волосы и даже разрешала пользоваться своими румянами… Миртл замолчала, затем неловко шмыгнула носом, торопливо смахнула слёзы и, отвернувшись, добавила уже тише: — Может быть, это и к лучшему… Теперь ей больше не придётся страдать в этом доме. Гермиона не знала, что сказать. Миртл тоже умолкла, и тишина снова наполнила комнату. — Тебе, должно быть, здесь тоже нелегко, — вдруг произнесла она и теперь в её голосе слышалось искреннее беспокойство. — Старый лорд не прощает обид. — На самом деле, — тихо ответила Гермиона, — всё не так страшно, как я ожидала. Северус хороший муж. — Этот мрачный тип? — Миртл не смогла удержать усмешки. — Сколько лет его знаю — ни разу не видела, чтобы он улыбался. Гермиона невольно вспомнила сцену в лавке — ту, что теперь, по прошествии стольких событий, казалась почти далёкой, будто принадлежавшей иной жизни. Он тогда разговаривал с Лили, и лицо его в тот момент словно смягчилось: привычная суровость отступила, в чертах появилось что-то тёплое и редкое, даже улыбка — едва заметная, но подлинная — коснулась губ. Видимо, только этой женщине было под силу так легко и без усилий тронуть его сердце. — Он может казаться сдержанным в своих чувствах, — сказала Гермиона тихо, словно продолжая собственные мысли, — но ко мне Северус относится хорошо. Миртл усмехнулась и, прищурившись, посмотрела на неё с тем выражением, в котором сквозила насмешка, не лишённая, впрочем, живого любопытства. — Мы с тобой точно говорим об одном и том же Северусе? — заметила она с иронией. — Хотя… пожалуй, в одном ты права. Он определённо лучше Корвена. Тот — глупый павлин. Подумать только, что мать всерьёз решила, будто я соглашусь стать его наложницей. Гермиона вздрогнула. Слова Миртл прозвучали для неё неожиданно резко — не столько по тону, сколько по смыслу. Она невольно выпрямилась, будто её задели чем-то острым. В первую секунду она даже не нашлась, что сказать; мысли спутались, а в груди появилось странное, тяжёлое чувство — смесь удивления и неловкости. — Наложницей?.. — переспросила она наконец, и собственный голос показался ей чужим. Лицо Миртл вдруг исказилось — не гневом даже, а каким-то брезгливым отвращением. — А ты и правда думаешь, что мы приехали сюда просто затем, чтобы навестить родню? Гермиона покачала головой. Она смотрела на Миртл широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни страха — лишь искреннее потрясение. — Я… я и подумать не могла, — тихо произнесла она. Миртл пристально вгляделась в неё, и в её взгляде, обычно колком и настороженном, мелькнуло нечто новое — тень сочувствия, которое она, вероятно, редко позволяла себе проявлять. — Ты и вправду ничего не знаешь об этой семье, — сказала она уже спокойнее, с оттенком усталой снисходительности. — Как только стало ясно, что главная жена не может зачать, мать сразу собралась в дорогу. После смерти отца и брата наше положение стало шатким… — она сделала короткую паузу. — Я её понимаю. Упустить такую возможность было бы глупо. Да и не то чтобы за мной выстроилась очередь из женихов. Гермиона слушала её внимательно, не перебивая. Резкость Миртл больше не смущала её: теперь она ясно чувствовала, что за этой колючестью скрывается редкая прямота — та самая честность, которая не нуждается в красивых словах и оттого кажется почти грубой. — А вы сами… хотите этого? — спросила она негромко, с осторожностью, будто боялась причинить боль одним лишь вопросом. Миртл усмехнулась и фыркнула — коротко и почти сердито. — Да кто бы этого захотел? — ответила она. — Но, зная Корвена, он, конечно, найдёт способ увильнуть. Как всегда. Она повернула голову и посмотрела на Гермиону с особым выражением — пристальным, значительным. — Всё свалит на Северуса, — добавила она. — Как он уже сделал… с вашей свадьбой. Гермиона вздрогнула. Эти слова, сказанные спокойно и будто между прочим, вдруг легли на сердце тяжёлым, ясным грузом. — Что с тобой? — с усмешкой заговорила Миртл, пристально вглядываясь в лицо Гермионы. — Неужели ты не хочешь, чтобы Северус взял меня в наложницы? А я-то думала, что мы с тобой уже подружились. Гермиона смутилась. Она отвела взгляд, чувствуя, как к щекам подступает жар, и не сразу нашлась с ответом. — Я… я не в праве решать такие вещи, — сказала она наконец, стараясь говорить ровно. Миртл тихо рассмеялась. — Ты так покраснела, — продолжала она с добродушным, но колким лукавством. — Неужели любишь этого вечного ворчуна? Ну же, признайся. — Дело вовсе не в этом… — начала Гермиона, но слова её оборвались. — Это так вы выражаете почтение моей матери? — раздался вдруг резкий, недовольный голос из-за ширмы. Почти тотчас показался и сам Северус. Он остановился у входа, и суровый, настороженный взгляд его задержался на Миртл. Гермиона поспешно поднялась, словно её застали в чём-то неловком. Миртл же только фыркнула. — Вечно ты портишь всё веселье, — проворчала она. — Столько лет прошло, а ты всё такой же. — Могу сказать то же самое и о тебе, — отозвался Северус хмуро. — Как ты разговариваешь со старшими? — насмешливо нахмурилась Миртл. — Вот погоди, я тебе ещё задам… когда стану твоей наложницей. Она рассмеялась, нарочно задерживая взгляд на его лице, и с явным удовольствием заметила, как оно вдруг осунулось и потемнело. — Что ты несёшь? — спросил он резко. — Это секрет, — ответила она с притворной важностью. Попрощавшись с Гермионой лёгким кивком, Миртл вышла, оставив после себя странное, тревожное молчание. — Не берите в голову, — поспешно сказала Гермиона, желая его успокоить. — Это ещё не решено. Раз уж вы здесь, я велю подать обед… Но Северус словно не слышал её. — Этот старый чёрт совсем рассудка лишился? — говорил он, раздражённо расхаживая по комнате. — Миртл… в наложницы? — Это всего лишь её догадки, — тихо возразила Гермиона. — Она просто хотела вас подразнить… — А я всё думал, какого дьявола они сюда явились, — процедил он, не останавливаясь. — Муж мой, прошу вас, успокойтесь, — сказала она и, набравшись смелости, ухватила его за край рукава. Он остановился и впился в неё взглядом — тревожным, почти беспомощным. — Я не хочу наложницу, — сказал он глухо. Гермиона посмотрела на него с сочувствием, которое не нуждалось в словах. — Он никогда не оставит меня в покое, — вырвалось у Северуса, и в этих словах было больше усталости, чем гнева. Он высвободил руку, сел на край кровати и опустил голову, закрыв лицо ладонями. Гермиона помедлила, затем тихо села рядом и осторожно коснулась его плеча. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала она мягко. Северус долго молчал и оставался неподвижен, словно слова, сказанные им прежде, истощили в нём последнюю силу. Он сидел, опустив голову, и лишь редкое, тяжёлое дыхание выдавало внутреннее напряжение. Наконец он поднял лицо и хрипло, будто с усилием, произнёс: — Когда я сдам экзамен… я откажусь от его имени. Гермиона вздрогнула. Ей показалось, что в комнате вдруг стало холоднее, и сердце её болезненно сжалось, точно от внезапного удара. — Если вы это сделаете, — сказала она, и голос её дрогнул, — вы лишитесь всего. Он не возразил, не попытался её успокоить. — Начну сначала, — продолжил он после короткой паузы. — В другом месте. Там, где никто не знает, кто такой Северус Снейп. Гермиона слушала, затаив дыхание. Мысли её путались, и в них не было ясности, лишь тяжёлое, глухое понимание. Она хотела спросить: а что будет со мной? — но слова не шли. Они застряли где-то в груди, превратившись в тупую боль. Она ясно увидела: в той жизни, которую он уже мысленно начал строить, для неё места не было. — Хорошо, — сказала она почти неслышно. Рука её медленно соскользнула с его плеча. Она поднялась, стараясь держаться спокойно, словно речь шла о чём-то самом обыкновенном, и так же тихо добавила: — Давайте поедим. Я проголодалась.

***

Позже, неподвижно сидя в своём кабинете, Северус глядел в одну точку, и мысль его шла медленно, но неотвратимо, как вода, нашедшая себе русло. Он ясно сознавал то, от чего прежде старался отводить взгляд: Гермиона всё ещё была его женой. Не по воле сердца — по закону, по слову, данному однажды и уже неотменимому. А вместе с этим словом на нём лежала и ответственность, от которой нельзя было отмахнуться ни раздражением, ни гневом, ни холодным расчётом. Он мог уйти сам. Эта мысль давно жила в нём и теперь оформилась окончательно. Отказаться от имени, от дома, от всего, что связывало его с дедом, — и начать заново, где никто не будет знать ни о клане Тёмной реки, ни о семье Принцев, ни о его позорном происхождении. Он знал, что сможет выжить: терпение, привычка к нужде, к скудной пище, к одиночеству были воспитаны в нём с детства. Лишения не пугали его — он давно считал их почти естественным состоянием жизни. Но взять с собой Гермиону… Эта мысль каждый раз обрывалась, не дойдя до конца. Он слишком хорошо понимал, что означал бы для неё такой путь. Потеря имени, защиты, положения; годы, а может быть и вся жизнь, проведённые в нужде, в неустроенности, в постоянной борьбе за самое необходимое. Он видел её тонкие руки, её спокойную сдержанность, ту тихую привычку к порядку и достатку, в которой она выросла. Она была дочерью главы клана — и даже здесь, в доме Принцев, ей уже приходилось терпеть лишения, которые он принимал как должное, а для неё они были унизительным и незаслуженным испытанием. Подвергнуть её большему — означало бы поступить не как муж, а как эгоист, прикрывающий собственную слабость высокими словами о свободе. Он с горечью признал это. Любовью он не смел называть то чувство, которое испытывал, но долг — да, долг он понимал ясно. И этот долг говорил ему, что, если он уйдёт, она должна остаться: под защитой имени, под крышей, где ей, по крайней мере, не придётся голодать и бояться завтрашнего дня. Мысль эта была тяжела, но в ней была жестокая, неумолимая логика, против которой он не находил возражений. Он чувствовал, что, принимая решение уйти один, он одновременно и отрекается от неё, и пытается защитить — и в этом противоречии не было выхода. Северус опустил взгляд. Он понимал: какой бы путь он ни выбрал, расплаты не избежать. Но если страдание неизбежно, он предпочитал взять его на себя.

***

Гермиона лежала в постели без сна. Она уже знала — не умом, а сердцем, — что решение Северуса не включает её. Он ничего не сказал прямо, но всё в его голосе, в том, как он отвернулся и молча вышел, выдавало это яснее всяких признаний. Сначала ей стало страшно. Не от того, что он уйдёт, — это было бы слишком простым объяснением, — а от внезапного ощущения собственной ненужности. Она поняла, что в его будущей жизни ей не отведено места не потому, что он жесток или равнодушен, а потому, что он слишком хорошо понимает цену той жизни, которую собирается выбрать. И от этого понимания боль становилась только глубже. Она ясно видела его путь: бедность, труд, одиночество, жизнь без опоры и защиты. И так же ясно видела себя рядом с ним — чуждую этому пути, не приспособленную, обременяющую. Мысль о том, что из-за неё он мог бы отказаться даже от этой тяжёлой свободы, была для неё невыносимой. Она не хотела быть цепью, не хотела становиться ещё одной причиной его несчастья. В ней поднялось чувство, которое она не сразу узнала как любовь — слишком тихим, слишком несмелым оно было. Это было скорее желание уберечь, даже ценой собственного одиночества. Если он уйдёт один, он выстоит. Если уйдёт с ней — будет вынужден думать о ней каждую минуту, отказывать себе даже в праве на отчаяние. «Он прав», — подумала она вдруг с ясностью, почти пугающей. Эта мысль не принесла облегчения, но дала странное спокойствие. И всё же она вдруг ощутила, как к глазам подступают слёзы — не бурные, не истеричные, а тихие, как прощание, которое ещё не было произнесено вслух. Она сжала руки, словно удерживая в них то немногое, что у неё ещё оставалось: достоинство, благодарность и эту неожиданную, болезненно чистую привязанность, которой она не могла дать имя и которой не смела требовать взаимности. Когда она наконец уснула, лицо её было спокойно. Только сердце билось медленно и тяжело, будто уже привыкало к жизни без него.

***

Несколько недель Северус жил в состоянии напряжённого, почти безрадостного труда. Он вставал рано, ложился поздно, и дни его проходили в однообразии трав, настоев, формул и бесконечных повторений. Мысли его были сосредоточены, но не спокойны: в них, помимо экзамена, постоянно жила ещё одна, куда более тягостная забота, от которой он нарочно отворачивался, как от боли, к которой нельзя привыкнуть. Когда же экзамен был наконец сдан и исход его стал ясен, он не почувствовал того облегчения, какого ожидал. Всё произошло как-то слишком быстро и буднично: вопросы, ответы, одобрительный кивок — и вдруг оказалось, что путь, к которому он шёл столько лет, пройден. В лавке Слагхорна в тот вечер было людно и шумно. Люди теснились между полок, пахло травами, вином и горячим воском. Все говорили одновременно, поздравляли, жали ему руку, называли его «господином лекарем» — словом, уже относились к нему иначе, чем прежде. Северус отвечал кратко, сдержанно, кланялся, благодарил, чувствуя себя при этом неловко, почти виновато, будто принял похвалу, к которой ещё не был готов. Он заметил Лили не сразу. Она стояла ближе к окну, в светлом платье, оживлённая и красивая, и, увидев его, шагнула вперёд с той открытой радостью, которая всегда отличала её. — Я знала, — горячо сказала она, — я всегда знала, что у тебя получится. Сегодняшний день… ты заслужил его больше всех. Северус слушал и кивал. Слова её были именно теми, каких он ждал долгие годы; он узнавал в них прежнее восхищение, прежнюю веру в него — и всё же ощущал странную пустоту. Радость была, но она была не там, где он ожидал её найти. И вдруг, сам не зная почему, он поднял взгляд к двери. У входа стояла молодая женщина в тёмном плаще, в шляпе с белой вуалью. Она не делала попытки приблизиться, не привлекала к себе внимания, словно и не желала быть замеченной. Он не видел её лица — только тонкую линию плеч, сдержанную позу, лёгкий наклон головы. И всё же он узнал её сразу, с той уверенностью, которая не нуждается в доказательствах. Гермиона. В груди его что-то болезненно дрогнуло. Это было не простое узнавание, а чувство, в котором тревога и радость слились так тесно, что он не мог различить, где кончается одно и начинается другое. Он вдруг остро ощутил, что всё происходящее — поздравления, слова Лили, шум лавки — стало вторичным, несущественным. Он шагнул вперёд, стараясь пробраться сквозь толпу, забыв о том, что говорил ему кто-то рядом. Но в тот самый миг, когда он почти достиг двери, девушка повернулась и исчезла за ней — так же тихо, как появилась. Северус выскочил следом на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Он огляделся, пытаясь различить её фигуру среди прохожих, но улица была полна чужих людей, и знакомого силуэта нигде не было. И в этот миг перед ним возник человек в поношенной одежде, с осунувшимся лицом и тяжёлым, узнаваемым взглядом. — Давно не виделись, сынок, — сказал он хрипло. Северус остановился, и в ту секунду ему показалось, что день, который должен был стать началом новой жизни, внезапно повернул в сторону, о которой он боялся даже думать.