IV Месть

Дни вяло и размеренно сменяли друг друга. Коллекционеры, как и любые сведения о них, будто испарились в бездне космоса, оставив тягостное ожидание. Каждый доклад с пустого сканера, как и каждый спокойный прыжок через ретранслятор лишь подчеркивал, что где-то там копится буря, и чёрт знает, что с ней делать и как к ней подступиться. Шепард всячески отвлекала себя работой, всецело отдалась набору команды: каждое досье изучалось до мелочей, каждый потенциальный кандидат проходил незримые тесты на надёжность и лояльность. Она собирала ресурсы, подготавливала людей, сплачивала коллектив тонко, почти незаметно вплетая нити доверия в пока ещё рыхлую ткань экипажа: с интересом разрешала споры между Мирандой и Джейкобом, пытаясь глубже понять их обоих и ответить себе на вопрос, может ли она доверять им хоть сколько-нибудь? Выслушивала тирады Мордина о генетических усовершенствованиях, приняла на борт азарийского юстициара Самару и взаимодействовала с ней, как с равной. И всё это время, как бы ни была занята, затылком чувствовала эту чёртову бурю в неведомом хрен-знает-где. Над затылком зависла буря, а перед глазами, вернее на периферии, словно тень, замер отсек батарей. Шепард сознательно прокладывала маршруты по кораблю так, чтобы не проходить мимо него без крайней нужды, изо всех сил стараясь лишний раз не трогать офицера: ни звонком по внутренней связи, ни посещением, хотя очень хотелось. Кому бы не хотелось? Единственное существо, помимо Джокера, буквально явившееся из прошлой жизни, и, в отличие от первого, с ним можно даже куда-то выбраться, и он железно не развалится от дуновения ветра или её лёгкого пинка… Порой она видела Гарруса мельком в коридорах — подчёркнуто сосредоточенным, с нехорошей тенью под глазами. Иногда ловила его взгляд — мимолетный, уклончивый, полный невысказанного груза. Весь он был похож на туго натянутую тетиву и трогать его сейчас значило бы рискнуть выпустить стрелу не туда, а этого на корабле не надо. Стрелять на корабле — вообще великая глупость. Время текло вяло. Мелкие задачи сменяли друг друга: патрулирование пыльного астероидного поля в ответ на сигнал бедствия, где изрыгались реактивные двигатели пиратских шаттлов, рассыпающихся в стороны при приближении Нормандии, как тараканы; яростная перестрелка на заброшенной станции; выполнение личных просьб членов команды… Каждая такая вылазка, пусть и абсолютно незначительная, была ещё одним штрихом, сшивающим команду в единое целое. Шепард старалась изо всех сил. Она упорно налаживала контакты. Например, устраивала холодно-вежливый обмен мнениями с Советником Удиной, с аванпостами Альянса, с информаторами на Омеге, влиятельными азари на Тессии. Цепь, которую Шепард терпеливо складывала, зная, что нарастающая вдалеке буря, любовно грызущая её в затылок, однажды наверняка потребует каждого ресурса. В эти дни Гаррус был больше тенью, чем полноценным членом экипажа: скользил по коридорам в часы всеобщего сна, хватал первый попавшийся паёк и быстрее пара растворялся в отсеке батарей, порой выбирался и в грузовой отсек, чтобы попыхтеть над силовыми тренажёрами или зависнуть у Арсенала, разбирая и собирая оружие с такой скоростью, будто сам с собой соревновался. Иногда крутил что-то у Молота, иногда — у челнока. Единственным живым существом, не вызывавшим у него желания провалиться сквозь палубу, оставался Джокер. Пилот мастерски устраивал «случайные» засады у кофеварки, за который следовал чудесный разговор: пара деревянных шуток про тупость батарианцев или Совета, сухие замечания о том, что Нормандия на виражах опять ведёт себя как пьяный кроган, и закончили. Джокер не копался в душе, не тыкал носом в успехи на Омеге, просто бормотал о своём, наполняя пространство неубиваемым ароматом растворимого кофе со сливками, и за это тихое непритязательное присутствие Гаррус был ему бесконечно признателен. Однажды, когда Шепард возилась с Мирандой над чертежами очередного возможного улучшения судна, на её запястье булькнул омни-инструмент.

— Вакариан. 23:12

Коммандер. Когда будет время — зайдите. Есть информация, требующая обсуждения. Вакариан.

Коротким жестом извинившись перед Мирандой, Шепард поднялась с кресла и направилась к отсеку батарей с одной единственной мыслью: наконец-то. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. Гаррус резко обернулся на звук, взгляд метнулся к ней, затем к планшетам на столе, затем снова к ней. Он глубоко, с усилием втянул воздух и проговорил: — Нашёл, Шепард. Сейчас он на Цитадели. И будь он проклят в седьмом поколении, если выражение, мелькнувшее в тот миг на её лице, можно было трактовать иначе, чем чистейшее, всепоглощающее облегчение. — Значит, отправляемся, — спокойно заключила она. — Готовься. — Так точно. # Пули и энергетические снаряды тонули в коконе биотического щита, которым Шепард защищала отряд от плотного огня синтетических противников. Огромный ангар, являющийся складом цеха для сборки роботов, искрил огненными всполохами. В воздухе стоял горький запах расплавленного пластика, от которого сжималось горло. Ряд крупных, тяжёлых контейнеров, под которым взорвался противопехотный робот ИМИР, не выдержал мощной взрывной волны, пошатнулся и с оглушающим грохотом повалился наземь, поднимая облако пыли, осколков, и сотрясая стены. Навзничь развалившийся между ящиков Гаррус, которого в очередной раз за вылазку пришлось спасать, заворожённо глядел сквозь голубое марево на столп искр от разлетающегося робота, и успел подумать, что опять облажался. Подобно зелёному юнцу, бездумно рвущемуся на остриё атаки под перекрёстный огонь и подавляющие силы противника, он подставился за последний час минимум трижды. Но, право слово, разве смог бы ну-хоть-кто-нибудь контролировать себя в подобных обстоятельствах?! Сидонис так близко! За прошедшие месяцы со дня уничтожения отряда, ближе, чем сейчас, подобраться к нему ещё не удавалось. Каждая минута промедления подобна кристаллику песка, безвозвратно утерянного в бездне времени. Причина, по которой всепоглощающей злости оказалось достаточно, чтобы не погибнуть без сна и еды десятки часов напролёт, отбиваясь от перманентных, беспрерывных атак; причина кошмаров, заставляющих вскакивать на кровати каждую проклятую ночь; причина потери былой уверенности в собственных силах и беспрерывного внутреннего самоедства за ошибку ценой в десять жизней. Причина всего может оказаться на расстоянии одного выстрела, и это знание мешает ему думать. Связующее звено к ней — предпоследняя ступенька — человек в техническом помещении огромного ангара. Бывший сотрудник СБЦ, помогший Сидонису сделать липовые документы и спрятаться, теперь прятался сам, активировав и натравив на отряд Шепард всех функционирующих роботов треклятого завода. Коммандер одарила Гарруса коротким, оценивающим взгляд. Пылкий, яростный в своей неостановимости боец сдувался у неё на глазах два месяца подряд. Ничего — никакая победа над противником, никакое спасение гражданских — не подпитывало его так же сильно, как желание уничтожить Сидониса собственными руками. Чем дальше они продвигались по чернотропу в поисках своей жертвы, тем сильнее Шепард убеждалась — убийство Сидониса не станет панацеей и не сможет принести Гаррусу того, что он жаждет больше прочего: не вернёт всё на круги своя. Месть постепенно превратилась в единственную мотивацию, способную пробудить его к действию. Попытка заполнить утрату кровью застилала глаза, даря ошибочную, сладкую ложь, будто обрубив его жизнь, он вернёт себе волю к своей. Шепард знала по себе — месть ни к чему не приведёт. Сколько бы ты не старался вернуть себя прежнего, до колючей дрожи борясь с причиной, вызвавшей этот сбой в личностном механизме — не получится. Это так же наивно, как если бы в судно влетел астероид, и его владелец, вместо капитального ремонта, вдруг начал палить из чудом уцелевшей пушки по другим астероидам. Она знала, какого это — терять людей и быть преданной. Мало что может сравниться со всепоглощающей беспомощностью, когда доверившаяся тебе команда погибает из-за неверно расставленных по шахматной доске фигур. Необходимо время. Только терпение и дружеское плечо, когда в нём, наконец, появится необходимость. Как только волна огня схлопнулась сама в себе, обласкав все контейнеры и кое-как функционирующие остатки боевых роботов, Шепард убрала биотический барьер и протянула Гаррусу руку. — Порядок? — спросила она. Поднявшись с её помощью, в ответ Гаррус только хмуро кивнул. — Идём, — произнесла она твёрдо, и принялась ловко взбираться по нагромождению искусственных препятствий из десятков разваленных ящиков. Гаррус спустя десяток секунд опередил её и уже взламывал дверь в техническую коморку, вновь ощущая себя абсолютно неостановимым в ненависти. Всё произошло быстро и не принесло вообще никакого облегчения. Бывший оперативник СБЦ по имени Харкин получает от Гарруса по морде. Падает на пол, придавленный тяжёлой ногой. Кряхтит, пыхтит и булькает, задыхаясь и шевеля конечностями, точно придавленный паук. Шепард положила ладонь на плечо Вакариана, и ненависть ненадолго отступила на шаг, словно испугавшись её присутствия. Узнав, под чьим именем на Цитадели находится Сидонис, Гаррус заставил бывшего оперативника вызвать предателя на срочную встречу от его же имени. Оперативник пытался отказаться, но быстро изменил своему решению под влиянием обоймы десятимиллиметровых аргументов, и Сидонис уже торопится в доки, уверенный, что с его новыми документами стряслась какая-то беда. Они уходят, оставив одного из самых отвратительных, незаслуживающих по мнению Гарруса людей — жить. Двуличный бывший оперативник в поисках халтуры, от природной распущенности и жажды наживы предал СБЦ, предал соратников и помогал сотням преступников выбраться со станции, создавая им новые документы. Сколько невинных гражданских — кто по касательной, кто напрямую — страдает от действий продажной твари, сложно себе представить. Забравшись в аэрокар, Гаррус нервно скрежетал зубами, гадая, правильно ли они поступили, что не прикончили проклятого ублюдка? Шепард вдруг невероятно бодро воскликнула, говоря в омни-инструмент: — Добрый вечер, капитан Бейли! Это Шепард. Коммандер Шепард. Да, Спектр. Да. Я вот по какому делу. Тут на заводе по сборке мехов сидит ваш бывший оперативник, слегка потрёпанный и немного скованный в движениях… Да. Ну, скажем так, если вы прям сейчас сорвётесь с места, то наверняка успеете поймать его и обнаружить целую сеть по созданию поддельных идентификационных документов, и, не поверите, корни её тянутся прямиком из СБЦ. Да-да. Уже едете? Как же приятно с вами работать, слов нет! Да. Взаимно. До скорых встреч, капитан, — отключившись от канала связи, Шепард глянула на Гарруса, заметив в его взгляде целую гамму противоречивых чувств от одобрения до осуждения, и спросила: — ты наверно и забыл, что можно делегировать борьбу с негодяями силовым структурам? — Я… не особо-то верю, что наказание будет справедливым, — уклончиво ответил Гаррус. В действительности она права — этот вариант и вовсе испарился из его головы. Зачем нужен какой-то суд, если убийство ублюдка гарантированно лишает его возможности нарушать закон в будущем? — Что есть справедливость, кроме той, что ты сам себе придумал? — спросила Шепард, но ответа не дождалась. Вскоре Гаррус напрочь забыл и про Харкина, и про справедливость, и про Шепард с её заковыристыми вопросами. Опустив аэрокар на парковку, где в паре десятков метров вот-вот появится Сидонис, Гаррус забыл про весь свет, чувствуя, как тело начало потряхивать мелкой дрожью. Оглядев пространство вокруг, он быстро приметил удобную огневую позицию и коротко сказал: — Я заберусь на тот балкон, — Шепард проследила за его взглядом, разглядела в темноте, под самым потолком технический балкончик перед сломанной неоновой вывеской, соотнесла позицию с площадью и прикинула, что для огня она выбрала бы то же место. Отличное. Будто созданное специально, чтобы пришибить какого-нибудь бедолагу среди толпы. — Не отключайся от коммуникатора, будем импровизировать на ходу, если придётся. — Хорошо. Гаррус проверил термозаряды на поясе, закинул на плечо рюкзак со сложенной снайперской винтовкой и пошёл к технической лестнице, скрытой от глаз народа одиноким закутком. — Гаррус, — окликнула Шепард. — Что? Немного помолчав, она ответила только: — Ничего. И пошла на площадь. # Всё шло по плану. Как нельзя лучше. Это вселенское совпадение, подарившее долгожданный шанс — осталось буквально протянуть руку, чтобы сцепить пальцы на шее Лантара Сидониса и оборвать его никчёмную жизнь. Сладкое предвкушение заставляет едва ли не парить над землёй, одновременно тревожась о вероятности каждого развития событий, где что-то идёт не так, переворачиваясь с ног на голову. И когда он увидел высокого турианца, спешащего к длинной скамье, как ни в чём не бывало глядящего по сторонам — разве что делал он это достаточно часто, чтобы со стороны сошло за паранойю — сердце собралось было забиться быстрее, но выдержка оказалась крепче. Рукам нельзя дрожать. Тело должно слушаться. Никакого адреналина, исключительно ледяное спокойствие. Только бы потянуть на себя спусковой крючок… Оглядев пространство, Гаррус понял — вокруг чересчур много гражданских. Надо вывести его на более открытую местность, чтобы никто, кроме одного единственного ублюдка, не пострадал. — Видишь, на скамье? У забора. В синем костюме. Помаши ему рукой, подзови к себе и поддерживай разговор, — скомандовал Гаррус в коммуникатор. Шепард сделала короткий, привлекающий внимание взмах. Сидонис, под чьим бы именем он сейчас не прятался, поднялся с лавки, нервно перешагивая с ноги на ногу, словно вот уже битый час хочет в туалет, но вынужден стоять в гигантской очереди… и-и-и, вот оно. Как во сне он услышал в коммуникаторе тревожный голос Сидониса, всколыхнувший тремя словами всё тело: — Ты от Харкина? — Да, — ответила Шепард. — Что-то не так с моими данными? Гаррус закрыл глаза, сделал глубокий вдох, за которым последовал длинный выдох. Почувствовав, как сердце замедлилось — поднял веки. Он готов. Осталось всего-ничего. — Ты на линии огня, Шепард. Отойди. Шепард замерла в нерешительности, украдкой оглянулась, будто хотела ещё разочек посмотреть в хладнокровные глаза Гарруса. В тёмном углу потолка на краю площади при всём желании не удалось бы разглядеть ничего, но Гаррус в оптике винтовки увидел всё как на ладони, засёк на её лице отражение нехорошего сомнения, от которого сердце всё же застучало, предварительно страшно ухнув. Нет, Шепард. Нет-нет-нет-нет. Она быстро и сухо обратилась к предателю: — Слушай внимательно, Сидонис. И не делай резких движений. — Не произноси это имя! — шёпотом, но довольно громко прошипел на неё Сидонис, заметно струхнув. Параноидальное оглядывание моментально превратилось в манию. Гаррус только и смог, что выдавить сквозь сцепленные зубы: — Шепард! И тут же замолчать, удерживая вспыхнувший в области сердца огонь. Дрожь в теле плавно подобралась к каждой конечности. Винтовка, упёртая цевьём в перекладину, начала ходить ходуном, гадко и мелко поскрипывая. Что же ты делаешь… Всё, что он мог — только безвольно слушать продолжение её слов, разглядывая в прицел рыжую макушку, за которой прячется чёртов предатель. Слушать и закипать, физически ощущая, как во всём теле поднимается давление. — Немедленно прекрати суетится, — сурово отчеканила Шепард. — Я друг Гарруса. Он хочет тебя убить. Как думаешь, у нас получится обойтись без трупа? — Чт… что… — руки Сидониса поспешили безвольно опасть вдоль тела, будто сдались судьбе быстрее, чем до их владельца дошла сама суть обстановки. Жаль, с ногами такое не сработало — он продолжил, как заведённый, перешагивать с ноги на ногу. — Это шутка?! Шутка… — Чёрт подери, Шепард! — взревел Гаррус в коммуникатор. — Ты отойдёшь — я стреляю! Казалось, по жилам течёт уже не кровь, а расплавленный металл, единственная цель которого — испепелить Сидониса, лишив его последнего достояния — жизни. Только авторитет Шепард охлаждал пыл, не давая дрожащим пальцам поставить под удар посторонних. Разум захлестывало ослепляющей волной гнева. Голоса в коммуникаторе стали единственным буйком в этом шторме, за который можно было ухватиться, чтобы не утонуть. — Я — единственное, что отделяет тебя от дыры в башке, кретин! Немедленно прекрати двигаться! — грубо надавила она, и Сидонис, наконец, подлинно осознал, в каком положении находится. Перестал шататься, инстинктивно постарался съёжиться перед ней, как за живым щитом. — Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт… Я… я не хотел! Они взяли меня!.. Что ты делаешь, Шепард… — Кто взял? — продолжила она. — Тарак и… и… остальные, — сердце Гарруса разогналось до гула в ушах. — Выследили и… У меня не было выбора! — Выбор есть всегда, — холодно заметила Шепард. — Они добрались до меня, и убили бы, если бы я не стал им помогать! Что мне было делать? Я… Ох… — Твою мать, Шепард! Отойди, и дай мне убить этого труса! — Ты серьёзно? — спросила Шепард. Звук в коммуникаторе, с которым Гаррус вбирал в лёгкие воздух, вызвал у неё нехорошие мурашки. Шестое чувство, которое не раз выручало Шепард в наихудших обстоятельствах, кричало, что парня убивать ни в коем случае нельзя. Но время шло, а идиот молчал как рыба, скукожившись перед ней в потешной позе. Если не удастся додавить, показать Гаррусу то случайное, мимолётное, секундное, неясное, что зафиксировала цепким глазом — Гаррус наверняка просто спустится сюда и прирежет его на глазах у всех. — И этого всё?! — рявкнула она, в надежде вывести парня из ступора. — Ты просто хотел спасти свою шкуру? — Я… я знаю, что наделал, ясно?! — резко выпалил он, обрывисто вдыхая. И вдруг, как лунатик в состоянии глубокого сна, бездумно шагнул в сторону. Гаррус незамедлительно двинул винтовкой, следя за его шагами, но Шепард шагнула след в след, продолжая его прикрывать. Проклятье… — Я проявил малодушие. Да… знаю. Я… я постоянно помню об этом, ясно? Можешь не напоминать. — он всё топал и топал из стороны в сторону, а Шепард всё ходила следом, разрываясь между желанием дать ему отрезвляющую оплеуху, или попросту отойти в сторону, позволив Гаррусу сделать своё дело. — Они погибли из-за меня и… и я постоянно помню об этом, — проговорил он тише. Дойдя до бортика, за которым открывался вид на нижние уровни, он облокотился о перила трясущимися руками и опустил голову, вмиг став похожим на Гарруса как две капли воды. Его голос — нелёгкий и горький — повторял интонацию Вакариана так хорошо, что Шепард не удивилась бы, скажи он сейчас «калибрую», в попытке отделаться от нехорошего разговора. — Просыпаюсь каждую ночь…в поту и… и вижу их лица… Каждого. Они смотрят на меня. И… Его голос — как и всё тело — дрожал. Перед ней стоял несомненно трусливый сукин сын, заигравшийся в Робин Гуда — член крутого отряда, который ни разу не сталкивался с поражением до одного злополучного дня. Возможно, происходящее даже казалось игрой, пока не затронуло вопрос его собственной жизни и смерти. Шепард плохо различала возраст турианцев по внешним признакам, однако конкретно этот показался ей совсем юнцом. Да. Перед ней стоял несомненно трус, но трус, измученный совестью. И Шепард выдохнула с облегчением — именно это удалось засечь цепким взглядом, именно это необходимо было показать Гаррусу. Перед ними не болванка-предатель, не наделённый исключительно отрицательными качествами злодей, а живое существо, испугавшееся. Чувствующее и сожалеющее. Эмоциями людей к жизни не возвращают, да никто и не требовал. Просто она хотела показать Гаррусу, кого именно он хочет убить. Просто парень, обрёкший себя на жизнь в персональном и бесконечном аду из страха и боли. Коммандер решила не вмешиваться, если Гаррус всё же решит убить его. Пусть — она уверена — он и будет жалеть об этом в будущем. Она не хотела его смерти не потому что Сидонис невиновен, а потому что личность, которую ненавидел Гаррус, уже мертва. Возможно, он умер, как только передал Тараку данные о локации отряда. Возможно, чуть позже, когда первые призраки навестили его во снах. Личность мертва. Осталась лишь её измученная тень. Теперь дело за малым по порядку, но не по значимости. За реакцией Гарруса. Но коммуникатор смиренно молчал. Гаррус в нём будто бы даже перестал дышать. Разглядывая очертания его головы, паршиво скрытой за макушкой Шепард, Гаррус чувствовал, что его напор сдувается, словно воздух из шины. Слова Сидониса попали точно в цель, озвучив то, что ему озвучить не хватало смелости. Кошмары. Их лица. Страх и укор. ТЫ жив. А мы? Почему мы — нет?! — Я уже труп, — бесцветно продолжил Сидонис, — не сплю, не ощущаю вкуса еды. Хочется, чтобы всё это просто закончилось. Делайте, что посчитаете нужным, — Сидонис опустил голову, сопроводив это долгим выдохом. — Я сделаю. Отойди, — тут же отозвался Гаррус в коммуникаторе не своим голосом. — Гаррус. Он расплачивается за содеянное. — Он заплатил недостаточно. У него ещё есть жизнь, — упорно произнёс он, хотя внутренней уверенности уже не ощущал. — Посмотри же. Здесь некого убивать, — Шепард сделала несколько шагов в сторону, ничто больше не мешало выстрелить. Она не собиралась вновь закрывать его собой — отошла на достаточное расстояние, чтобы дать напарнику сделать выбор, и Гаррус почувствовал, как палец, выносящий вердикты, окаменел. Убить его хотелось всей своей сущностью, да и слова этого ублюдка недостаточное доказательство его мучений, но… — Мои люди… заслуживают лучшего, — проговорил Гаррус с трудом, будто вместе с воздухом из глотки выталкивался застрявший ком. — Скажи Гаррусу… — начал Сидонис, но замолчал, качнул головой и быстро добавил: — нет. Мне нечем оправдываться. В попытке привести себя в чувства, Гаррус зажмурился. Надежда одолеть эмоции и найти достаточно решимости для действия обернулась крахом. Вместо этого он увидел себя будто бы со стороны. Сидонис был слишком молод. Своенравен и порой импульсивен, как любой юный турианец без жёсткой дисциплины. А ведь, собственно, из-за его импульсивности всё и завертелось! Гаррус наткнулся на него в коридорах Омеги между очередными барами как раз в момент, когда двое кроганов собирались как следует поколотить парнишку за чрезмерно длинный язык. Вакариан помог — не мог не помочь. Кроганы оказались, во-первых, злопамятными; во-вторых, из Кровавой Стаи. Сидонис не захотел оставлять Гарруса разбираться с проблемой собственной сердобольности в одиночку, а затем и вовсе привязался, словами Джокера, как банный лист к заднице. Носился за Гаррусом как домашняя зверюшка, и когда тому наконец понадобился боец для регулярной работы, счастья было — немерено. Да, он был резок в выводах и наивен, но никогда не жесток. Помнится, Гаррус не раз размышлял, что парнишку никогда не опрокидывала жизнь, иначе он старался бы смотреть хотя бы на пару шагов вперёд. И чья вина, что Гаррус — опытный офицер — зная о юношеской наивности Сидониса, не предусмотрел в нём слабое звено? Не додумался, что, если того как следует прижмут, и он впервые столкнётся с близостью смерти в столь тесном контакте, по-настоящему, то не очухается и не засеменит к чёртовой матери, убегая из отряда бравых солдат в надёжную безопасность? Гаррус открыл глаза и увидел на месте злодея-предателя совсем другого турианца. Того самого отважного оболтуса, трусость которого будет заражённым клеймом расползаться в душе, постепенно затягивая в беспросветность всю его сущность. Всё ещё хотелось пробить его голову насквозь и вышвырнуть в мусороперерабатывающий отсек, но ненависти заметно поубавилось. Появилось треклятое… сострадание? Перед ним был жалкий, сломленный турианец. Его убийство может принести облегчение? Или только отвращение к себе? Гаррус хотел сказать: «спроси, зачем вызвал меня и оставил в живых?!» Столь массированная атака… Тарак, конечно, не идиот. Он правильно выбрал цель — нашёл самое слабое звено отряда и ударил точно по нему. Наверняка, угрожал и семье Сидониса. Гаррус, несмотря на всю свою жёсткую подготовку, умер бы там, в квартире, бок о бок со своими ребятами. Так почему Сидонис вытащил его? Не потому ли, что это единственное, на что он готов был решиться перед побегом — спасти друга? Может, он боится преследования не только от Гарруса, и прячется под чужими именами и документами, потому что выполнил контракт с бандами не до конца? Подставился ли он сам перед бандами, вызволив Гарруса? Если так, то почти наверняка. Гаррус пошёл на поводу у резкого, нерационального, хаотичного в своей основе порыва немедленно закончить всё это. И сказал в коммуникатор, как выплюнул: — Просто… уходи. Скажи ему, пусть уходит. — Он дал тебе шанс, — быстро произнесла Шепард. — Не упусти. — Я постараюсь… хоть как-то… Спасибо. # — Я знаю, что ты хочешь поговорить об этом… не сейчас, — предугадал Вакариан, подходя к арендованном аэрокару. Шепард остановилась возле пассажирской дверцы, кутаясь в толстовке. — Хорошо, — абсолютно спокойно ответила она. — Смотреть на него через прицел… — зачем-то продолжил Гаррус, запнулся на полуслове и поскрёб шею, хоть та вовсе не чесалась. Смотреть на него через прицел было жутко. Особенно, когда тот произнёс слова, что подошли будто ключик к огромному навесному замку, отварили его, выпуская запертые воспоминания о временах, когда Сидонис был в первую очередь товарищем. Страх и трусость которого можно понять, пусть и не хочется принимать. — Черта между добром и злом размывается, — закончила она за Гарруса. — Да. — Шепард облизнула губы, бесцельно озираясь по сторонам, и переступила с ноги на ногу. — В нём есть что-то… я вижу. Он не сможет жить с этим. Шепард кивнула, соглашаясь. Постояв с минуту под магистралью аэрокаров, слушая пчелиное жужжание их двигателей и думая каждый о своём, они лениво, будто нехотя, побрели каждый к своей двери. Усаживаясь в кресло водителя, Гаррус подумал обо всех, кого убил за эти два года. О каждом, кто молил его о пощаде, и первое время Гаррус спрашивал у себя перед тем, как нажать на крючок и выбить мозги очередному бестолковому наёмнику: «что бы сделала Шепард?». Но позже перестал, решив, что таким образом сможет найти оправдание почти каждому встреченному ублюдку. И принялся сносить головы, просто рубя с плеча. Так, как он умеет лучше всего. В аэрокаре Шепард внимательно следила за размеренными движениям Гарруса: неспешно включив двигатели, он размял пальцы, убрал рюкзак на заднее сиденье, настроил сеть кара, связав его с омни-инструментом. Затем откинулся на спинку, закрыл глаза и проговорил на выдохе: — Проще, когда всё делится на чёрное и белое. А серое… я не знаю, как поступать с серым, Шепард. И сердцем Гаррус чётко ощущал, что всё сделал правильно. Камень, придавливающий его хребет с мгновения того самого взрыва, выбившего окна угловой квартиры, уже начал своё движение с насиженного места. Чувствовал — ситуация перестаёт владеть им. Она начала трансформироваться в опыт, которым со временем он сможет распоряжаться. И всё, вроде, было и хорошо, только объезжая пробку по дальней дороге, он уже накрутил себя достаточно, чтобы разозлиться. Почему решил отпустить его? Почему не… почему не выяснил как можно больше про момент, когда того завербовали? Кто участвовал в процессе? Может, в конце концов, не все из заказчиков лежат в могилах, убитые им, Шепард и её командой? Да и вообще. Почему не прострелил ему хотя бы ногу?! Гаррус почувствовал, как закипает. До скрежета зубов стала раздражать собственная сердобольность. Вот ещё пятнадцать минут назад он отпускал Сидониса, понимая, что не сможет спокойно жить не отпустив его здесь и сейчас, а теперь… Мерещилось, будто нет ничего важнее неотвратимого наказания. Его разрывало между желанием развернуть аэрокар и рвануть на поиски ещё не успевшего сбежать Сидониса, или ехать дальше, раз и навсегда смирившись с исходом этой истории. Гаррус отвлёкся от дороги, чтобы посмотреть на Шепард. Она записывала что-то в омни-инструмент, то и дело заправляя за ухо выбившиеся из пучка волосы. Которые, между прочим, росли невероятно быстро. Он, конечно, не специалист по человеческим волосам, но на первой Нормандии не замечал, чтобы Шепард стриглась вначале недели, и уже в её конце раздражённо заправляла волосы в хвост на макушке, а в начале следующей недели стриглась вновь. И тут его будто током ударило: она ведь закрыла Сидониса своим телом. Буквально. Она вступилась за предателя ценой своей жизни. Нет, нельзя обращать злость на неё (Шепард с раздражением сдула мешающуюся прядь). Впрочем, выбор она ему оставила, верно? В последний момент она отошла, полноценно отдавая решение на усмотрение Гарруса. Всё, что она сделала — позволила прозвучать последним словам, нашедшим отклик в сознании. Он постарался вести аэрокар и не думать. Волевым усилием не поднимать больше этот вопрос. Никогда. По радио звучали новости. Аэрокары неслись по своим дорогам, то и дело обгоняя друг друга, но так и не опережая на хоть сколь-нибудь весомое расстояние. Вечерняя Цитадель. Её формальная шестичасовая ночь не мешала станции кипеть жизнью. Они ехали молча, а по радио приветливый женский голос пожелал всем доброго вечера и заладил совершенно недобрые вести: «Батарианская Гегемония незамедлительно ответила на предупреждение Земли о провокационных сближениях с колониями Траверса. Представитель по вопросам связи с общественностью предупреждает, цитата: «Император Урсус III не намерен терпеть враждебные выпады человечества и готов ответить на агрессию». Сканирование местности двух систем подтверждает скопление батарианских военных кораблей класса Колус. Напоминаем, с момента уничтожения пограничной службой Альянса Батарианского судна, пересёкшего границы Скопления Исхода без оформленного разрешения, прошло четыре часа. Судно оказалось гражданским. В трагедии погибли не менее трёхсот батарианских туристов. Мы следим за обстановкой, не переключайтесь». Заиграла абсолютно-весело-неподходящая музыка. — Типично, — спокойно, почти бесстрастно хмыкнул Гаррус, глядя в лобовое стекло. — Что типично? — оторвалась от омни-инструмента Шепард. — Тактика Альянса. Биться лбом об стену и удивляться, что голова болит. Шепард медленно выключила экран. — Объясни. — Вы только что подарили батарианцам идеальный пропагандистский козырь. «Триста невинных туристов». И весь галактический новостной цикл на ближайшую неделю будет об «агрессивных и недальновидных людях». Опять. — Что было делать, Гаррус? Игнорировать неопознанный корабль, который нарушает границы и не отвечает на запросы? Рисковать колонией? — Я не о конкретном решении капитана на месте. Я о системе, — Гаррус наконец повернул к ней голову. — Вы упорно играете по правилам, которые вам навязали. Вам объявили партизанскую войну — террор, провокации, информационные атаки. А вы в ответ собираетесь в построение и бьёте в барабаны, как на параде. Это ведь не работает, ты видишь. Нужна грязная, тихая эффективность. — Ты предлагаешь опуститься до их уровня? — Я предлагаю, для разнообразия, перестать проигрывать, — в его голосе прорвалось едва заметное раздражение. Шепард открыла рот и тут же закрыла, обрывая гневный поток, уже рвущийся изо рта. Посмотрела на него повнимательнее, попыталась заглянуть в глаза, но он упорно следил за дорогой. Мандибулы прижаты, вена на шее пульсировала с особым усердием. — Целься точнее, Вакариан, — сказала она ровно. — Я не твой враг. И я не заменю тебе того, кого ты сегодня решил не убивать. Гаррус повернулся, готовый парировать колкостью, надёжно приправленной сарказмом. Даже мелькнул в голове хвост пристойной шутки, но слова плотным комом застряли в глотке. На соседнем кресле — сплошь усталое, печальное понимание с лёгкой складкой между бровями и сжатыми губами. Он вмиг ощутил себя не только подчинённым с языком без костей, попутавшим берега, а раненным, нечаянно показавшим клыки животным. Вся ярость, что секунду назад дрожала в кончиках пальцев, мгновенно ушла, остался тяжёлый осадок под лёгкими, давящий прямиком на желудок. Гаррус неестественно-резко вернул взгляд на дорогу, залитый жгучим стыдом. Не за слова о батарианцах — может, в них он и прав, — за тон и беспомощную, не направленную ни на что злобу, которую вывалил на неё совершенно непреднамеренно и которую заметил только теперь. Они ехали в гробовом молчании. Музыка из радио теперь резала слух — хотелось выключить её, но ехать в тишине будет ещё мучительнее. В голове, гулкой и пустой, эхом отдавалась её фраза. «Того, кого ты сегодня решил не убивать». Не «не смог». Не «пожалел». «Решил». Она нарочно выбрала это слово. Она напомнила ему про его выбор, про его ответственность, который он так внезапно и неосознанно попытался отбросить, найти виноватого вокруг — в Альянсе, в батарианцах. В ней… Остаток пути он провёл в попытке понять, как много смысла она вложила в эту простую фразу из нескольких слов. Видела его внутреннюю бурю с самого начала, с появления на Нормандии — видела. Видела, возможно, что-то, чего не видел и он сам. Много? И чего? Позже, уже на корабле, под струями душа, а затем укладываясь спать, он с позорной ясностью осознал, что вообще не может понять, к чему были его слова про Альянс и батарианцев. То, что он сделал — это ведь самый настоящий, жалкий, инфантильный срыв. Он вёл себя не так, как должен турианец его возраста и опыта, и уж тем более не как друг и товарищ, а как обиженный пацан, который пинает мусорный бак, потому что не может с такой же силой пнуть самого себя, чтобы мозги встали на место. И Шепард, вместо того чтобы пинать бак вместе с ним или кричать на него, просто тихо сказала: «Зачем бак? Он же ни при чём». «Целься точнее».