VII.I Франклин: Субъективная красота

Пробираясь сквозь толпу вслед за Дастином, они прошли через запасной выход на другую сторону здания. Глоток свежего воздуха после духоты помещения ударил в голову сильнее, чем любой алкоголь, и Гаррус, делая шаг за шагом, смутно осознал, что его уже порядком ведёт. Обернувшись к тому, кто крепко держал его за руку — в твёрдой, уверенной хватке, которую он подсознательно принял за Шепард, — он остановился. Вместо ожидаемых каре-зелёных глаз и рыжей копны волос перед ним оказалась маска едва державшегося на ногах кварианца. Стекло забрала оказалось запотевшим так сильно, что блеска глаз оказалось не видать, а хватка — попыткой не рухнуть. Проклятье, — мелькнуло у Гарруса с отрезвляющей ясностью. Он всё это время тащил за собой не Шепард, а этого бедолагу. Он мгновенно высвободил ладонь и позвал, растерянно оглядываясь: — Шепард? Мимо, увлечённый беседой с одним из наёмников, прошёл Заид, обнимая за талию пепельноволосую девушку. Может, она впереди? С главой колонии? Он ускорился, обходя людей. Кварианец, словно привязанный, бодро зашагал следом. По петляющим улочкам, по узким деревянным настилам, приподнятым над песком, он обгонял людской поток и наконец вышел к открытому пространству, простиравшемуся до самого тусклого горизонта. Лишь огненный факел вдалеке да прямо перед ним… Скудное убранство зоны отдыха. Несколько лежаков, площадка для барбекю, длинные, будто из настоящего дерева, срубы, мощные колонки рядом с небольшим бассейном под брезентом… и костры, вокруг которых плясали люди. Кварианец догнал Гарруса и опёрся на него, переводя свистящее дыхание. Здесь танцевали. Весело бренчала музыка. Они носились босиком по песку, что-то жгли, кричали… Гаррусу показалось, что он теряет связь с реальностью. Отговаривая Шепард в Молоте, мог ли он предположить, что всё выльется в это? Нет. Хотя… с Шепард стоит отлить в бронзе простое правило: может быть всё что угодно. А теперь — тем более нет, потому что мимо пронеслась растрёпанная Миранда. Она на ходу скидывала ботинки, подпрыгивая на одной ноге, а за руку её поддерживал… незнакомый мужчина? И она… чёрт подери, стерва Цербера, улыбаясь во весь рот, неслась к основной толпе танцующих. Гаррус потерялся. Словно мир разом перевернулся с ног на голову. Все уже стояли на головах, а Гаррус единственный — на ногах. — Пошли! Чего ты встал! — потребовал кварианец, о котором Гаррус почти забыл. Первую реакцию — пнуть его вперёд, к этому хаотичному безумию — удалось подавить. Без опоры кварианский паломник не сделал бы и шагу, поэтому Гаррус продолжил его удерживать, вновь оглядываясь по сторонам. Нет здесь Шепард. Нет её. Она не пляшет у костров, не помогает стягивать брезент с бассейна, не танцует там, где сейчас Миранда… Да где же она?! — Меня. Сейчас. Вырвет, — пробормотал кварианец так, словно его рот уже был полон. Гаррус отпустил его и сам не заметил, как поддался лёгкой панике. Вот Дастин сидит у костра на трубе. Вот Заид на лавочке. Вот наёмники. Вот женщина, что стояла рядом с Шепард. Вот Миранда — её звонкий смех отдаётся эхом в голове. Вот скорчившийся кварианец. Гаррус готов был закричать, но кто услышит в этом шуме? — Что потерял, Вакариан? — раздался голос за спиной. В сознании пронеслась куча ответов, словно из перевёрнутой коробки. И «своего капитана», и «смысл жизни», и прочие сентиментальности. Алкоголь, будь он неладен… — Тебя, — ответил он просто и обернулся на голос. Шепард стояла в тонком тканевом комбинезоне, который обычно надевается под броню. Первым желанием было с силой дёрнуть её за плечи — какого чёрта она сняла броню в этой толпе и почему?! М-да-а. О последовательности действий стоило думать до того, как он снял шлем и уж точно до того, как выпил первый стакан этой бадьи. (И до того, как незаметно для самого себя справлялся с четвёртым). А потом Гаррус посмотрел на её ноги и расслабился, хотя, по идеи, должно было произойти с точностью наоборот. Голые ноги с этими очаровательными пальчиками. Миниатюрными. Словно чья-то шутка. Будто Шепард — маленькая игрушка с кучей интересных, махоньких, топырящихся конечностей. — Ты в порядке? — спросила Шепард. — Да. — Твой порядочный мозг сходит с ума? — Не больше чем обычно, когда ты поблизости. Не знаю, — Гаррус указал на одежду. Её тонкость можно было заметить не приглядываясь, и она вся как-то…шевелилась на ветру, хоть и была довольно плотной. Комбинезон напоминал собой тот, в котором ходила Миранда, только не обтягивающий. Больше походил на одежду механиков с Омеги. — Неплохо выглядишь. — Спасибо, — Шепард изобразила лёгких поклон в благодарность, — Я… захотела её снять. Броню. Совсем охренела, да? — он кивнул, соглашаясь. Шепард посмотрела Гаррусу на ноги. — Не хочешь тоже? Песок, это… я последний раз прикасалась к нему знаешь, когда? Никогда. Он здесь вроде чистый. Во всяком случае, они проводили всякие замеры… Гаррус не видел в этом чего-то особенного. Палавен, например, был преимущественно в песке на экваторе вдоль широких рек, и Гаррус привык к этому, как к толщине своих когтей или остроте зубов — к чему-то естественному. Шепард увидела непонимание, и добавила: — Я впервые видела песчаный пляж на Вермайере. — Серьёзно? Пару лет назад? Кроганы? Ты об этом? Шепард кивнула, шевеля пальцами ног, погружая их в песок и вытаскивая. — От Цитадели дважды в день отходил корабль на планеты-курорты. Людей там всегда было много, — задумчиво проговорил он. — Везунчики, — прошипела Шепард в ответ. Гаррус молча разглядывал её. Мог ли он представить, что коммандер Шепард, первый человек-Спектр, когда-нибудь ввяжется в попойку на задании, захочет разделить этот нелепый, дикий праздник спасённых колонистов? Что она снимет броню, снимет обувь, чтобы почувствовать… песок? Видимо, смерть действительно меняет приоритеты, немного сворачивая мозги набекрень. А следом он задумался, когда он, собственно, сам последний раз был на Палавене, ходил по песку босиком и просто прохлаждался? Да никогда. Имение Вакарианов стояло у залива, рядом с тремя благоустроенными пляжами, где резвилась молодёжь. Гаррус пару раз водил туда сестру, но ни разу не удосужился снять ботинки. Считал себя слишком важным для такой ерунды. Подумаешь. Песок. Отдых. Он ещё умудрялся высокомерно оглядывать местных отдыхающих, возрастом больше десяти лет. Ему думалось, что у взрослого всегда должны быть занятия посерьёзнее, чем бездумное удовольствие и радость от звёздного дня, песка и воды. Взрослые должны заниматься важными делами во благо турианского народа, и, если у тебя есть время на эту чушь — ты мало стараешься. Точка. А сейчас, наблюдая, как пальцы человека, которого уж точно нельзя упрекнуть в безделии, исчезают в песочных крупицах, а на лице растягивается улыбка, ему вдруг захотелось огреть себя чем-нибудь потяжелее за все упущенные в жизни возможности. Трудоголик несчастный. Он ещё раз огляделся, отдавая себе отчёт в том, что всё это чертовски неправильно с самого начала и до самого конца. Неправильно спасти колонию от батарианцев и пить вместе со спасёнными в безумной стихийной вечеринке. Неправильно оставлять шлем и винтовку в Молоте, и идти сюда с одним только пистолетом. Неправильно смотреть на коммандера, что добровольно сняла с себя броню, и при этом бесстыдно восхищаться ею. Неправильно поддаваться эмоциям на заданиях, накидываться на коллег с упрёками, вступая в настоящие словесные перепалки в рабочих условиях, и пить, пить, пить. Неправильно служить человеческому предводителю нацистов, хоть между ними и стояла Шепард. Неправильно. Он чертовски неправильный турианец. А она неправильный во всех смыслах человек. Отличная, мать их, компания. Гаррус вновь одарил взглядом окружающую безмятежность, мандибулы разошлись в стороны в подобии улыбки. Даже Миранда — Миранда! — не устояла перед соблазном и поддалась безумной волне. Он понимал, что всё это неправильно, но руки потянулись к застёжкам на ногах, а Шепард вдруг запрыгала, хлопая в ладоши как ребёнок, добившийся покупки сладостей до обеда. Они поставили обувь Гарруса к одному из промышленных зданий и сами уселись, упёршись спинами в его стену. Вид открывался потрясающий. Костры отбрасывающие яркие огненные всполохи, и люди, танцующие вокруг, образовывали замысловатые тёмно-красные узоры. Спутники светили так ярко — один светло-голубоватый, как человеческая луна, второй холодно-кровавый — и всё происходящее купалось в их молочно-томатном свету за едва заметной голубой завесой биотического поля, опоясывающего всю планету. Ноги Шепард и Гарруса укрылись под песком, и отчего-то стало так спокойно и приятно. Гаррус никогда не думал, что ему будет так приятно прятать ноги в самом обыкновенном песке, и это будет приносить столь безмятежное удовольствие. Кварианец, пролежавший в проходе порядка пятнадцати минут, наконец поднялся, озираясь по сторонам. Он искал бутылку с алкоголем, которую Шепард свистнула у того из рук и вручила напарнику. Парнишка, не найдя пропажи, не сильно расстроился, лишь махнул рукой и быстрыми шагами поскакал к танцующим людям. Разумеется, присоединиться. — И откуда столько сил? — задался вопросом Гаррус, улыбаясь и отпивая прямо из горла неудобной формы. Этот дикий кварианец однозначно забавлял своей неугомонностью. — Как тебе такое? — Шепард указала бутылкой ликёра на Заида, которого вытащила танцевать девушка, теперь брюнетка. Все они пытались охотно отблагодарить своих спасителей, и учтиво не трогали Шепард и Гарруса, укрывшихся от лишних глаз. — Спорим на пятьдесят кредитов, что…? — Принимаю, — сказала Шепард, не дослушав. — Ставлю на Миранду. — Заид и Миранда?.. — Нет! Ох. Гаррус… Я думаю, сегодня перепадёт Миранде, а не Заиду. Гаррус протянул руку для заключения пакта. И оба они задержали рукопожатие дольше необходимого. И вновь уставились с глупыми улыбками на потрясающее безумство. Он разглядывал пляшущих людей, плотно отдавшихся светлой радости. И не удивительно — побывать на самом краю, рухнуть на дно, чтобы лицезреть удачу, потеряв перед этим надежду. В данном случае — ответившую на сигнал бедствия Нормандию. Какова вероятность, что хоть-кто-нибудь оказался бы достаточно близко, чтобы успеть помочь? Невероятно. Шепард вернула их с того света. Турианец следил за ними, потерявшись во времени. Их кожа была немного темнее, но не как у Андерсена. Более…смешанный цвет? Будто тон, похожий на тон Шепард, слился с кем-то вроде Джейкоба. — Твоя кожа… светлее на пару тонов. Почему? — Чем у кого? — Чем у большинства известных мне людей. — Посмотри на Миранду. Или на Чамберс. — Это редкое исключение. Я был в СБЦ и повидал достаточно людей. Хватит для усреднённой статистики. — Ну… — Шепард сделала глоток. — Смешение. Что ты хочешь от меня, Гаррус? Лекции по генетике? — уточнила Шепард. — Или просто послушать твой голос. Шепард замерла, и Гаррус тоже, почувствовав, будто сказал что-то не то. Но Шепард кашлянула и продолжила быстрее, чем Гаррус успел напрячься, елозить и чесаться. Ему вообще противопоказано пить рядом с ней. Вообще. Всегда. — Слушай, у нас много народностей, и у каждой есть отличительные особенности. Цвет кожи, форма глаз, цвет волос… Рост. Телосложение. Качества. Да даже, наверно, менталитет. — Ваша разнообразие поражает, — кивнул Гаррус. Ни у какого другого народа не было такой внешней разношёрстности. Может, только у азари отличался цвет кожи и татуировки. Но люди шли к подобному. Причина их разношёрстности только в том, что они ещё «свежие». — Твой цвет… волос. — Гаррус сглотнул, и Шепард это услышала. — У скольких на сто человек, как думаешь? Примерно. — Неудачный намёк на исключительность, когда под боком рыжая Чамберс с янтарными глазами, — усмехнулась Шепард. — И всё же? — Не знаю. Человек у… пяти? Поди разбери, кто из них не крашеный, или у кого натуральные глаза. Говорить об этом в век, когда можно изменить даже цвет кожи с помощью пигментирующих таблеток? П-ф. — Ты ничего не меняешь? В себе. Шепард следовало бы задуматься, откуда у Вакариана столько вопросов, касающихся внешности коммандера. Будь перед ней не Гаррус, а кто-то ещё, Шепард в пору было уйти, удостоив собеседника-маньяка упрекающим взглядом. Но в случае с Гаррусом… Так, находясь рядом с совершенно иным видом, волей-неволей задумаешься. — Нет. Моя мама была рыжей. С зелёными глазами. У отца были карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Видимо, мамины гены оказались сильнее. Гаррус кивнул, обдумывая. Глотнул алкоголь и наконец вновь обратил взор на пляшущие фигуры. Непривычный праздник, непривычное проявление эмоций. Гаррус, воспитанный видеть во всём порядок и дисциплину, не мог позволить себе расслабляться даже в оборудованных для этого местах вроде баров или, чёрт их дери, танцполов. Отдых в его понимании, это когда ты больше двух часов не бьёшь морды, никого не убиваешь, не работаешь над мозгом какой-либо техники и не сидишь в засаде, глядя в прицел. Однажды Гаррус пролежал на балконе тринадцать часов, пока его жертва не вышла покурить, распрощавшись с жизнью. Он ухмыльнулся этому воспоминанию. За первые часы засады он невольно проанализировал свою жизнь от и до. Следом ушёл в размышления о том, что стоило бы поменять с самого начала, каких избегать ошибок. Дальше черёд мыслей об ошибках его родителей по отношению к его воспитанию. Глупости из разряда «что я буду делать, если буду отцом, и в каких условиях будет воспитываться дочь». Почему именно дочь? Гаррус долго рассуждал о том, почему. В человечестве этот метод как-то назывался… как же… когда говоришь про ассоциации. Неужели в случае семейной жизни мне хотелось бы воспитывать именно девчушку? О, она однозначно была бы хулиганкой. Какие дети, чёрт подери?! Каратель с Омеги, тебя завтра убьют, если сегодня удастся выжить. Дети. Совсем ополоумел? Придя в себя и обнаружив, что наблюдение за балконом длится уже пятый час, он попытался думать о чём-то весёлом и далёком. В мыслях стали всплывать анекдоты, шутки и курьёзы, заставившие несколько раз усмехнуться вслух. А затем наступило отсутствие мыслей, похожее на… ничто? Время пропало, смысл пропал. Наступила… долгожданная, спасительная безмятежность. Пока тот ублюдок не вышел покурить, и Гаррусу не пришлось шевелить онемевшими пальцами. Возвращаясь из воспоминания в реальный мир как раз в момент, когда плечо буквально ощутило отдачу от того самого выстрела. Этот человек — с балкона — когда-то был товарищем Гарруса. Оступившимся. Сейчас Гаррус бы его не убил. Сейчас он дал бы шанс. А тогда Гаррус готов был убить и собственного отца, если бы он сделал то, что, по его мнению, не заслуживало прощения. Мысль похвастаться перед Шепард исчезла. Ему стало тошно. Но всё же — цифры говорят сами за себя. Столько часов просидеть в засаде… В выносливости, на этом корабле и в этой команде, Гаррусу не было равных — не считая самой Шепард — он умел напрячь каждый миллиметр своего тела, мог навострить любой орган чувств и заставить себя работать на двести процентов от основной мощности, используя организм как оружие. А вот расслабляться… Как это, просто отпустить контроль и пусть всё идёт своим чередом? Как это, пусть всё валится в бездну? Какого это — не контролировать ничего? Даже после, казалось бы, катастрофического потрясения — смерти Шепард — Гаррус вместо того, чтобы пить напропалую, взял и взвалил на себя столько ответственности, что спина под её весом проломилась. Шепард кашлянула. Сознание Вакариана быстро подсказало — не первый раз. Он внимательно посмотрел на коммандера: на её пальцы, нервно теребящие драпировку рукава; на нижнюю губу, которую она грызла столь усердно, словно это карамельная нуга; на приподнятую бровь и взгляд вдаль, за голубое, мерцающее в небесах поле; на морщинку между бровей и волнительное дыхание. Гаррус прочистил горло и произнёс: — Ты ведь хочешь что-то сказать, так? — Да, — быстро ответила Шепард, подтвердив догадки. — Гаррус, скажи пожалуйста, в турианцах с юношества взращивается коллективная ответственность, верно? — С яслей, — поправил он, заинтересованный началом. — Может, я подменяю понятия. Хм… — мотнула Шепард головой, будто перечёркивая заранее не озвученное, что вертится на языке. — Шепард, я слушаю тебя, — напомнил Гаррус мягко, стараясь не спугнуть. Вдруг не закончит, и его много ночей подряд будет мучить мысль, что же такое Шепард, выпив и пряча пальцы ног в песке, хотела узнать, но не решилась? — Честность — часть воспитания? — продолжила она. — Да. — Между правдой и даже маленькой ложью, что ты выберешь? — Шепард чуть повернулась к нему, подмяв под себя скрещенные ноги, как какой-нибудь йог с вывесок в спортивных залах. — Правду, — кивнул Гаррус. — Даже если она причинит боль близкому? — Да. К чему ты клонишь? — не выдержал Гаррус, желая поскорее услышать суть. — Ты врал когда-нибудь? — спросила Шепард прямо. — Имеешь в виду нас с тобой? Не думаю. Вряд ли. Мог использовать общие факты, загораживая истинную мотивацию, — припомнил Гаррус калибровку, которой прикрывал нежелание говорить всё, что в итоге выпалил на Омеге (и даже больше). Обман ли это? В чём была проблема просто сказать, что не хочет говорить? Теперь, во всяком случае, он жалел об этом. Недостаток честности на пустом месте — то ещё испытание для совести в мирное время. — Соврёшь, если я спрошу что-то, на что тебе не захочется отвечать? — спросила Шепард, светясь загадочным интересом. — Шепард, — попытался контролировать скорость речи Гаррус. Любопытство уже затмевало собой приличие. — Между правдой и даже маленькой ложью… говори. Что тебя интересует? — Я — красивая? — спросила она резко, так, как прыгают в воду с большой высоты. Гаррус будто подавился воздухом. — Оу. Кхм, — он сглотнул, в поисках подходящих слов. Хорошо, что она задала вопрос именно так, иначе… хочет правды? Всё просто. — Да, — сказал он смиренно. — Объективно? — уточнила Шепард. — Да, — неизменно ответил Гаррус, подтверждая своё мнение кивком. — Как красота может быть объективной? — Ну, — Гаррус разорвал зрительный контакт и посмотрел на беснующихся вокруг костров людей. Проговорил медленно, плавно, алкоголь давал о себе знать: — Я сужу по лицам на рекламных билбордах. Кино. Искусство. У тебя не большой нос, но и не маленький. Губы… пухлые. Глаза… большие. Волосы… — сладкие, духи, это самое вкусное, что я когда-либо ощущал рецепторами, а трогать их хочется так же сильно, как пить в пустыне. — Волосы. Кхм. Хорошие. — А… субъективно? — В смысле… — о-о-ой, как неловко-то. — … лично для…? Главное, эту неловкость не продемонстрировать никаким мускулом. Субъективно. Для него? Гаррус показательно задумался, хотя не о чем было. Он знал ответ заранее. — Кхм. Да. Мне ты кажешься красивой, — произнёс он, ощущая, как вязнет во рту, как вся жидкость разом испарилась из нежных тканей, мешая говорить. — Как ты это понял? — не унималась Шепард. Будто не замечала, сколько дискомфорта доставляет Гаррусу этот разговор. — То есть… я ведь совсем не похожа на ваш вид, чтобы ты мог нормально оценить. Там… нет гребня или… что вы цените в женщинах? — Мне просто нравится на тебя смотреть, — быстро выпалил Гаррус, надеясь на скорое окончание экзекуции. — Да? — Да. Я просто получаю удовольствие, когда вижу тебя, — выговорил он честно, и посмотрел на Шепард, задумавшись. Она замолчала, слегка приоткрыв пухлые губы, будто ещё немного, и из этого рта вывалится новый десяток вопросов, от которых захочется провалиться куда-подальше. Он вдруг, удивившись сам себе, продолжил: — Как… бывает, засмотришься на закат, и тепло внутри так и разливается, понимаешь? — Шепард кивнула, улыбнувшись. — Или на произведение искусства. На… — слова неконтролируемо полились сами, — хорошие, новые, хромированные катушки гасителя без единой трещины. Или, знаешь, когда достаёшь отслуживший пол века компенсатор инерции с какого-нибудь транспортёра, он весь убит использованием сверх срока эксплуатации, копоть в каждой ёмкости, местами стёрт до основания, но смотришь и думаешь: вот это да! Как отпахала, красавица!.. Хм. Шепард улыбалась от уха до уха, едва сдерживая смех. — Что-то… не то я сказал. Да, кхм. Шепард, ты — красивая. Просто забудь последние слова, пожалуйста. — Никогда, Гаррус. — К чему всё это? — Не знаю, — улыбалась она во все зубы, тогда как Гаррус представлял собой само слово — серьёзность. — Ты сомневаешься? — Немного. Смотрю на Миранду… она такая вся… прямо насыщена женской энергетикой. А я будто мешок булыжников в броне… — Ну, Миранда… она действительно как с рекламного плаката. Но в ней нет… искры, знаешь? Которая есть у тебя. Иными словами… мне никогда не захотелось бы её развеселить, чтобы просто послушать её смех. Гаррус и сам не заметил, что сказал. Шепард запунцовела, радуясь окружающим их сумеркам, скрывающим цвет щёк. Вакариан смотрел на людей, прислушиваясь к музыке, и разговор сам потонул в пьяном и абсурдном вечере. Коммандер вновь села рядом, упираясь в стену здания. Присосалась к бутылке, не переставая радоваться, что Гаррус не смотрит на неё, изучающе. Она узнала значительно больше скупого минимума, на который рассчитывала, и не могла теперь убрать глупую улыбку с лица, по которой легко можно было понять… что-нибудь… — А ты часто врёшь? — вдруг подал голос Гаррус. — Частенько, — пожала плечами Шепард. — Между правдой и… — Я выберу то, что выгодно. — Я — красивый? — Гаррус, ты — просто жуть, — улыбнулась она. — Но мне тоже приятно на тебя смотреть. Как на вок с говядиной. Или на ведро крыжовника. Или… витаминный салат рядом с натуральной бараниной и аджикой… — Еда, значит? — усмехнулся он. — Катушки гасителя, Гаррус? — парировала Шепард. — Справедливо, — кивнул он, и вновь обратил взор на людей. Приятно было просто смотреть на пляшущие фигуры, на неожиданно счастливую Миранду — хотя Гаррус готов был поклясться, что эта деваха вожжи правления отпустит только под угрозой смерти — танцующую без обуви с каким-то колонистом. Наверно, по человеческим меркам он был невероятно красив. Волосы, закрученные в спираль, лохмотьями нависшие надо лбом. Он был высоким, широким, с большими руками, то и дело касающимися талии хохочущей Миранды. Надо будет спросить у неё завтра, не поменяла ли она своего мнения, подписала бы смертельный приговор этим людям, обменяв их жизнь на технику и космопорт, после этой ночи? Гарруса осенило. Он заболтал Шепард, а она, быть может, тоже хочет присоединиться к этому эмоциональному безумству. Тем более, там немало мужчин, танцующих без женщин. Это кольнуло Гарруса, и он почти передумал продолжать мысль. Представление о Шепард, как о женщине, которая может вот так же хохотать и крутиться с чьими-то руками на талии не на шутку встряхнуло офицера, что тот чуть было не поперхнулся алкоголем. Но. Эй. Что за чушь? Зачем вообще об этом думать? Такие мысли нужно убивать в зачатке. — Может, кхм, ты тоже хочешь? — кивнул в сторону танцующих тел Гаррус и поспешил добавить: — наверняка я замучал тебя разговорами, а ты из вежливости не уходишь. Шепард улыбнулась, и прядь волос упала ей на лицо. Гаррус едва не потянулся рукой, чтобы убрать прядь. Во-первых, ему ужасно хотелось потрогать их… У него была возможность на Омеге, но он променял её на смущение и сон. А во-вторых… что во-вторых? Он заставил себя сесть ровнее и отвернуться, проглотив мысль. (Во-вторых, разрази его гром, если её кожа — не самое приятное, к чему он прикасался в этой галактике) Хотелось нырнуть в ледяную воду и побыть там секунд, эдак, пятьдесят, пока все эти мысли не улетучатся. Пока что-то тёплое под пластинами не остынет. Это всё разговоры. Зачем она вообще заговорила о своей внешности? Как теперь думать о чём-то… — Разве что с верным напарником, — весело ответила Шепард, и тепло начало волнами распространяться по телу. — Со мной? — спросил Гаррус, и тут же пожалел. Прозвучало ужасно. — Нет, с Заидом, — запестрила сарказмом Шепард. Её глаза светились озорными огнями. Беззаботная улыбка украшала её лицо, и вот такой Гаррус хотел видеть её как можно чаще. Не с понурыми плечами, будто на них уместилась вся галактика — непонятая, обсмеянная Советом, один на один с невиданной миру угрозой — когда от усталости у неё подкашиваются колени; не грустной и растерянной в логове врагов; не рыдающей над Первой Нормандией, над кладбищем, над монументом своей прошлой жизни. А вот такой. Красивая — подумал он, и засмущался собственной мысли, как наготы. До этого он никогда по-настоящему не задумывался о том, что считает её красивой. Но упорный мозг решил добить, выдавая смущающие мысли конвейером — красивая и счастливая. Либо Гаррус выпил до сентиментальностей, либо устал и не в состоянии больше себя контролировать. Улыбка на лице Шепард, в которое он смотрел всё это время, вдруг сменилась абсолютной серьёзностью. Даже брови грозно нахмурились. — Гаррус? Всё хорошо? — Шепард без задней мысли прикоснулась к лицу Гарруса, проверяя температуру так, как проверяют её у людей — бессмысленно для турианцев. Его вдруг участившееся дыхание и пелена в глазах с общей заторможенностью натолкнула её на мысль, что напарнику плохо. — Нет… в смысле да. Всё хорошо, — её рука соскользнула с лицевых пластин и дышать стало заметно легче. — Аллергия? — Шепард поднялась с насиженного места на колени и чуть не повалилась прямо на напарника. Гравитация оказалась серьёзным противником в борьбе с алкоголем в крови. Но Шепард удержалась, хоть и пролила на себя ликёр. — Нет. Шепард. Нет, — Гаррус тоже приподнялся, а теперь стряхивал перчаткой разлившийся по её ноге напиток. Он чувствовал себя самой большой тупицей на этой планете, и продолжал стряхивать уже несуществующие, уже впитавшиеся в основу ткани капли, лишь бы не встречаться с Шепард взглядом. Да что с тобой такое? Таких как ты нужно запирать подальше от разумных существ… — Я думаю, там уже достаточно сухо, — прокомментировала Шепард, и Гаррус понял, что держит руку на её бедре — до талии какой-то десяток сантиметров. Гаррус отдёрнул руки — слишком быстро — и посмотрел на песок в попытке спрятать взгляд, замаскировать стыд, желая провалиться под землю, и, хорошо бы, чтобы при отправке на Нормандию его тут нечаянно забыли. Но Шепард — ох уж эта Шепард — отвлекла, завлекла и опустошила голову от бестолкового самоедства на пустом месте. — Пошли, — прошептала она, поднимаясь с колен и ненадолго замерла, вкладывая свои руки в его. — Идём. Гаррус послушно поднялся за ней. Шепард тащила его с телячьим упорством и, поднявшись, Гаррус наконец осознал причину спутанности мыслей и излишнего безрассудства — он был очень пьян. Пьянее, чем в ту ночь на Омеге. Духи, как же он пьян! Самогон того кварианца… это нечто. Земля плавно поехала под ногами. Музыка ворвалась в него ураганом — мелодичные барабаны под монотонный инструмент с протяжным звучанием. С интернациональностью у разумных видов менялись и музыкальные предпочтения, ведь переводчик с каждого языка и диалекта переводил без рифмы, и то, что одним казалось нектаром для ушей, другим слышалось полной несусветной и совершенно не ритмичной чушью. Поэтому музыка разных народов стала музыкой без слов, в попытке сорвать всегалактическую популярность. Турианцы отдавали предпочтение оркестровому варианту. Саларианцы — духовым инструментам с нежным, словно рассвет над джунглями, звучанием. Азари мелодичной, плавной электронике. И Гаррусу казалось, что он-то, завсегдатай баров, хорошо знает человеческие предпочтения — интенсивное техно, танцевальные ритмы с глубокими басами, пищащими тонкими вкраплениями без сложных аранжировок. Но музыка, что лилась из колонок, отличалась от всего, что он слышал в репертуаре людей. Это… сравнение, конечно, дурацкое, но Гаррусу показалось, что так звучит ветер с бегущей рекой, естественно и прекрасно. Барабаны … натуральные. Точно. Вот в чём дело. Музыка не электронная. Она однозначно инструментальная. Интересно. И красиво. Ритм мощный. Наверно, как и всё у людей — увесистое и глубокое. В Гарруса случайно врезалась Миранда — Шепард тащила его в самый центр, где громче всего — она крикнула ему извинения и скрылась среди тел. Гаррус сжал руку Шепард — ему вдруг подумалось, что она сейчас исчезнет, оставив его одного в толпе, в которой ему совсем нет места. Шепард остановилась, повернулась к Гаррусу — уверенно и резко — и начала двигаться. Музыка стучала в ушах, перемежаясь с колотьбой сердцебиения. Шепард двигалась… иначе. На ней не было грузной брони, и благодаря тканевому комбинезону без труда можно было разглядеть тонкость её тела. Она извивалась, руки под монотонные удары поднимались, расходились в стороны, чертя в пространстве геометрические фигуры. Пьяному Гаррусу казалось, будто они удлиняются. И вся она подпрыгивала, двигалась, как один сплошной импульс. Он и не подозревал, что она может так двигаться. А её волосы… — Расслабься! — крикнула Шепард, и нечаянно наступила на его ногу. Он этого не ощутил и не понял бы — если бы Шепард не извинилась, хихикая. Неизвестно, усилиями каких богов, но несмотря на броню и общую тяжесть, Гаррус смог, по мере возможности, расслабиться. Может, благодаря опьянению, а может подсобили её волосы, взмывающие вверх от каждого движения — они как совершенные всполохи огня превратились в один сплошной маяк, на который Гаррус ориентировался. Потом музыка чуть сменилась, а Вакариан ощутил, как вошёл в раж. Ноги просили ещё движения, сердце разогналось, Шепард невольно начинала смеяться всякий раз, когда оступалась, а Гаррус поддерживал её, хотя… неизвестно, что больше — поддерживал или пытался не свалиться сам? Вот их руки переплелись в сплошном движении, и Шепард закрыла глаза, растворяясь в музыке. Она повела головой в сторону, и волосы упали ей на лицо, закрывая его почти наполовину, стоило звуковой тональности чуть измениться, как Шепард потянулась в другую сторону, и волосы соскользнули с неё, как шёлк соскальзывает с гладкой поверхности. Так чувственно и нежно. Гаррус смотрел на это, как околдованный, и не мог оторвать взгляда. А потом она открыла глаза, тускло-зелёные с янтарными крапинками, обрамлённые густыми чёрными ресницами, и всё в мире перестало существовать. Гаррус не знал, как действуют наркотики — потому что ни разу в жизни не удосужился их попробовать — но то, что он ощущал сейчас, походило на описание наркотического опьянения гораздо больше, чем он мог себе представить. В глазах напротив — в их взрывном узоре — отражался огонь костров, танцующие силуэты людей, и он сам. И это было. Было… волшебно? Гаррус видел волосы других людей — той же Миранды, несущейся мимо, запыхавшейся и мокрой, — видел объективно красивые глаза — Чамберс с её ярко-светлым изумрудным оттенком — но ничто и ни в ком не будоражило его так, как её волосы… её глаза… её… — Прекрати думать, Вакариан! — вдруг крикнула Шепард, пульсируя, словно сверхновая. — Это приказ? — уточнил Гаррус, чуть склонив к ней голову. — Однозначно! — весело ответила коммандер, и они просто отдались друг другу в танце. Было много песен — танцевальные сменялись на гибриды с марширующими, боевыми ритмами. Была мелодия, под которую пришлось держать вспотевших и горячих людей за руки и разгоняться, необычно чередуя ноги. Сначала Гаррус запинался, но с набором оборотов понял принцип и даже втянулся в процесс. Была спокойная, равномерная мелодия с женским вокалом. Как понял Гаррус — девушка не пела словами, она использовала голос как инструмент, и от этого почему-то зудело под пластинами. Его тронула музыка настолько глубоко, насколько искусство обычно не дотягивается. Все замедлились. Движения напомнили волны. А Шепард вдруг упёрлась в Гарруса, обвила руками, устало передвигая ногами. Гаррус положил руку ей на спину, а второй прикоснулся к макушке с твёрдой уверенностью, что так и должно быть. Небо начало освещаться утренним заревом — Гаррус даже не заметил пролетевшего времени. Прошло, по меньшей мере, несколько часов. Лезть в омни-инструмент для проверки он не собирался. Вместо этого он прижал Шепард ближе, прикасаясь всей поверхностью руки к её спине, и почувствовал, как же она вспотела. Ткань была мокрой в двух местах — у талии и между лопатками, и ветер, обдувая их, гоня песок по планете, остужал горячий пот и ткань быстро становилась холодной. Второй рукой он — наконец — пропустил волосы сквозь пальцы и удивился их необычной нежности. Они как… ветер, только плотнее? Странное сравнение, но ничто иное на ум не приходило. Гаррус вдруг ощутил острую потребность понюхать их вновь. А для этого много не надо… он наклонил голову, упёрся в её затылок и вдохнул во всю полноту лёгких.Странный… пучок запахов, разный по плотности коснулся рецепторов. И слегка кислый, и сладкий, и пряный… древесный? Необычный. Он решил, что обязательно спросит, что это за запах и имеет ли он особую ценность в человеческой культуре. Но не сейчас. Сейчас… Оглянувшись, Гаррус застал взгляд Миранды. Оперативница Цербера лежала на спине, грудь мерно вздымалась и опадала, а глаза — неподвижные, ясные — были прикованы к ним. Уголки её губ дрогнули в спешной попытке натянуть привычную, безупречную улыбку, но выше скул лицо осталось каменным; в разрыве между усилием и правдой читалось нечто чуждое её природе — не совсем сожаление, точно не обида. Что-то более внезапное, острое и личное. Зависть, — подсказало что-то. Гаррус поспешно отвел взгляд, не желая вникать. Вокруг царило благодушное последствие хаоса. Окончательно скисший Заид одной рукой обнимал полуспящего длинноволосого наемника, а вторую держал на плече девушки, что весь вечер норовила к нему прильнуть, и теперь тщетно пыталась поцеловать его по-серьёзному, прямиком в рот, но он был слишком занят курением. Человек по имени Дастин храпел, раскинувшись прямо на песке, используя куртку вместо подушки. Даже неутомимый кварианец, чьи конечности пару часов назад были сродни заводной игрушке, теперь лежал в стороне и лишь бессмысленно мотал головой без какого-либо такта. Они с Шепард оставались единственными островками относительной вертикальности в этом море горизонтального отключения. И музыка. Музыка закончилась. Ветер трепал её пряди, и Гаррус настолько растворился в моменте, что музыка для него состояла теперь из порывов этого ветра и ритма их дыхания. Он чувствовал песок в ногах, и тепло её выдоха на своей руке. Уперевшись лбом в её затылок, он готов был простоять так вечность — гладя по спине и отпуская сквозь пальцы шелковистые нити её волос. Они были похожи на пойманный в горсть живой огонь. Но. — Ты замёрзла, — голос Гарруса, хриплый и глубокий, вырвал Шепард из беспамятства. Он провёл ещё раз по её мокрой спине, лишний раз убеждаясь в верности задуманного, и аккуратно повёл, не желая выпускать из объятий, к Молоту. Крыло двери поднялось, впуская их в металлическую тишь. Гаррус помог Шепард подняться на задний ряд, машинально придерживая за локоть. Та без сил повалилась на сиденье, даже не попытавшись усесться как следует: всё пространство в ногах было завалено подношениями колонистов — консервами, какими-то тряпичными куклами, пакетами со сладостями. Гаррус забрался на место водителя. Двигатель вздохнул, и по корпусу пробежала сонная вибрация. Он выставил температуру на комфортные двадцать пять градусов и откинулся, ощущая приятную, тягучую усталость — не ту, что сводит мышцы после боя, а ту, что ласково тянет в сон после долгого, хорошего дня. — Гаррус, — позвала Шепард с заднего сиденья, и он повернулся к ней. Шепард одарила его вымученной улыбкой. — Ты хорошо танцуешь. — Хм. — Спорить он не собирался, и сказал правду. — Я и сам от себя не ожидал, честно говоря. А от тебя тем более… — Не люблю танцевать. Это всё алкоголь. К тому же, в культурных местах всё равно никто не танцует так, как мы сегодня. Немного по-дикарски, да? — Абсолютно, — согласился Гаррус. Она подложила ладонь под щёку и закрыла глаза. Текли минуты. Звезда за горизонтом разливалась кроваво-жёлтой полосой, поджигая кромки облаков. — Гаррус, — опять позвала Шепард. Глаза её были закрыты, а на лице играла безмятежная, прекрасная улыбка. — Я сказала тебе неправду. Ты хорошо выглядишь… я хочу сказать, для того, кто поцеловал ракету. — Хах… спасибо?.. — он хмыкнул, чуть раскрыв мандибулы. Миранда ушла в один из жилых домов с тем самым кучерявым мужчиной, а Заид явно намеревался просидеть рядом с наёмником до посинения — девушка с пепельными волосами не дождалась внимания и покинула их компанию. Гаррус быстро перекинул коммандеру пятьдесят кредитов за спор, пока не забыл. Шепард устроилась поудобнее и безмятежно улыбалась. А в Гаррусе же рдело что-то гулкое, невысказанное. Плавно разгоняющееся, словно поршень. А что такого, собственно, особенного случилось? Они танцевали, как хорошие друзья. Обнимались и веселились. А то, что Гаррусу хотелось лизнуть её в шею и проверить на вкус — это только проблемы Гарруса. Как она говорит Джокеру, когда тот начинает жаловаться на всё подряд — твои проблемы. Не мои. Гаррус не изучал «путеводитель по человеческим намёкам для чайников» (хотя такой, несомненно, существовал), и теперь был в тупике. Будь она турианкой, эти объятия, этот взгляд, эта близость имели бы один ясный смысл. Но она человек. Могла ли она вообще смотреть на него и видеть… возможность? Очень бы этого хотелось, кажется? Да и плевать — решил Гаррус, разглядывая её острый профиль, бледные шрамы, ноздри, чуть вздрагивающие на вдохе. Это было прекрасно. Вне всяких правил и интерпретаций. — Ты знаешь, что ночь здесь длится месяц? — сонно спросила Шепард, не открывая глаз. Гаррус взглянул на огромный багровый диск, чрезвычайно медленно выползающий из-за горизонта. — Представляешь, какая удача? Мы застали рассвет в мире вечной тьмы. И Гаррусу вдруг пришло в голову, что у него есть только Шепард. Она — его единственная константа. А в её вселенной, такой же хрупкой, он был таким же абсолютом. Безоговорочно и навсегда. И в этом — пожалуй, самая невероятная удача из всех. — Да, — выдохнул он. — Хоть в чём-то нам повезло. — Точно, — тихо согласился он, глядя, как первый луч света касается её ресниц. # Оказавшись на Нормандии, Шепард медленно брела по решётчатому полу грузовой палубы, едва переставляя босые, запыленные ноги. Ботинки, бесцельно болтавшиеся в её руке, глухо стукались о колено при каждом шаге. Глубокая физическая и эмоциональная усталость навалилась свинцовой тяжестью, но под ней клокотало нечто иное — холодная, целенаправленная злоба, которую она нарочно в себе распаляла. — Проводить тебя? — привычно спросил Гаррус, стоило им зайти в лифт. — Нет, я… знаешь, я отправлюсь вот сюда! — Шепард с усилием сфокусировала взгляд и ткнула пальцем на кнопку второй палубы. — Необходимо лично побеседовать с… определенными лицами. — С Альянсом? — И Призраком, скорее всего. Сейчас Миранда ему всё доложит… — Шепард прервалась на длинный, заразительный зевок, и Гаррус тут же зевнул следом. — И Призрак с радостью отшлёпает меня по попе. — Поймав удивлённый взгляд Гарруса, она добавила: — фигурально. — А. Что ж, — он сглотнул. — Сегодня было здорово, Шепард. — Не то слово, Вакариан, — улыбнулась она, сделала шаг из лифта и обернулась. — А чего ты на третьей-то на вышел? — Получается, всё-таки проводил, — улыбнулся Гаррус. — Хоть я и не просила. — Видишь, каким я могу быть настойчивым, — мягко проговорил он, смотря ей прямо в глаза. — Сама уверенность, вы посмотрите! Мне нравится такой Вакариан! — с жаром произнесла она. — Учту. — Пока, красивый Гаррус. — Пока, прекрасная Шепард. Двери лифта закрылись, и Шепард, счастливо улыбаясь, завернула к коридору в переговорную, пытаясь экстренно убрать волшебное ощущение невесомости из-под рёбер, вывернув наружу всё улёгшееся негодование на тему происшествия на колонии. Разжечь. Разжечь в себе угли праведного гнева. Образы разбитого крейсера «Ханчжоу», тел экипажа, паники колонистов и стремительных точек «Дротика» на экране навигатора вспыхнули перед глазами. В пустой комнате совещаний Шепард уже и думать позабыла об улыбке. Отшвырнув ботинки в угол, она с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть следы песка и усталости, распаляя себя на возможный максимум. Она сделала несколько резких кругов вокруг длинного стола, чувствуя, как вопреки изнеможению кровь приливает к щекам, а адреналин пробуждается, торопится участить сердцебиение, заостряя мысли; распалить себя, вернуть взрывную злость, захватившую на планете, облачить её в лёд, туннелировать до узкой направленности — на систему, породившую такую халатность. — Сузи, установи зашифрованный канал связи экстренного приоритета, — сказала она, возбуждённая до необходимой кондиции. — Требую совещания с Адмиралом Хакетом, Советником Удиной и Адмиралом Андерсоном одновременно. — Устанавливаю связь, Коммандер. Ожидайте ответа. Помещение погрузилось в полумрак, подсвеченный тусклыми аварийными лампами и мерцающими голограммами коммуникационных терминалов. Шепард сделала два шага в центр проекционной зоны, босая, в запачканном песком и потом комбинезоне. Ей было всё равно на протокол сейчас. Единственное, что имело значение — донести истину и добиться справедливости, потому что эта мелочь, вся эта нелепость на периферии Траверса — уменьшенный масштаб главной беды Альянса, из-за которой она вообще теперь числится у проклятого Цербера. Через несколько минут перед ней материализовалась голограмма Советника Удины. Собранный и опрятный Советник будто только и делал, что ждал звонка кого-нибудь важного, посмотрел на неё с привычной сдержанностью. Его взгляд скользнул по её неформальному виду — ноги в песке, тонкий светлый комбинезон вместо формы — и промолчал, даже не изобразив недовольство лицом, что странно… Сказал только: — Шепард, — коротко кивнув. — Советник Удина, — ответила Шепард. Капитан Дэвид Андерсон появился по правую руку от Удины. Его выражение лица было напряжённым, готовым к защите своего лучшего бойца. Он явно волновался — Шепард впервые созвала экстренное совещание. Он сказал, даже не пытаясь скрыть волнение: — Шепард. Что случилось? — Привет, Андерсон. Дождёмся Хакета, чтобы не повторяться. Адмирал Хакет, хотя его и застали врасплох, выглядел собранно. — Коммандер Шепард? Докладывайте. Шепард сделала глубокий вдох. Слишком распалила себя, конечно. Хватило бы и двух кругов, а не сколько-она-там-сделала. Теперь бы каким-нибудь образом не покрыть их красноречивыми оборотами на тему половых органов, на которых вертится вся эта проклятая… — Господа, — сказала она ровно. — Докладываю о вопиющем инциденте на колонии Франклин, представляющим прямую угрозу безопасности Альянса и демонстрирующем преступную халатность в преддверии подтверждённой угрозы Коллекционеров, и нескончаемых конфронтациях с Батарианской Гегемонией, само собой. Она ёмко изложила суть: незащищенное размещение объекта «Дротик» на периферии Альянса систем, атаку батарианцев, уничтожение крейсера «Ханчжоу» со всем экипажем и боезапасом, запуск ракет террористами, невозможность перехвата двух «Дротиков», вынужденный выбор между жилым сектором и станцией, её решение спасти колонию и частичное разрушение комплекса. Пока Шепард говорила, Удина неспешно поднял кпк и внимательно что-то изучал, а Адмирал пятой флотилии Хакет слушал молча, с каждым словом его и без того хмурое лицо становилось все мрачнее. — Ключевой факт, — звенела Шепард, успешно не скатываясь в грязную свару, — по свидетельствам местного командования, неоднократные запросы о подкреплении и переносе срока запуска объекта игнорировались на системном уровне. Солдаты Альянса были вынуждены скидываться из личных средств, чтобы нанять наёмников для защиты стратегического объекта! Как такое вообще возможно?! Это не похоже на халатность, ребя… кхм. Коллеги. Надеюсь вам хорошо видно, что это системный сбой. А то и натуральный коллаборационизм. Всё привело к гибели военнослужащих, потере уникальных технологий и поставило под угрозу тысячи жизней гражданских. Я требую немедленного, самого тщательного и гласного военного расследования для всех причастных к этому безобразию, от чиновников администрации сектора до ответственных за утверждение отчётов якобы о «готовности» объекта. Стало тихо. Андерсон переглянулся с Хакетом и Удиной. Открыл было рот, но Советник человечества, облизнув пересохшие губы, произнёс первым: — Ваше решение спасти колонию, Шепард, было… эмоциональным, — начал он. Привычная сухость Удины не отдавала и каплей обвинения. — Однако, — он метнул быстрый взгляд на Хакета, — предварительные данные Службы Безопасности, полученные мной минуту назад, указывают, что отчёты о полной боеготовности Франклина и отсутствии угроз…действительно были сфальсифицированы на уровне командования сектора. Объект «Дротик» введен в эксплуатацию с грубыми нарушениями процедур безопасности. Ваши действия, хоть и привели к потере объекта, возможно, были единственно верными в катастрофической ситуации. Шепард испытала удивительное облегчение. Его недовольство было направлено не на неё, а на провал системы. Чтобы Удина, и не обвинял её… — Единственно верными? Без всяких возможно! — когда заговорил Андерсон, Хакет лишь кивнул, сжав челюсти. Андерсон шагнул вперёд в проекции, гремя своим голосом. — Шепард спасла невинных людей от уничтожения нашими же ракетами, запущенными террористами из-за чьей-то некомпетентности или коррупции! — Вы можете не тратить воздух на защиту своего любимого Спектра, Дэвид, — флегматично заметил Удина, даже не подняв взгляд от КПК. — Перед нами тот редкий случай, когда я абсолютно согласен с Джейн Шепард. Адмирал Хакет прочистил горло и произнёс: — Коммандер… Спектр Шепард, — быстро поправился он. — Признаться, я… удивлён. И разгневан. «Ханчжоу» на Франклине… там служил мой племянник. — Он покачал головой и надолго замолчал. Удина посмотрел на него из-под кустистых бровей. Шепард открыла было рот, но тут же закрыла, посмотрев в пол. — Отчёты, поступившие в моё управление, были чисты. Очевидно, нас ввели в заблуждение. — Он выпрямился, посмотрел по сторонам. Удина и Андерсон едва заметно кивнули. — Обещаю вам: расследование начнётся немедленно. Каждый виновный, от мелкого клерка до адмирала сектора, будет найден и предстанет перед трибуналом. Головы полетят, Шепард. Это я гарантирую лично. Часть ярости внутри неё начала таять, сменяясь усталостью. — Благодарю за оперативный отклик. Особенно вас, Адмирал Хакет. Я направлю полный отчёт и все собранные доказательства в течение часа. Надеюсь, правосудие восторжествует быстро и неотвратимо. — Будьте уверены, Шепард, — ответил Удина. — Доброй ночи, — он кивнул, его голограмма погасла первой. — Держите нас в курсе, — добавил Хакет. — Отдохни, Шепард, — посоветовал Андерсон. — Конец связи, — произнесла СУЗИ, когда проекции исчезли. Темнота схлопнулась. Она глухо выдохнула, сгорбившись, и почувствовала, как последние силы покидают её. Адреналин отступил, оставив измождённое тело и пульсирующую боль в икрах… ну и наскакалась она сегодня. Когда она вообще последний раз вот так отдыхала? Рука коснулась предплечья, живо вспоминая прикосновения этого невероятного турианца с поразительно жёсткими пальцами. Невероятность заключалась в одном: Шепард не могла понять, как Гаррус умудрялся быть таким невозможно нежным, будучи таким ужасно грубым? Уголков губ коснулась улыбка. Шепард обернулась к выходу, напрочь забыв про ботинки, как вдруг СУЗИ остановила её: — Призрак на связи, коммандер. — Ой, да боже мой! — в потолок заявила Шепард, едва сдержав рвущуюся изо рта фразу «скажи ему, что я уже сплю». Ладно-ладно. Потерев переносицу, она покорно вернулась на проекционный диск. Прорисовалась голограмма Призрака — подтянутого, красивого мужчины с ярко голубыми глазами. На заднем фоне его вычурной обители, за красивым креслом, в панорамном иллюминаторе сиял яркий, голубой гигант. Призрак неспеша подкурил сигарету, выпустил струйку дыма в потолок и посмотрел на Шепард. Резкое удивление её внешним видом на мгновение отразилось на собранном лице. — Шепард. Миранда предоставила отчёт о Франклине. Ваше решение дорого обойдётся человечеству. Вы осознаёте, что контроль над этой системой будет утерян в ближайшее время? Она опёрлась ладонями о холодную поверхность стола, пытаясь распределить вес уставшего тела. Голос её звучал глухо, напрочь лишенный былой ярости и адреналиновой подпитки: — Моё решение — спасти жизни колонистов. Потерянные мощности можно восстановить. Жизни — нет. — Жизни — нет… — задумчиво повторил Призрак. — Интересная трактовка, коммандер. Спасти колонию — благородно. Пожертвовать «Дротиком» — дорогостояще. Очень. Но я никогда не ждал от вас холодного расчёта. Человечность — ваш отличительный признак. И ваша ахиллесова пята. Шепард сжала пальцы, посильнее впиваясь в столешницу. Всё, что он сказал, прозвучало как скрытый укор. — Вы считаете это слабостью? — Я считаю это фактором неопределенности, — без колебаний ответил Призрак. — И я уверен, что этот фактор способен усложнить наше сотрудничество. Цербер всегда действует в интересах человечества, порой прибегая к методам, которые ваша мораль может счесть… неприемлемыми. Вы же действуете ради спасения жизней здесь и сейчас, зачастую в ущерб перспективе. Нам будет сложно работать в одной команде, Шепард, и я не буду этого скрывать. Но я бы и не взялся за что-то простое, — уголки его губ изобразили лёгкую улыбку. Попытавшись найти в его словах угрозу, Шепард нашла только констатацию и внезапно почти-расслабилась. Несмотря на его влияние и вообще на то, что весь он — сам образец теневого марионеточника из дрянных нуарных фильмов, здесь и сейчас ей в очередной раз показалось, что за всем напускным скрывается искренность, будь она в желании защитить людей или властвовать над ними. Они, очевидно, оба друг друга недолюбливали. Оттого его готовность вкладывать в Шепард ресурсы, как и её готовность работать с ним ради цели, их даже немного роднили. — Но, — продолжил Призрак, и его голос приобрел оттенок… чего? Мягкости? — Я уважаю ваш выбор. Жаль, конечно, потерять такой актив… решение принято. Нам нужно двигаться вперёд. — Он сменил тон, мгновенно став практичным, деловым: — Как продвигается работа доктора Солуса? Противодействие рою Коллекционеров? — Продвигается. Мордин уверен, что близок к завершению ключевой стадии. Требуется ещё ряд тестов, но фундамент заложен. Мы сможем нейтрализовать их способность контролировать жертв через рой. — Близка к завершению… — опять повторил её слова Призрак, и Шепард напряглась, ожидая подвоха, но он лишь добавил: — Хорошо. Продолжайте в том же духе. Обеспечьте Солусу всё необходимое. Это критически важно. — Поняла. Мы работаем. — Отлично. Шепард? — Да? — Постарайтесь… меньше доверять Альянсу. Их коррупция едва не забрали сегодня тысячи жизней, поставив вас перед сложным выбором. Доверяйте… тем, кто действительно борется за будущее человечества. Да чтоб тебя. Нормально же говорили, нет, обязательно надо напомнить, что наблюдает, и лишний раз попытаться… что? Шепард посмотрела на свои запыленные босые ноги, потом в тёмный монитор по правую руку, где отражалась её усталая тень. — Это всё? Я бы поспала. — Добрых снов, коммандер. Резко отключив связь, Шепард опустила голову на прохладный стол. Маленькая передышка, не более. Лёгкая попытка остыть. Здесь, зажмурившись в темноте, на один коротенький миг, на крохотную милисекунду, вместо желанного душа и мягкости собственной кровати она вдруг подумала про третью палубу, отсек батарей и пространство справа, между перилами и панелью… Интересно, каково ему спать на одеялах, когда между ним и металлом только ткань и больше ничего? Ему жёстко? Ему привычно? Или он вообще не замечает разницы и растворяется в этой твёрдости, как в родной стихии? Какие кровати вообще любят турианцы? Те, что целиком проглатывают в мягкость, или те, что не дают забыть, где поверхность? И каково это, быть Гаррусом там, в темноте, на одеялах, и, возможно… возможно, тоже вспоминать о том, как его пальцы скользили по её коже? Не исключено, конечно, что он просто уснул, но если на секунду предположить, на крохотное мгновение представить… Насколько она может быть желанной в его глазах? А возбуждаться… возбуждаться он способен? Конечно способен, что за чушь. Но думая, ну… конкретно о ней? Какова вероятность, что Гаррус Вакариан, после всех своих нелепых комплиментов, кварианской настойки и совместных танцев, лежит сейчас там, глядит в потолок, думая о ней, и его тело… отзывается? Ниже пупка внезапно потянуло, пригрелось и разлилось, с головой затягивая в размышления о том, что Гаррус… он ведь не просто Гаррус. Это мужчина, и у мужчины этого есть… плоть её отчётливо отозвалась горячей влагой так остро, что Шепард быстро поднялась и дёрнула головой. — Совсем уже… — шепнула она в пустоту и всё-таки забыла про ботинки рядом со столом, босиком отправившись в свою каюту, полностью занятая только одним: попыткой выдавить из себя мысль, что у Гарруса Вакариана точно есть член, и член этот, возможно… ну… очень может быть, прямо сейчас, в его руке, под воспоминания о том… В душе от этих мыслей избавиться не удалось.