VI.I Расковыряй болячку

Было непривычно входить в знакомый бар без шлема — раньше он никогда не показывал здесь лицо, оставаясь просто молчаливым силуэтом в турианской броне. Он купил несколько бутылок бренди пятилетней выдержки и две бутылки ролан-кварна. Подтянув колени к груди и обхватив их руками, Шепард сидела в углу дивана. Гаррус взял со стойки стаканы, сел напротив и разлил напитки. Она казалась… такой маленькой. Гаррус тысячу раз пожалел, что вывалил внутренних демонов на её плечи. Теперь она будто сжалась, стала ещё меньше. Они помолчали, пока Шепард собиралась с мыслями. Собираться помог выпитый залпом стакан алкоголя. Как только Гаррус долил, она заговорила: — Я поняла, о чём ты. Про момент, когда я сидела напротив душевой. Это было после встречи с девушкой. С Талитой. — С кем? — переспросил Гаррус, устраиваясь напротив. Они смотрели друг на друга из разных концов длинного дивана, на фоне панорамного окна. Их лица заливали багровые отсветы кровавой Омеги. Сколько раз Гаррус мечтал увидеть её здесь, просыпаясь в холодном поту? Поверить, что её смерть была чудовищной, идиотской ошибкой? Видеть её сейчас, на этом самом месте — это же исполнение самого потаённого желания. Пусть обстоятельства для этой встречи были тяжелы, но она — здесь. Это вызывало странное, щемящее чувство. — Однажды на Цитадели, едва я сошла с трапа, ко мне подбежал офицер СБЦ. Сказал, в доках девушка, собирается спрыгнуть. Её привезли военные, эвакуировали с батарианского судна, и, пока шла разгрузка, она сбежала. Впала в истерику, в панике забралась к швартовочному устройству. Гаррус качнул головой. — Он подумал, что я могу чем-то помочь, потому что… в общем, выяснилось, что она с Мендуара. Её забрали тогда, во время атаки на колонию. — Шестнадцать лет? — сдержанно уточнил Гаррус. — Верно. Шестнадцать лет она была в рабстве, — Шепард замолчала, на лице отразилась тяжёлая печаль. Сделав несколько глотков, она продолжила. — Она… называла себя животным, вещью. Говорила, что вела себя плохо и поэтому хозяева выбросили её и теперь она не заслуживает жить. Хотела покончить с собой. А я не психолог, понимаешь? У неё ведь добрый десяток из перечня всяких психических заболеваний, в которых я нихрена не смыслю, и я вообще не понимала, почему этот осёл позвал меня, а не штатных специалистов? Хотя, наверно, они все были далеко… а я-то вот, в двух шагах. И время уходило. Гаррус мотнул головой, отгоняя мрачное видение. Шестнадцать лет в рабстве. Сложно представить, насколько изувечена её психика. — Мне удалось с ней поговорить. В конце концов всё обошлось. — С твоим-то даром убеждения. — Гаррус. Он сделал жест рукой — продолжай. — А после на меня нахлынули воспоминания. Слишком живые. Я… понимаешь, меня от неё отделяет случайность. Я смогла спрятаться, а потом убежать. Я бежала, пока её увозили вместе с другими… Вот тогда ты меня и застал. — Я хотел окликнуть тебя, но не решился. Подумал, что помешаю. И ушёл. Сейчас? — спросил он сам у себя и тут же ответил. — Сейчас бы не ушёл. Шепард смотрела на него, не видя. Сквозь время и пространство. — Шепард… — начал он, желая подобрать дежурные слова поддержки, но передумал. Вечер, в котором они ближе, чем когда-либо — и, на удивление, их никто не прерывает — хотелось продлить. Если она готова говорить, он обязан слушать. Она ведь всегда его слушает, какой бы тяжелой ни была правда. Пора брать с неё пример. Поэтому вместо классических фраз, за которыми обычно следует обмен любезностями и перевод темы, он спросил, подавляя дурацкое желание всё обратить в шутку: — Сколько тебе тогда было? — Четырнадцать, — она вытянула одну ногу и положила её на колено Гарруса. Соприкосновение руками в Молоте открыло доступ к новому способу коммуникаций — тактильному, и каждый теперь усердно его использовал. Шепард вперилась невидящим взглядом в свет настольной лампы, и далеко за его пределы. Красные уличные отсветы отразились в её глазах, казавшихся стеклянными, и заплясали в зрачках огненными языками. Гаррус замер, физически ощущая, как прикасается к чему-то сокровенному и болезненному. Он с детства знал об атаках батарианцев на Альянс, в том числе о самой жестокой резне — нападении на Мендуар. Позже были ещё две попытки побить этот чудовищный рекорд, и в обоих случаях Альянс не позволил этому случиться. И Шепард, так уж вышло, сыграла в этом ключевую роль. Сначала на Элизиуме, не позволив террористам прорваться к атомной электростанции. Затем на Терра-Нове, уничтожив террориста Балака и его приспешников ценой жизни десятка колонистов, не дав обрушить на мегаполис астероид. Наверно, батарианцы до сих пор себе локти грызут, что не прикончили её на Мендуаре. Но, сколько бы не ходило об этой истории легенд, доподлинно неизвестно, почему со всей колонии выжила только она одна. Аккуратно, стараясь не разрывать ни зрительный, ни тактильный контакт, он спросил: — Ты правда была единственной выжившей? — Есть сомнения? — чуть улыбнулась Шепард. — Хм… Пойми правильно. Из истории про осиротевшую девочку проще сделать информационную бомбу, чтобы надавить на Совет. Что, в общем-то, и случилось, — Шепард молча кивнула, соглашаясь с каждым его доводом. Гаррус говорил осторожно, стараясь не ранить. — Забавно, я помню выпуск новостей. Одна выжившая девочка с уничтоженной колонии. Там была целая документалка о причинах и следствиях, из которой я, само собой, ничего не запомнил. Но вот это — «одна выжившая девочка» — въелось в память намертво. — Гаррус поднял взгляд к потолку, будто в нём открылся портал в прошлое, где глупый палавенский юнец примерял на себя героические амплуа, отбиваясь от полчищ вымышленных врагов. — …представлял, как отбиваюсь от кучи нападавших… — мечтательно произнёс он. Шепард улыбнулась по-настоящему, в глазах заплясали искорки. — Да-да, — кивнул Гаррус, — смейся. Понимаю, реальность далека от фантазий тринадцатилетнего турианца. Но сделай скидку на возраст и… особенности воспитания. — Особенности? — Необходимость быть героем нам вбивают буквально с пелёнок. Она улыбалась, но в этой улыбке было что-то неуловимо грустное. Гаррус долил ей бренди, себе — ролан-кварна, сделал глоток. Они помолчали. — Представляешь мой шок, когда я узнал, что служу под началом той самой девочки? — нарушил тишину Гаррус. — Как ты узнал? — Тогда, на том астероиде. Когда ты остановила Балака. На тебя так… смотрел Кайден… — С осуждением, — кивнула Шепард, и оба невольно погрузились в воспоминание. Кайден сидел на решётчатом стуле в холле станции и мрачнел. Гаррус в сторонке чистил винтовку. Шепард говорила с местным главным инженером, чьих подчинённых им пришлось оставить на верную гибель. Тот всё понимал — внизу, на Терра-Нове, была его дочь. Но боль сочилась из него, облепляла, словно разящая аура, и Шепард, казалось, из последних сил слушала его тихий, монотонный голос. Двигатели в порядке, астероид уходит. Все заряды разминированы. Нормандия скоро прибудет. Она отмахнулась, и Гаррус увидел в её позе, в её плечах, в энергии и неуместном флёре весёлости, будто ей всё равно. Будто совести не существует. Будто она только что не приняла чудовищное решение. Гаррус разделял её решение и хорошо понимал, что причиной смерти колонистов были террористы, а не она. И они убили бы ещё больше невинных, если бы Шепард не остановила их здесь и сейчас. Но то, как смотрел на неё Кайден… кажется, он не понимал. Не хотел понимать. Шепард небрежно бросила: «есть у кого кредиты?» Связи не было, чтобы расплатиться через экстранет. Гаррус сказал «нет», Кайден промолчал. Шепард пожала плечами, ударила ногой по торговому автомату, вытащила из разбитого пластика две шоколадки и принялась их есть. «Это была месть?» — внезапно прозвучал сердитый голос Кайдена. Шепард перестала жевать. «Нет, Кайден, это не была месть». «Очень похоже, что твоя совесть теперь отмывается кровью террористов». «А моя совесть, по-твоему, должна нести траур? Мне жаль этих людей, но вести переговоры с…» «Понятно» — не дал договорить Кайден. «Вот и отлично», — Шепард продолжила поглощать шоколадку с аппетитной нугой. «Мы могли отпустить их, Шепард! Дать Нормандии их догнать, или… найти иной способ!» «Не было иного способа, Аленко! А теперь не мешай мне наслаждаться шоколадкой». «И ты говоришь, что раны Мендуара зажили…» — прозвучало с горькой насмешкой. Гаррус увлечённо разглядывал дуло своей винтовки, как величайшее произведение искусства, всем видом показывая, что он — часть интерьера. Ввязываться в спор он не собирался, да и не имел привычки так разговаривать с начальством. «О, во-первых, они зажили. Во-вторых, они научили меня не раскисать, когда задание выполнено и выполнено хорошо — напомню, мы только что спасли миллионы. В-третьих, тебе не кажется, Аленко, что тебя заносит?» Кайден резко поднялся. «Прошу меня простить, мэм», развернулся на военный манер и ушёл, громко топая, в соседний отсек. Шепард спокойно доела вторую шоколадку, налила себе отвратительного синтетического кофе из автомата, пробормотала что-то про долгий перелёт Джокера, а потом обернулась к Гаррусу, который всё это время старался быть невидимкой: «Стоит только столкнуться с батарианцами, все сразу вспоминают про Мендуар и решают, что это какая-то моя личная месть. Хотя, знаешь, забавно — я отношусь к ним не хуже и не лучше, чем к любым другим отбросам в этой галактике. Несмотря на всё, что было». «Ты — само олицетворение интернационализма, Шепард». «Я опять слышу осуждающие нотки, или мне кажется?» «Ни в коем случае. Подобные решения могут принимать только сильные духом. Рад служить под началом такого человека». «Это… было трудно. Чтоб ты знал. Было трудно пойти на это. Спасибо, что понимаешь, Гаррус». Он кивнул, убрал винтовку за спину, сложил руки на нагрудной пластине и погрузился в спокойное, почти дремотное ожидание, пока Нормандия не причалит к астероиду. Через некоторое время вернулся Кайден — с лицом, на котором вина уже боролась с привычной сдержанностью. — Я выяснил у Джокера в тот же день, когда ты ушла в каюту. — Да? — Ага. Он на меня так посмотрел, будто я безнадёжен, — Шепард посмеялась. — Да уж. Не знать это… я знал, то ты герой Элизиума, что ты первая женщина, прошедшая подготовку N7, и даже то, что у тебя аллергия на… как их. Яйца? — она кивнула, — но был последним на Нормандии, кто узнал о Мендуаре. — Помимо меня, с Мендуара эвакуировали ещё троих. Но все они вскоре погибли, несмотря на помощь. Одним из них был мой учитель — преподавал проектирование силовых установок для дредноутов. Хороший человек. Весь переломанный, будто через бетономешалку прошёл, — Шепард сделала паузу, губы её плотно сжались. — Мы летели в одном челноке. Пока его не обкололи, мне самой хотелось умереть, лишь бы не слышать эти крики. — Расскажешь? — Что? — Как это было. — Ну… — она откинулась на спинку дивана, взгляд упёрся в потолок. — Я помню пепел. Его было очень много. Вот сколько ты можешь представить — умножь на пять. Несколько лет меня преследовали его вкус и запах. И… — Шепард глубоко вдохнула. На её лице застыла лёгкая, усталая улыбка, казавшаяся здесь совершенно неуместной. — Не знаю, сильно ли отличаются четырнадцатилетние люди от четырнадцатилетних турианцев. — Если вы, это гормональные бомбы замедленного действия, то различия между нами сильно преувеличивают, — вымолвил он и обнаружил, насколько пересохло во рту. Он тоже слегка улыбался. Будто, если они смеются над проблемой, то проблема перестаёт властвовать над ними. Странная реакция. Гаррус, как только поймал себя на ней, попытался с ней справиться — не вышло. Шепард фыркнула. — Я тогда была влюблена в одного мальчика. Лючано Боттичелли. Сын ботаников. Вся их семья изучала почву Мендуара. Это была удивительная планета, Гаррус, прекрасная. На ней приживались почти все культуры. А ещё у меня была лучшая подруга… и родители, конечно. — Она замолкла, а затем неожиданно подняла на Гарруса ясный взгляд. — Твои родители давно вместе? — Больше сорока лет. — Они… любят друг друга? Как думаешь? — Хм, — он задумался, перебирая в памяти их вечные, бытовые противостояния. Шепард не отводила от него глаз. — Да, полагаю. Очень… странной любовью. Если бы ему было не тридцать, а в пару раз меньше, он назвал бы это «взрослой» любовью. Чем-то непостижимым и непонятным. Вроде тех отношений, где со стороны может показаться, будто муж и жена — просто брат с сестрой, едва терпящие друг друга. — А мне всегда казалось, что мои были вместе просто потому, что так надо, — голос Шепард стал тише. — И всё. У нас дома часто ссорились. И, знаешь, Гаррус, я безумно любила каждого из них по отдельности, но вместе они были чем-то абсолютно нежизнеспособным. — Её глаза снова затуманились. Гаррус молчал. Что-то в её словах отзывалось и в нём самом. — Батарианцы забрали маму. Я до сих пор не знаю точно, что с ней стало. Хотя сейчас, с моими ресурсами, могла бы выяснить легко. Когда я ближе познакомилась с Андерсоном, я спросила его о ней. Это было одним из моих условий перед программой N7. Он, видимо, чтобы мотивировать, согласился. Но без сроков. — Шепард резким жестом перечеркнула воздух. Без сроков означало может быть никогда. Она помолчала, всё с той же неуместной улыбкой, и продолжила: — Но я думаю, он нашёл всё сразу. Как только я попросила. Или даже раньше. Просто не сказал. — Она покачала головой, закусив губу. Гаррус молчал, давая ей время. — Когда я попала в подразделение Малькома и получила доступ к связям, с помощью которых могла всё выяснить сама, Андерсон сразу вызвал меня. И сказал… он сказал: «Не надо, Шепард. Поверь мне, не надо». Я спросила: «Она умерла?» Он сказал: «Да». «Как скоро после…» — Он вздохнул. Так, как он умеет, знаешь. Тяжело. Гаррус невольно вспомнил Андерсона на похоронах. Да. Он хорошо помнил, как выглядит Андерсон, когда ему тяжело. — «Через три года», — произнесла Шепард и замерла, будто воздух перехватило. Потом медленно, отчеканивая каждое слово, продолжила: — Три долбанных года, Гаррус. — Между её бровей залегла глубокая складка. Она снова замолчала, а потом ответила на не заданный вслух вопрос: — Я не посмотрела. Послушалась его и не посмотрела. — Шепард резко отпила из стакана, зажмурившись от крепкого, обжигающего вкуса бренди с его дубовыми и табачными нотами. Гаррус последовал её примеру, опустошив стакан. Алкоголь потихоньку начинал действовать. Вот уже и тело слегка ведёт, будто шевелится, хотя сидит он неподвижно. Вот лёгкая рябь застилает глаза, если долго не моргать, а держать их широко раскрытыми становится трудновато. И только одна мысль крутится, наивная и дурная: Говори. Просто говори, Шепард. Естественно, обычно. Говори всё, что придёт в голову. Пусть это будет как река. Пусть сегодня она бурлит. Пусть смоет к дьяволу нас обоих. Шепард, словно услышав его немой призыв, облизнула губы и начала: — Мой отец был… Она закрыла глаза — и вспомнила ветер. Горы на горизонте, подпирающие небо, густая зелень у подножия и ледяные шапки на вершинах. Хвойный лес по правую руку и бескрайнее покрывало полей перед глазами, колышущееся, как море. Звезда медленно катилась к закату, и на фоне багряного неба свежие трассирующие следы взлетающих кораблей быстро растворялись в мощных воздушных потоках. Стоило ей уйти в поля, в своё тайное место — место-для-одиночества — как появлялся отец. Высокий, худощавый, с впалой грудью и очками в строгой оправе. Взгляд проницательный, суровый, колкий. Но стоило ему улыбнуться… Чего, прочем, почти не случалось. «Милая, тебе нужно хорошенько разобраться в ситуации. Правильный вариант всегда найдёт путь даже в самое бестолковое пространство между ушами. А ты — умнее многих, поверь мне». Ощущение любви-с-опаской, уважения с осторожным интересом заполонило грудную клетку, и Шепард почувствовала себя той девочкой, что тихонько приоткрывает дверь, подглядывая за загадочным родным незнакомцем. За морщинкой между бровей, за кипением мыслей, которых ей никогда не узнать. — …он был замкнут, — наконец выдохнула Шепард, открыв глаза. — Холоден. Равнодушен. Возможно, считал нас недостаточно умными, чтобы что-то объяснять… Рядом с ним я всегда чувствовала себя глупой, и равняться на него хотелось безумно. Знаешь, что его характеризует? Он ни разу не обнял меня, когда я сломала руку, но просидел всю ночь у моей кровати, читая технические мануалы… Вот так. Мама изредка пыталась пробиться сквозь стену, которую он выстроил вокруг себя. Безуспешно. И я… я часто видела, как ей тяжело, но чем помочь — не знала. — Шепард замолчала, снова облизнув пересохшие губы. — Порой мне хотелось, чтобы мои родители разошлись и не мучили друг друга, — вдруг сказал Гаррус, не успев остановить себя. — Значит, ты понимаешь, о чём я. А вообще… Гаррус. Налей мне ещё. Мы не про родителей говорили. — Точно, — он наклонился, пошатнулся, пролив несколько капель. Они тут же впитались в белый диван, оставив тёмное пятно. — Упс… — прошептала Шепард. — Ничего, — Гаррус пододвинулся ближе. — Отмыли въевшуюся кровь — отмоют и немного бренди. Слушай, мы ведь не придерживаемся какого-то плана, верно? Если хочешь говорить про родителей… — К чёрту родителей, — небрежно махнула рукой Шепард. — От них одна тоска. Особенно из-за того, что у нас было так мало времени. Я была слишком мала, чтобы их ценить. Понимаешь? — Да, — серьёзно кивнул Гаррус, наливая. — В четырнадцать лет хочется, чтобы они как можно реже лезли в твою жизнь, а не наоборот. — Вот именно… Что ж. О том дне. Помню, месяцами все «эксперты» по каналам трубили об опасности, о постоянных нападениях на другие колонии… Но наша была далеко. Дальше всех. К тому же мы — самые безобидные. Сплошные поля пшеницы, ржи, кукурузы. И более-менее приличный инженерный университет. То есть… я могу понять логику выбора крупнейшего экспортёра зерна, но это же… скотский выбор, не находишь? Когда рядом целая планета, где делают рельсовые пушки… — Ну, — надбровные пластины Гарруса дрогнули. Он вращал стакан в руках, размышляя. — Все судят по себе. — Что ты имеешь в виду? — заинтересовалась Шепард. — Когда мы воевали с кроганами, мы даже не думали усиливать защиту дальних колоний без оборонных заводов. Потому что судили по себе. Что турианцы атаковали бы в первую очередь? — Он поднял на неё взгляд. — Что? — растерялась Шепард. — Как думаешь? — Хм… разрушили бы систему коммуникаций врага? — Да. — Лишили бы снабжения, ротации… — Да. Это непросто, если у противника больше пары потрёпанных флотилий, но мыслишь ты в верном направлении. — И какой порядок действий? — Первое: уничтожить командование. Второе: лишить связи с внешним миром. Третье: посеять хаос в рядах армии. Заблокировать снабжение… да, как ты и сказала. Ни слова о мирных. Ни в одном пункте. Между планетой-грядкой и оборонным комплексом выбора не было бы. Так думали вы, так думали мы. А наш противник оказался… — Гаррус вновь повёл пластинами, подбирая слова, глядя на густую жидкость в стакане, — способен на другой стиль войны. — Ты хотел сказать — подл, коварен и… — Шепард напряглась в поисках приличных слов, но ничего не нашла. — И вообще. — И вообще, — согласился Гаррус. — Кровожадные гандоны. — Лучше и не скажешь. Выпьем? — За кровожадных гандонов? — усмехнулась Шепард. — Чтобы у солдата в списке качеств оставалось место для чести и достоинства, м? Гаррус протянул стакан. Прежде чем раздался глухой звон, Шепард бросила на него взгляд, от которого он мысленно пообещал себе притормозить с выпивкой. — Извини, что перебил тебя, — продолжил Гаррус, сделав пару маленьких глотков напитка, делающего его неизменно сентиментальным. — Чем ты занималась в тот день? — Ой, — Шепард поджала под себя ногу. — Готовилась с подругой к первой в своей жизни тусовке в клубе. Ага. Украла у мамы красное платье. Ну, красный… подчёркивает мои зелёные глаза, ты понимаешь. Оно было с разрезами вот здесь, — Шепард рукой провела линию по ноге, и остановилась на полпути от колена до бёдер, — с обеих сторон. И мне это так нравилось! Это так по-взрослому! Гаррус хмыкнул, Шепард улыбнулась. — И, между прочим, именно эти вырезы помогли мне быстро бежать. Подруга накрасила меня и причесала. А я не умела ни того, ни другого. Ты только никому не говори, Гаррус, но я была тем ещё задротом. — Никогда бы не подумал. Шепард говорила быстро, стараясь не проваливаться в воспоминания. Неприятным открытием стала катастрофическая сила, которую прошлое до сих пор имело над настоящим. Каждое слово, даже брошенное с показным пренебрежением, давалось с трудом. И она снова — снова — обнаружила на себе образ самого равнодушного персонажа этой ночи. Будто ничто из сказанного не причиняет вполне осязаемой боли. Не может достать до самой глубины. Она не хотела так. Но всё получалось само собой. Глотнув побольше, Шепард изо всех сил старалась разрушить этот барьер, убрать с губ неуместную, застывшую улыбку. Ей это не нравилось. Будто, погружаясь в воспоминания, она снова становилась маленькой и беззащитной. Хрупкой девчонкой перед огромной, безразличной силой, которая может раздавить и не заметить. Снова становилась жертвой. Этого склизкого, гадкого ощущения так хочется избежать, так жаждется не демонстрировать никому и никогда (даже непонятно, что хуже, себе (не дай бог), или кому-то (не дай бог дважды)), и вот — равнодушие уже брызжет в интонации, в резкости жестикуляции. Слова машинально превращаются в механический поток, стараясь обходить места, в которые можно ненароком провалиться. Но они всё равно просачиваются. На них наконец-то обратили внимание! За столько лет Шепард впервые приоткрыла ящик Пандоры, и теперь безуспешно пыталась захлопнуть крышку. Да разве остановишь этот поток? А может, и не пытаться вовсе? Резким движением Шепард допила, решительно протянула стакан вперёд, напрочь игнорируя все попытки разобраться в своих чувствах. Нет, ей совсем не хочется признаваться в слабостях. Или в том, что теперь ей — именно ей — нужен друг, надёжный тыл, нужен кто-то, кто выслушает её. Не наоборот. Фу, нет. Только не это. Только не признание в этом. Или в том, что хочется вскрыть все старые раны и истекать очищающей кровью. Хуже всего — признание в том, что хочется быть понятой. Неизвестно откуда появившаяся ранимость прожирала в грудной клетке дыру. Фу-фу-фу! Три раза! Единственное, что она твёрдо поняла, пока стакан наполнялся жгучей жидкостью, — она хочет просто высказать всё. Пока окончательно не запуталась в собственных слабостях и не решила снова запрятать их куда подальше. — Мы были на старой мельнице. Дальше… неразбериха. Запах гари, крики. Столб дыма над фермой Лючано. Мы бросились туда, не думая — на помощь. Решили, что просто пожар. Поняли, что происходит, только когда по нам начали стрелять. Какой страх овладел мной, Гаррус! — Шепард широко раскрыла глаза, сжимая стакан так, что пальцы побелели. — Не было сирен, никакого предупреждения. В меня стреляли впервые в жизни, и звук был похож на жужжание цикад! Это такие… насекомые. — Она прервалась на рваный вдох. — И я думала именно об этом. Что это не в меня стреляют. Не могут стрелять. В меня не могут стрелять, понимаешь? Это просто вокруг жужжат насекомые. Пряталась в кустах и думала о насекомых. Глупо, да? — он отрицательно качнул головой, а в глазах Шепард, несмотря на улыбку, стояли слёзы. — Мы бежали через поля, ползли, спрятались на той же мельнице. Подруга была ранена. Нас нашли. Она сказала мне спрятаться, и… — она осеклась резко, пока не сказала лишнего. Перед глазами невольно встала картина. Шепард помнит, как с её губ срывалось слово «нет», и повторялось подобно водовороту, пока она переворачивала бездвижную девушку на спину. Пока прижималась ухом к её оголённой, поцарапанной груди и слышала ужасающую тишину. Такую же, как если прижаться к любому неодушевлённому предмету. Абсолютная. Тишина. В груди только что живой, молодой девушки. Как потом, не понимая зачем, поцеловала её в распухшую от удара щёку и оставила на ней след батарианской крови. Так, глядя на кровавые следы на раздутой щеке, она поняла, что испачкана кровью батарианца, которого зарубила отломанным лезвием комбайна. Коснулась своего лица, и… — нет. — прошептала Шепард, сглотнула пустоту и зажмурилась, упираясь в ладонь, держащую стакан. Гаррус ждал. Столько, сколько потребуется. Молча и смиренно. А Шепард просто дышала. Глубоко вдыхала, медленно выдыхала, пытаясь вернуть себе контроль. Получалось плохо. Возможно, если бы не алкоголь, справилась бы, но… Но следующая картина, наспех замурованная психикой, картина, о которой она так долго не вспоминала, что почти забыла — у неё был брат. Да, брат. Тринадцать месяцев от роду, с которым оставалась соседка. Немного старше самой Шепард, но свободная по вечерам. Картина, вставшая в памяти вне всякой хронологии — всё смешалось, мелькало обрывками. Да, у Шепард был маленький брат, совсем не плаксивый, смеющийся при её виде, тянущий к ней крохотные ручки. Картина, от которой алкоголь рванул из желудка вверх, едва не вырвавшись наружу. Няня — немногим старше её — лежащая на дороге к дому со сквозным пулевым отверстием. Пуля вошла в спину, точно между лопаток, а вышла чуть левее самого центра груди, как раз там, где находилась голова ребёнка, с которым она пыталась спрятаться в полях кукурузы. Одна пуля — две жизни. Секундная картина, выжженная мозгом во имя спасения детской психики, и вдруг явившаяся сейчас, шокировала с десятикратной силой. Шепард узнала её волосы, обошла тело справа — медленно, еле волоча ногами, пытаясь разглядеть, что за свёрток она обнимает мёртвыми руками — и увидела мягкую детскую головку. Неестественно сплющенную, будто спущенный надувной матрас. Она отвернулась, закричав в пустоту. На этом воспоминание обрывалось. А мысль неслась дальше, пронзая насквозь. Будь ты смелее там, на мельнице, ты бы успела. Ты бы успела. — Трусиха! — выдохнула она. — Пряталась!.. — Сжала свободную руку в кулак, пытаясь перехватить дыхание. Не дать хлынуть слезам. Не заблевать чёртов ковёр с диваном. Надо остановить это. Взять себя в руки. Рваный вдох, сбивчивый выдох. Снова, снова… — Шепард… — приподнялся к ней Гаррус. — Нет! — она выбросила руку вперёд, и едва заметное голубоватое сияние окутало её пальцы. — Только не… не трогай меня, Гаррус. Сейчас. Сейчас… — Шепард жадно втягивала воздух, и старалась выдыхать как можно медленнее. Гаррус покорно ждал, машинально переливая жидкость в стакане. Ждал и боролся с желанием обнять её, прижать к себе. Если бы не эта угрожающая биотика, так тесно связанная с её эмоциями, он бы так и сделал. Не задумываясь. За окном проносились аэрокары. В кровавом свете Омеги пальцы Шепард, окутанные свечением, казались чем-то эфемерным. Игрой света. Разыгравшимся воображением. Пока она пыталась совладать с дыханием, Гаррус потерял счёт времени, разглядывая её короткие, аккуратные ногти, поражаясь невероятной реальности, в которой она действительно здесь. Живая. Снова рядом. С ума сойти. Спустя время она прочистила горло, сделала пару глотков и заговорила снова, будто ничего не произошло. Хотя лёгкая хрипотца в голосе выдавала недавнюю борьбу. — До сих пор это… тяжело… — Шепард, если ты извинишься, я тебе больше не налью, — пообещал Гаррус, и Шепард усмехнулась. — Вовремя предупредил. Нальёшь? — она протянула стакан. — Спрашиваешь. — …в какой-то момент, — продолжила Шепард, отпив от свежей порции, — мне удалось ранить одного из них чем-то острым, выпрыгнуть в окно и запутать их на границе полей — там, где пшеница сменялась кукурузой. Дальше был… пожар. Я помню, как горит мой дом. Он горел уже давно, когда я в него вбежала. Конструкции трещали. Отец лежал у самого входа. Я так глубоко погрузилась в отчаяние, что едва не задохнулась в дыму. На его лице были очки. Они… начали плавиться. Вплавляться в кожу, дымиться, всё пузырилось… — Шепард дёрнула плечом, вспоминая, как свалилась с крыльца, давясь кашлем. Как кашель перешёл в рвоту, как долго и мучительно её выворачивало на каменную дорожку. — Потом я поняла, что вокруг всё двигается. Людей сгоняли, заталкивали в челноки — в основном молодых женщин и мужчин. Кого-то убивали прямо на улице. И оружием, и голыми руками. Не помню… Но я снова побежала в поле. Бежала и бежала. Это было так… странно. В какой-то момент я уже еле перебирала ногами, но всё равно неслась из последних сил, понимаешь? Помню, кроссовки были в грязи и крови. Помню, как касалась листьев кукурузы, — Шепард подарила своей ладони странный взгляд, будто увидела её впервые. — Листья щекотали ладони и царапали пальцы, — проговорила она задумчиво. — И в какой-то момент сознанием я была где угодно, только не на Мендуаре. Я больше не смотрела на тропинку. Я смотрела в небо — в тёмное, звёздное небо без единой тучи. И чувствовала, будто плыву в бесконечном золотом море. Не чувствовала никаких эмоций, меня больше не тошнило, не хотелось кричать или убивать… просто… оцепенение. Шепард склонила голову. Гаррус слушал, ясно представляя себе тот чёрный день. Бегущую Шепард, на шестнадцать лет младше, в платье и кроссовках, смотрящую в звёздное небо. Он почти ощутил запах дыма и пота. — Я споткнулась о собственную ногу, — пожала плечами Шепард. — Стесала о землю колени и ладони. И лицо. И потеряла сознание. Шепард допила. Гаррус налил ещё. — Что было дальше? — Оба города взяли, всех, кто остался — перебили, быстро зачистили… почти профессионально. С чудовищной жестокостью. И подожгли поля. Я очнулась от жара. Не знаю откуда, но силы появились, и я снова бежала. Не знаю куда. Следом за мной летел пепел. Я вся была в пепле, Гаррус. Ветер дул в мою сторону, и я не могу передать, что это за ощущение — когда за тобой гонится огонь, а дышать почти нечем. Добежала до леса, там можно было дышать. Забежала поглубже и… — Шепард коротко рассмеялась, — смешно. Как только мелькнула мысль, что я достаточно далеко, — я тут же упала. Снова отключилась. А в следующий раз пришла в себя от того, что земля дрогнула. Где-то позади рухнуло дерево. Но я уже не вставала. Даже не открыла глаза, чтобы проверить, насколько оно близко. Я просто хотела, чтобы всё это закончилось. В следующий раз я очнулась на руках у человека. Сознание, сам понимаешь, было спутано. Плюс я порядочно надышалась дымом. Увидела столько смерти… это плохо сказывается на психике в четырнадцать лет. В общем, я начала бить того, кто меня поднял. Бить, кричать, пыталась кусаться и вырваться. Он был в полной броне, со здоровенным гербом Альянса на плече. Просто огромным гербом. Я смотрела на этот герб и не понимала! Смотрела и не видела, продолжала брыкаться, а он только повторял: «Успокойся, всё в порядке, дыши глубже, всё кончилось». Так я познакомилась с Андерсоном. Вот… Шепард замолчала, на этот раз надолго. — Большая удача, что они нашли тебя. Ты убежала далеко от города? — Не то слово. Пятнадцать километров, Гаррус! У меня было переохлаждение, и я была без сознания два дня. Меня нашли дронами, с воздуха. В каком же бреду я пребывала, ты не представляешь. — Сочувствую. Она подняла на Гарруса изучающий взгляд. — Я в свои четырнадцать усердно готовился к военной школе, и самое страшное, что со мной случилось в тот год, — это то, что я постирал вещи вместе с нашим домашним зверьком. — Шепард попыталась сдержаться, но не вышло. На её губах дрогнула улыбка. — Ага, смешно? Мы всей семьёй его искали, и отец даже успел отругать сестру, которая вечно его теряла. Да… нашли мы маленького демона уже после отжима… — Это кличка? — Угу. Проклятье, как он кусался. Шепард посмотрела на Гарруса переполненным теплотой взглядом, как смотрят на что-то очень дорогое. Он так засмущался, что поспешил отвести глаза, уставившись на белизну стен, затем на дальнюю пробку из аэрокаров. На что ещё она смотрит так? Память сама принялась искать сравнения. Гаррус видел, как она дарит такой взгляд Нормандии, пришвартованной в доке. И своему любимому дробовику. И однажды — какому-то съедобному рулету… — Знаешь, мне полегчало, — нарушила неловкую тишину Шепард на выдохе. — Тебе знакомо это чувство? Когда выкладываешь душу другу, и наконец легче дышится? Дать выговориться — значит, забрать половину боли — сами собой всплыли в голове слова СУЗИ. Гаррус кивнул. Конечно. Так оно и есть. Он надеялся только, что ей полегчало так же, как и ему после собственной исповеди. — Знаешь, Гаррус. Я думала, что правильно — молчать. Не давать повода кому-то беспокоиться обо мне. Доказывать всему миру — ничто не может меня сломать! Всегда быть опорой, но не нуждаться в ней. Дело — самое важное. Ничто не может быть важнее миссии, понимаешь? Я — ходячее воплощение слова «трудоголик». И всё это казалось таким важным… а потом я умерла. В груди Гарруса похолодало так резко, будто под броню высыпали лёд. Он и думать об этом забыл. — Удивительно, что с таким запозданием, ведь все тридцать лет мир пытался меня убить, — продолжила Шепард. — Но… судьба забавная штука. И мне выпал второй шанс. И вот два урока, что я вынесла. Первый — это было напрасно. Я хранила в себе эту боль, эту… желчь — напрасно. Никому не доверяла, никого не подпускала… — А Кайден? — вырвалось у Гарруса. И он едва не прикусил себе язык в желании вернуть время вспять и промолчать. Слова вылетели гораздо раньше, чем были обдуманны. Теперь она наверняка будет рассматривать это с разных сторон. Он неуверенно поскрёб когтями шею. Однако Шепард ответила так же спокойно, как и на всё остальное. Кажется, спроси он её сейчас о первой половой связи или походе к врачу — она ответила бы с той же непринуждённостью. — Кайдену я была опорой. Как и всем остальным, просто… чуть ближе. Может, ты знаешь, что мы переспали… но больше ничего и не было. Думаю, он знает обо мне не больше, чем, скажем, Джейкоб. Так что нет — ему я тоже не доверяла. — Почему ты не пыталась его отыскать? — язык снова оказался проворнее внутреннего запрета. Шепард усмехнулась. — Почему ты думаешь, что не пыталась? — Эм-м… — задумчиво протянул он, озадаченный. Действительно, почему? Немного поразмыслив, скользя взглядом по неуместному пианино, он нашёл причину своей уверенности: — Наверное, мне показалось логичным, что если бы ты хотела его найти — он был бы уже на Нормандии. Губы Шепард изогнулись в загадочной улыбке. — Скажем так, Гаррус. Я нашла всё, что было нужно. Он едва не полез с новыми расспросами, но в этот раз всё же сумел опередить свой неуёмный интерес и придушить его. Что это значит? Что если она искала его, то хотела чего-то, да? Хотела вернуть? А нашла не в том виде, в каком… Может, Кайден давно не один и живёт припеваючи, похоронив её под формальным памятником без жетонов? И позвать его обратно — значит разрушить ту идиллию, которую он выстроил? Если так, то узнать об этом наверняка было нелегко. Особенно если Шепард испытывала к нему что-то большее… Она разглядывала клубы далёкого дыма в панорамном окне, и во взгляде её читалась тихая тоска. …а если нет, зачем тогда они вообще были вместе? Что за глупый вопрос, в самом деле? Как будто Гаррус сам никогда не спал с кем-то просто так. И с чего это тебя вообще это волнует, а? Он поспешил перевести разговор в другое русло: — А второй урок? — Чаще устраивать учения! И если Джокер остаётся в своём проклятом кресле, то пусть в нём и подыхает. Аминь! Гаррус засмеялся, и Шепард подхватила. Их смех почти полностью развеял тяжесть атмосферы. Он поднял стакан, они чокнулись, выпили. — На один вопрос я ответила. Почему я сидела напротив ядра. Я убегала, пока эту девочку, Талиту, похищали. И когда я смотрела на неё, я… — Шепард задержала дыхание, поняла, что не хочет продолжать, и увела разговор в сторону. Гаррус подыграл, не настаивая. — Отвечая на второй вопрос, Гаррус… о том, как я справилась… — голос её вновь стал серьёзным, тяжеловесным. — Никак. — Никак? — удивился он. — Никак. Я никак не справилась с потерями. Когда впервые с ними столкнулась, то просила себе смерти. А потом случилась… не знаю, компенсация, что ли. Военная служба. Я пыталась доказать себе, что не жертва. Преодолевала всё новые трудности, проверяла себя на прочность. Перестала вспоминать, перестала прорабатывать. И вот. — Шепард подняла руку к груди и сжала её в кулак. — Вся эта боль — она здесь. Внутри. Я подавляю её каждый день, уже даже не замечая. Она всегда со мной, как бомба замедленного действия. Может, завтра рванёт. А может — никогда. Я ничем не могу тебе помочь, Вакариан. Мне жаль. — С этим он готов был поспорить, но Шепард продолжила: — Но в этом есть кое-что… отвратительно-светлое. — Что же? — Мы есть друг у друга, Гаррус. — Действительно, — согласился он. Покрутил стакан в руках, поднял взгляд на бушующую за окном Омегу и тихо сказал: — Светлое. Спасибо за этот вечер, Шепард. — Обращайся. Кстати. Ты говорил про того усыновлённого мальчика. Что с ним теперь? — Я подключил знакомых. Он уехал на Палавен, в военную академию. Престижное место. — Хорошо. Это здорово. Выпьем? — Давай. За трудности на нашем пути, которые мы обязательно преодолеем. — А мне нравятся твои тосты, Вакариан! — игриво улыбнулась Шепард под звон стаканов. Гаррус залпом опустошил свой стакан, налил ещё — по самый край — и протянул к Шепард, чтобы чокнуться. Однако она не рассчитала силу, и чокнулись они так смачно, что оба стакана разбились, а жидкость огромными пятнами заляпала некогда белоснежный диван. Гаррус небрежно стряхнул осколки, пока Шепард звонко смеялась. — Поранилась? — Пустяки, — отмахнулась она, вытирая окровавленный палец о толстовку. Гаррус взял свою наполовину полную бутылку, Шепард — свою, и добавила: — За настоящих друзей. — За друзей. Они чокнулись уже горлышками и выпили прямо из бутылок. И потом квартира вдруг наполнилась смехом, будто тяжёлого разговора и не было. Смех в итоге победил — вытеснил витавшую в воздухе боль и отчаяние. Сначала они говорили о команде Гарруса: — Нет, правда. Эраш… погоди, погоди… Эраш говорит в интерком: «Простите, если вас что-то не устраивает, вы можете написать жалобу и направить её мне в задницу!» Шепард смеялась так, что мышцы живота сводило. — А в итоге оказалось, что звонил не парнишка из Солнц, а оператор связи. Представляешь бедолагу? «Говори, где встречаетесь с информатором?!» — «Извините, пожалуйста, но вы должны выслушать моё предложение…» Духи, как мы ржали… А Сидонис хватал его за руки и рычал: «Ты в своём уме? Нас рассекретят! Можно быть чуть серьёзнее?! Почему вы все смеётесь?!» Потом речь зашла о родителях, о маме Гарруса. И Шепард узнала, что у той мягкие руки и суровый профиль, но самые добрые на свете, золотисто-карие глаза. Она разрешала ему читать книги вне учебной программы (из-за чего отец уверен, что у Гарруса неправильные взгляды на жизнь). Позволяла тихо шкодить и часто выгораживала его перед строгим старшим Вакарианом. Смеялась раскатисто и звонко. А боль, когда мать перестаёт тебя узнавать… её трудно описать словами. Будто кто-то всесильный взял ластик, обесценил все твои достижения и стёр тебя из жизни самого важного человека. У Шепард не так много дорогих людей, связь с которыми она бережно поддерживает. Она представила себя и Андерсона. Представила, как он смотрит на неё пустым взглядом и спрашивает: «А вы кто?» — и холодок пробежал по спине. Да, легко ощутить себя пустым местом… Гаррус узнал, как выглядят поля пшеницы — как золотое море — и что отец Шепард однажды схватил её на руки и подбрасывал вверх, а каждый раз, ловя, касался её носа своим. У него были продолговатые очки в тонкой оправе, он ходил на работу по-старинке, в галстуке, и однажды Шепард застала его с матерью, танцующими на кухне без музыки. И это лучшее воспоминание из всех возможных. — Шепард! — воскликнул изрядно пьяный Гаррус, разглядывая её сценическую постановку с воображаемым ворка и вымышленной арматурой, изображавшей события поиска информатора на свалке Омеги. Она стояла босиком на широком диване и старалась не упасть. — К чёрту звание коммандера! Тебе надо быть… пираткой! — Тогда! Раз я пиратка, я устанавливаю правила! Всем ложиться спать задолго после отбоя! — Духи, да я и так давно пират, — хмыкнул Гаррус, с трудом удерживая глаза открытыми. — Кушать только вредные снеки и драться во хмелю! — Это… интереснее. — Всем любить друг друга без предрассудков! — Кхм. Это приказ, коммандер? — Приказ капитана пиратов — закон, — напомнила Шепард, приподняв бровь. — Пусть никому и никогда не будет одиноко. — Шепард. — Мой корабль — мои правила! — Кажется, кому-то не помешает проспаться. Или я отдам приказ всем мужчинам на корабле срочно прятаться. — Боишься, я затрахаю их до смерти? — Шепард рассмеялась, хватаясь за живот, и рухнула на колени, а потом завалилась на бок. — Боюсь, что кому-то достанется больше, чем мне, — как можно небрежнее пошутил Гаррус, и они засмеялись так громко, что в стену кто-то застучал. Они смеялись и радовались, предаваясь воспоминаниям. В какой-то момент Шепард приподнялась на коленях, допила последнюю порцию и, медленно передвигаясь по дивану и выронив пустую бутылку на мягкий ковёр, сказала: — Прошу… простить за нарушение этой… как её… субординации. Но я сейчас кое-что сделаю. И ничто меня не остановит. Она подобралась к Гаррусу, юркнула под его руку, обняла и устроилась на плече так естественно, словно делала это всегда. Гаррус замер, прислушиваясь к ощущениям. Медленно вытянул ноги вдоль её ног и осторожно положил ладонь ей на плечо, готовый при малейшем недовольстве отстраниться. Отрицательной реакции не последовало, тогда он чуть сжал плечо, обнимая и прижимая её к себе. Шепард не была против. Скорее, совсем наоборот, ведь следом, осмелев до безрассудства, она провела кончиками пальцев по его подбородку. Гаррус вздрогнул от неожиданности, резко, машинально перехватил её руку. Смягчился. Взял её кисть в плотное, бережное кольцо своих пальцев и провёл подушечкой большого пальца по её коже. Шепард поймала его взгляд. Окружающие звуки растворились в шуме крови, бегущей по венам. Смеяться больше не хотелось — стало вдруг серьёзно и тихо. Они смотрели друг на друга, и в Гарруса, как током, ударила мысль, от которой он внутренне отшатнулся. Не привычная, не назревавшая постепенно — новая, резкая, шокирующая, застигшая врасплох. Шальная и такая живительная. Хочу быть ближе. Не как напарник или друг. Иначе. Хотел прикоснуться к ней лбом, почувствовать её дыхание на своей коже, разделить с ней воздух. Он хотел обнять её крепче, прижать к себе, потому что она вдруг стала центром гравитации в этой проклятой квартире. Потому что от неё пахло, как от манящего, терпкого десерта. Ягодно-пряный флёр Гаррус помнил ещё с первой Нормандии, но ощущать его так близко прежде не доводилось. Кисло-сладкий, свежий, почти прохладный аромат. Может ли запах быть прохладным? Гаррус сам не замечал, как его вдохи становились глубже и длиннее, пытаясь уловить как можно больше этого дурманящего следа. Духи, ты хочешь её, как девушку, — пронеслось в голове с безжалостной ясностью. Он был в шоке от этой мысли. Она не имела права здесь быть, нарушая все неписаные правила, субординацию и его собственные, тщательно выстроенные порядки. Но она была здесь. И, чёрт возьми, он хотел. Хотел рискнуть. Здесь. Сейчас. К тому же, он, кажется, был сильно пьян. Но это слабое оправдание. Он знал, что сделает это. Или попытается. О последствиях подумаю позже. Шепард смотрела на него, чувствуя тяжесть и тепло его ладони на плече. Это тепло проникало до самых костей, и она всей своей сутью жаждала ещё — больше тепла, больше прикосновений живого, небезразличного существа. Его пальцы касались руки так бережно, трепетно, словно хрустальной вещицы. Давно уже никто не прикасался к ней с такой нежностью. Давно ей не было так по-человечески тепло. Шепард поняла, что хочет рискнуть — прикоснуться губами к его рту. Просто чтобы почувствовать… чтобы… Гаррус чуть склонился к ней, и её глаза закрылись. Он замер, прислушиваясь. Ровное дыхание. Спокойный, размеренный ритм сердца, который он чувствовал пульсацией под своими пальцами. Шепард… уснула? Шепард уснула. Гаррус беспрепятственно смотрел в её лицо. Опустил её руку — ладонью на сердцевину своего ворота — и обнял её второй рукой. — Субординация… — тихо фыркнул он, чувствуя её тёплое дыхание на шее. Они уснули в кровавом свечении Омеги, на запачканном диване, среди осколков и пустых бутылок. И это был лучший вечер за много лет для них обоих. # Первой проснулась Шепард. Она открыла глаза и на мгновение застыла, обнаружив себя в ловушке турианских рук. Воспоминания вернулись обрывками — алкоголь, разговоры по душам, ещё алкоголь, тяжёлые откровения, внезапное веселье, ещё алкоголь… и провал. Она опустила взгляд, проверяя, цела ли их одежда, и облегчённо выдохнула. Пусть на ней и было это дурацкое платье, зато Гаррус остался в полной боевой броне — можно сказать, оделся за них обоих. Интересно, удобно ли спать в таком обвесе? Что-то подсказывало, что ему не привыкать. Господи, его тепло ощущается через броню. Она замерла, разглядывая его плотно сомкнутые глаза и чёткий, будто высеченный из камня профиль. Да ты просто любуешься им, девочка, — безжалостно врезалась в сознание мысль. Шепард попыталась отогнать её. Уходить совсем не хотелось, но трезвый рассудок не находил ни одной рациональной причины задерживаться в этих объятиях. Тихо выбираясь из кольца тёплых рук, она невольно втянула носом воздух и, осознав, что наслаждается ещё и его запахом, споткнулась о бутылку возле дивана, едва удержав равновесие. Поднявшись, Шепард резко встряхнула головой, прогоняя остатки сна. Быстро проверила почту, связалась с СУЗИ. Затем осторожно разбудила Гарруса. — Нам пора, — прошептала она излишне мягко и тут же кашлянула, стараясь вернуть голосу привычную сталь. Убрала растрёпанные волосы в небрежный пучок. Пока Гаррус разминал шею и просматривал личные сообщения, она собрала следы их пьяной ночи и отправила в мусоропровод. Неловкое молчание сопровождало их до аэрокара и всю дорогу к космопорту. И если Шепард смущало осознание, что её чувства к напарнику неожиданно эволюционировали от «мне с ним легко и интересно» до откровенного любования и нежелания размыкать ласковое объятие… То Гарруса смущал голый факт: ночью в нём проснулось жгучее, совершенно недвусмысленное желание прикоснуться к ней совершенно не по-дружески (и это, в отличие от коммандера, он помнил с пугающей чёткостью). И что хуже всего — желание никуда не делось… Подобные порывы можно было списать на алкоголь — в конце концов, в его возрасте спиртное имело свойство разжигать вполне определённые фантазии. Но обычно, протрезвев, он остывал так же быстро, как и нагревался. Не в этот раз. Казалось, на трезвую голову хотелось даже сильнее. Хотя бы просто дотронуться. И ещё… чёрт возьми, как же хочется провести рукой по её волосам. В носу до сих пор стоял их запах — кисловатый, с нотами пряной, ягодной сладости… На шоссе Шепард то и дело зевала, растирая заспанные глаза и подтягивая ноги к себе. — Можешь поспать. Пробка. Ехать ещё полчаса. — Фух. Супер. Шепард подтянула под себя ноги и почти мгновенно уснула, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Гаррус украдкой поглядывал на её расслабленные пальцы, лежащие на подлокотнике. Как было бы здорово просто взять её руку в свою… только теперь это казалось чем-то неправильным. Ещё вчера они спокойно держались за руки, и это можно было трактовать лишь как жест поддержки. Сегодня тот самый жест приобрёл десяток новых, тревожащих оттенков. Сейчас Гаррусу неловко сидеть с ней в одном аэрокаре. Чёрт. Они чуть не наломали дров. Чёрт. Они спали в обнимку и… как убрать щекочущее чувство дыхания на своей шее? Оно… отвлекает. # — Долго же вы, коммандер! Как голова? — прозвучал издевательски бодрый голос Джокера. СУЗИ, судя по всему, уже проанализировала их показатели и доложила пилоту о лёгком похмелье. — Отлично, Джокер. Как скука смертная в кресле пилота? — бросила она, даже не оборачиваясь. Гаррус шёл следом. — Как всегда невероятно захватывающе! — Вот и хорошо. Самара на месте? — Пришла на шесть часов раньше вас, веришь? — Верю. Шепард потопала к лифту, лениво потягиваясь и потирая виски. Механически окинула взглядом техников на рабочих местах — десяток лиц, чьи имена ещё не успела как следует запомнить. Вон тот рыжий, с кудрявой чёлкой… Гарольд, кажется? Пф. После гибели первой Нормандии и оравы персонала, погибшего при исполнении, тесно знакомиться с новой командой не хотелось вовсе. Но надо будет. Надо. — Тебя проводить? — голос Гарруса вырвал её из размышлений. Двери кабины лифта открылись со знакомым шипением. — Не стоит, — отмахнулась Шепард. — Забегу в медотсек. Они ехали молча, на прощание обменялись слишком официальными, почти деревянными кивками и разошлись на третьей палубе. Шепард — к Чаквас, Гаррус — в отсек главных батарей, мечтая о душе и чистой одежде. Шепард отказалась от таблеток, понимая — похмелье, благодаря наворотам Цербера, не задержится в её жизни надолго. Она подарила Чаквас ещё одну бутылку бренди, взамен распитой ими накануне, и, обменявшись парой реплик — вышла. Под рёбрами неожиданно засосало — перед глазами всплыло воспоминание: близость его шеи, тёплая тяжесть ладони на плече. Шепард резко вдохнула, стараясь отогнать наваждение. Подумать только: она валит бандитов одной левой, склоняет к самоубийству таких титанов, как Сарен, работает на Призрака — что уже говорит о многом, — и, чёрт возьми, она восстала из мёртвых! А тут вдруг… Вот тебе и мирские радости. Возжелать собственного подчинённого. Дожили. Самара. Нужно навестить Самару. Убить свою дочь. Какой кошмар! Шепард на её месте… даже страшно представить, что стало бы с её совестью, убей она даже своего хомяка — пусть тот и перекусал бы половину экипажа. Сравнение, конечно, дурацкое, но… какая только чепуха не лезет в голову после добротной пьянки. Она выпила больше Гарруса. Значительно больше. — Всё в порядке, Шепард, — ровным, незыблемым голосом ответила Самара на все её осторожные вопросы. — Я лишь хотела поблагодарить вас. Теперь ничто не помешает мне следовать Кодексу. Вот это выдержка. Обменявшись ещё парой фраз, Шепард вышла, намереваясь по привычке обойти корабль — Джокер, Миранда, Джейкоб, Мордин… Но желание смыть с себя вчерашний день оказалось сильнее. Лифт остановился на первой палубе. Двери открылись, впуская коммандера в коридор, ведущий к её каюте и заветному душу. Но Шепард не спешила выходить. Прямо перед дверью её каюты лежала небольшая картонная коробка. Шепард едва не рассмеялась вслух от собственной реакции: биотическое поле, активированное рефлекторно, заполнило кабину синим сиянием, а её рука автоматически потянулась к бедру, где обычно висел пистолет. Серьёзно? Кто-то будет подкладывать бомбу вот таким способом? Она заставила себя опустить руку вдоль бедра, но биополе не убрала. Сделав осторожный шаг из лифта, она услышала, как двери с шипением закрылись за её спиной. — Сузи? — позвала она, машинально задирая голову к потолку. — Чем могу помочь, Шепард? — по левую руку появилась голограмма искусственного интеллекта. — Кто оставил это здесь? Едва заметная пауза. — Офицер Вакариан, мэм. Шесть минут назад. Вызвать его к вам? — Нет… — Шепард с трудом удержала расползающиеся в улыбке уголки губ, — не нужно. — Сканировать предмет? — Нет. — Вызвать к вам Чаквас? Ваш пульс… — Конец связи, Сузи. — Шепард, — голограмма мигнула и исчезла. Шепард одним шагом преодолела расстояние, подхватила коробку с пола и вошла в каюту. Первым делом — привычный, отточенный до автоматизма со времён академии ритуал — проверила помещение на отсутствие посторонних. Убедившись в уединении, она расстегнула платье и стянула его с себя резким движением, наконец ощутив свободу от тесной ткани. Прохладный воздух коснулся кожи, зудящей после долгого контакта с материалом, и та мгновенно отозвалась мурашками. Несколько шагов к шкафу — и ступор. Она замерла, задумчиво покусывая губу. Хотелось достать чистую одежду, нырнуть под струи горячей воды и как следует потереть кожу мочалкой, до красноты, до покалывания. Хотелось растянуться на кровати и забыться в крепком сне до следующей высадки… но больше всего хотелось открыть эту чёртову коробку! Шепард коснулась кончиками пальцев левого виска, физически ощущая, как под кожей разливается жар при живом, навязчивом воспоминании о сегодняшнем пробуждении. Гаррус, уткнувшийся в неё лицом — той самой стороной со шрамом, укрытой корригирующей повязкой. Она вдыхала полной грудью его знакомый, будоражащий запах, а выдыхала ему в шею, и он во сне непроизвольно ёжился, время от времени прижимая её чуть крепче. Шепард открыла незатейливую коробку. Никаких ленточек, никакой записки. И расплылась в улыбке от уха до уха, невольно прижимая её к груди одной рукой. Конечно, все, кто знал Шепард хоть немного, были в курсе её старого увлечения моделями кораблей. Она коллекционировала всякую ерунду с детства, и… Шепард мылась, думая о Гаррусе. Надевала бельё, вспоминая его случайные, задерживающиеся прикосновения. Кормила хомяка по кличке Багет, мысленно возвращаясь к тому красноречивому, оценивающему взгляду, которым Гаррус всё чаще её провожал. Она аккуратно поставила модель Нормандии СР-1 на полку, и тёплое, щемящее чувство внутри нашептывало: он хотел тебя порадовать. Специально. У него получилось. Шепард повалилась на кровать, вытянулась во весь рост, обхватив огромную подушку, и не могла перестать думать вплоть до того момента, когда сон наконец сморил её… Это же что-то значит, правда? Пусть этот подарок будет… не просто подарком? Ох, было бы здорово.