X Исчерпывающий ответ

Сначала появилась боль. Ноющая, тупая, безжалостно расползающаяся от области желудка по волокнам мышц. Гаррус машинально поднял руку, и тут же ощутил себя в капкане проводов и катетеров. — Вакариан! — прервал грядущие движения настойчивый женский голос, от которого захотелось вытянуться по струнке. Чаквас. — Аккуратнее! Не сломайте мне тут ничего! Свет ламп ударил в глаза, зрачки никак не поспевали привыкнуть к их яркости. Он перевёл взгляд влево, на соседнюю кушетку — тело, укрытое одеялом по шею, взлохмаченные рыжие волосы в пелене расплывчатых белых пятен визуальной пелены. Давящий на уши гул, торнадо из гравитационных вихрей во всполохах молний, струя крови, тянущаяся вверх, и выразительный, шокированный взгляд зелёных глаз. Молниеносное слайд-шоу мелькнуло в памяти, дыханье спёрло. Датчики на её руках, ритмичный подъём груди, равномерный рисунок кардиограммы на аппарате. Можно выдохнуть — всё в порядке. — Весь док вдребезги. — раздался хриплый голос. Заид сидел на кушетке напротив, уплетал суп с подноса и одновременно говорил, оставляя на белом пододеяльнике красные пятнышки свекольного бульона. — Кретины неумело попытались нейтрализовать коммандера. Неудачно, — заулыбался он. — Кто это был? — спросил Гаррус, не узнав собственный хриплый голос. — Какие-то сектанты-биотики. Один выжил, сидит теперь где-то у Альянса на нарах, показания даёт. Ему помогал сотрудник СБЦ, отключил автоматику… — Сектанты? — Якобы Шепард давным-давно перешла им дорогу. Убила их предводителя… — Не убила, — вспомнил Гаррус. — Отправила их главного за решётку. События двухлетней давности, когда Шепард удалось распустить шайку начинающих террористов-биотиков с имплантом L2, побочный эффект которого — мучительные головные боли без конца и края. Тогда Альянс отмахнулся от проблем людей, и те в протестном порыве побросали свои должности, собрались в общину под предводительством человека, обещавшего, что виновные понесут наказание, а голос искалеченных людей будет услышан. Любыми способами. Даже самыми кровопролитными. — И как тебе побывать в эпицентре этой… этого… что это было, чёрт возьми? — Как в стиралке на отжиме. Заид усмехнулся. — Её фраза, «чтоб вас всех в коллапсар засосало», заиграла новыми красками, да, зануда? — Верно. Аккуратно приподнявшись, Гаррус сверился с ощущениями — терпимо, хотя в нос незамедлительно ударил запах меди — пошерстил пальцами по перекладине кушетки и нащупал панель управления. Отрегулировал верхнюю её часть до состояния полусидя, и посмотрел на Заида. — Мисс Чаквас говорила, ты придёшь в себя не раньше вечера. — Я… выносливый. А ты что тут делаешь? — Скрашиваю трудовые часы нашего доктора отличными историями, — лучезарная улыбка, несмотря на всю отталкивающую наружность наёмника, прямо-таки озарила медотсек. Гаррус заметил это, как и то, что в ответ доктор Чаквас сверкнула Заиду глазками из-за рабочего монитора. Вакариан вдруг почувствовал себя совершенно лишним. Турианская игла торчала в изгибе правой кисти, по катетеру бежала желтоватая бурда — очередной медикаментозный коктейль. — Вам повезло, Гаррус. Если бы воздействие биотики продлилось дольше… повреждены органы, инфаркт печени, почек и селезёнки. К счастью, сердце в порядке, — Чаквас поднялась из-за стола, закончив изучения результатов исследований и анализов, и направилась к нему. — Сломаны пальцы на левой ноге, кости плюсны, малоберцовая кость… большеберцовая только треснула. — Любопытное… действие у этой хрени, — проговорил Заид. — У биотики. Будто не на всего тебя, а на каждый орган в отдельности. — Верно. Чаквас быстро посмотрела датчики, ускорила подачу капельницы, сверив показатель пульса… уловила взгляд Гарруса, устремлённый к коммандеру. Выглядела Шепард неважно, при учёте, что видно всего-ничего. — Она в порядке, Гаррус. Потеряла много крови. Почти три литра. Долго стабилизировали. Почувствовав, как лекарство течёт по венам, Гаррус понял, как сильно устал и как болит каждая клеточка тела после биотической молотилки. Поэтому, опустив кушетку, он позволил себе расслабиться и попытаться насладиться вялотекущим временем. Да, вид Шепард не внушает доверия, но его внушает Чаквас, что расшиблась бы в лепёшку, не помоги она коммандеру. Гаррус не смотрел на Шепард до самого отбоя. Он закрыл глаза, периодически проваливаясь в сон, слушал сквозь дремоту, как носится по отсеку Чаквас, как заходит Мордин справиться о пострадавших, как Заид шутит непристойные шутки, а Чаквас даже не помышляет поставить его на место. Как Джокер доковылял на личный осмотр, а заодно одарил каждого, даже спящего, несмешной шуткой. Настроение у него было скверное, о чём СУЗИ сразу и доложила, извиняясь. Почему вообще ИИ извиняется за пилота?.. А потом… стихло. Свет, наконец, потух, Чаквас ушла вместе с Заидом, выключив рабочие мониторы. Гаррус лежал с закрытыми глазами, то и дело воспроизводя в памяти произошедшее. От мгновения, когда он почувствовал надвигающуюся беду, зафиксировал, но не успел осознать, странных людей и их непонятные движения, до мгновения, когда нож вонзился в её живот… несколько секунд. Два шага. И полная неразбериха. Пытаясь понять, что он мог успеть сделать, Гаррус ворочался на кушетке, стараясь двигаться как можно тише. Ворочался, ворочался, то и дело вспоминая прижатую к животу рукоятку и мгновение биотического взрыва, которым Шепард оттолкнула от себя врага, и как этот неудачный убийца удержал в руке нож, выдернув его из живота. С этого момента счёт пошёл на секунды. Она могла умереть? Опять?! Вот так?! Интересно, это когда-нибудь закончится? Дурацкое правило с оружием на Цитадели. Если не сказать опасное. Необходимо составить обращения, отправить в несколько инстанций на рассмотрение. Пока инцидент не похоронился под завалом другой работы, не стих за новыми информационными шумами. Спектра! Чуть не убили по пути к докам. В СМИ тоже следует написать, растормошить каждое логово, может, рассмотрят поправки и наделят возможностью носить оружие хотя бы командирам? Иначе это не закон. Это — какой-то бред. Воспоминания меняли друг друга, вспыхивая и растворяясь. Одно держалось крепче прочих — её полный ярости взгляд и мгновение узнавания. Волосы, шедшие огненными волнами. Мгновение узнавания, после которого боль из тела моментально ушла. Этот взгляд… от него скручивались внутренности. Он вновь повернулся на кушетке, скрипящей под его весом, и вдруг дёрнулся от грохота из-за спины. Что-то упало… что-то поехало… Гаррус быстро обернулся, и встретился взглядом с Шепард. Она встала, опираясь на выкатную тумбочку с лекарствами, и замерла в попытке сделать шаг в его сторону. — Извини, — прошептала она. — Я тебя разбудила? — Нет. Что ты делаешь? — он поднялся, готовый протянуть к ней руки в качестве опоры. Куда намылилась в таком состоянии? Сколько она там крови потеряла? — Да ляг ты обратно! Тут один шаг, не сломаюсь, — немного подышав, Шепард сделала единственный шаг и тут же села на его кушетку, если не сказать рухнула. Теперь шумно вдыхала и выдыхала. Ткань сорочки на груди от учащённого сердцебиения ходила ходуном. — Ненавижу ощущения после кровопотери, — она подняла перед глазами дрожащую руку. Гаррус пригляделся к Шепард. Через окно в столовую от ночных ламп рассеивался приглушённый мягкий свет, однако этого хватило, чтобы разглядеть и тонкость её рук, и быстро пульсирующую жилку на шее. Он, не думая и секунды, взял её руку в свою так, чтобы померить пульс на сгибе кисти. — Да всё нормально, — отмахнулась она. — Просто организм просит меня не шевелиться. — Может, стоит к нему прислушаться? — Может и стоит. Но я хотела поглядеть, как ты. Гаррус хотел было сказать, что можно было сделать это и с кушетки, но вовремя себя заткнул. Ещё договорится до того, что она вернётся на свою койку, а её присутствие так, между прочим, приятно. И руку она не спешит убирать, а Гаррус к своему ужасу понял, что уже не меряет ей пульс, а нежно поглаживает кисть Шепард большим пальцем. Они молчали, глядя друг на друга в полной тишине, пока Шепард не прошептала: — Ты тоже в такой сорочке? — она оттянула ткань длинной и тонкой больничной робы. Широкой и достаточно простой хлопковой накидке, чтобы доктор всегда имела возможность добраться до любой части тела без особого труда, всего лишь развязав застёжки по бокам. — Ага, — ответил Гаррус, и откинул край одеяла, демонстрируя одежду. — Тебе идёт. Турианец в платьице, — улыбнулась Шепард. — Спасибо. А ты видела, какие тут голубоватые цветочки нарисованы? — глянул он на своё одеяние. — В цвет моих глаз. — Двигайся, красавец, — хмыкнула Шепард. Как только он пододвинулся на самый край, Шепард легла рядом и укрылась его одеялом. — Что делал? — Когда? — Сейчас. — Думал, — буркнул он в ответ, чуть повернувшись на бок. Они умудрились лечь на маленькой кушетке так, чтобы между ними осталось нетронутое пространство. Как тонкая полоска нейтральной территории между двумя государствами. — О том, что можно было изменить во вчерашней заварушке? — спросила Шепард. — Угу, — ответил Гаррус, почувствовав, что воздуха стало решительно не хватать. От её сладковатого запаха? От её близкого присутствия? От того, что они лежат под одним одеялом в одной кровати, в недоразумении под названием больничная сорочка? А под ней ничего нет? А может, потому что трезвые?! А может… Аппарат, измеряющий сердцебиение, пиликнул, привлекая к себе внимание. Сердцебиение Гарруса подскочило, но, к счастью, Шепард продолжила говорить как ни в чём не бывало, не обратив ни на что внимания. — А я бы ничего не меняла. Ну, разве что не поранила бы тебя, само собой. Мне жаль, Гаррус. Извини меня пожалуйста, — она нетерпеливо взмахнула рукой в ответ на его попытку что-то сказать. Гаррус смиренно промолчал. — Но знаешь… сами ощущения… — Шепард замолчала, подбирая слова, затем решила, что подбирать — не её конёк, и выпалила без какого-либо порядка: — будто не я это всё вызвала. Будто… оно всегда было и я упала в этот вихрь. Стала его… проводником? А, неважно. Важно другое. Уже там, когда всё началось, я физически ощутила, как прижился имплант. Как он становится со мной одним целым. Понимаешь? — Угу, — буркнул Гаррус, чувствуя, с какой напругой сердечная мышца перегоняет кровь. А Шепард всё говорит и говорит, не обращая и малейшего внимания на то, что её напарник вот-вот заполучит сердечный приступ. — И это ощущение… — Шепард вновь подняла руку, чтобы растопырить пальцы и посмотреть на них с такой внимательностью, будто за кожей и ногтями видела что-то, чего не видел Гаррус. — Оно замечательное. Ничего больше не болит. Мне не хочется ныть и кусать людей. — Тебе хотелось кусать людей? — Это самое мелкое, что мне хотелось с ними сделать, Гаррус… — А почему только людей? Шепард тихо рассмеялась. — Тебя тоже хотелось. Даже хомяка хотелось, понимаешь? — Ну, это уже перебор, — серьёзно произнёс Гаррус. Шепард посмотрела прямо в глаза. Долго и мучительно. Под её взглядом захотелось сжаться в атом, исчезнуть, распасться на составляющие, выпрыгнуть из кушетки и убежать в отсек батарей, утягивая за собой всю подключенную к телу аппаратуру… пока не пригляделся к её ресничкам. Каким-то спасительным чудом на них переключилось всё внимание. Такие чёрные, густые, интересные. Их много, и они так удивительно подкручиваются на концах сами собой. Нижние — вниз, верхние — вверх. Обрамляют глаза, делая их ещё более выразительными. Вдруг она протянула руку и прикоснулась к его лицу, нежно проведя пальцами по здоровой мандибуле. Опять пиликнул монитор. Стало решительно нечем дышать. — Я думала, ты как камень… а ты нежнее. У тебя тут что, пушок? Почти незаметный… — она приблизилась ещё сильнее. Невозможно. — Ты знаешь? — Угу… — кое-как выдавил из себя Гаррус. — Что-то вроде того. — Ты подумал? — М? — Над моим вопросом. Нравлюсь я тебе или нет? Эта женщина точно хочет довести меня до инсульта. — Знаешь… кхм, — прошептал он хрипло, кашлянул, пытаясь вернуть голосу привычную твёрдость. — Когда ты меня касаешься, даже тело отказывается работать. Тем более говорить что-то вразумительное. Шепард мягко улыбнулась и убрала руку от лица, положила её себе под голову, устраиваясь поудобнее. Стало легче дышать, но при этом стало невыносимо одиноко. Так и крутилось в голове: верни, верни свои пальцы прямо сюда! Тишина затянулась, и Шепард вдруг начала подниматься. — Извини, Гаррус. Я совсем обнаглела. Пойду к себе. — Нет-нет-нет, — быстро проговорил он, положил руку на её плечо, останавливая, и тут же убрал, будто обжёгся. — Останься, ты не мешаешь. Точнее, наоборот. Нет. Не в смысле мешаешь! А в смысле… — она упорно следила за его неловкостью, вновь никак не помогая с ней справиться. Гаррус наконец придумал нормальную фразу, — с тобой точно приятнее здесь находиться, чем одному. — Ладно, — она улеглась обратно, так же спокойно смотря ему в глаза. — Если подумать, это ведь не такой уж и сложный вопрос. — Разве? — Да. Тебе прям нужно время, чтобы на него ответить? — А тебе было бы не нужно? — Нет. Спроси меня, и узнаешь. Гаррус замер на полувдохе, вновь удивившись тому, как всё просто. Всё это время он даже не предполагал, что действительно может спросить. И что теперь? Спросить? А если ответ не понравится? А какой ответ бы понравился? Что ж. Ладно. Пускай. Почему бы ещё сильнее не нагрузить сердечную мышцу? — Шепард. — М? — Я нравлюсь тебе? — Да, Вакариан. Ты нравишься мне, — твёрдо ответила Шепард. Немного помолчав, добавила: — Видишь? Не так уж и сложно. — А в каком именно смысле я тебе нравлюсь? Она рассмеялась. — Какой ты… Всё! Спи. Я пошла. — Постой. Может… побудешь тут ещё немного? — Хорошо. Конечно. С радостью, Гаррус. Как в ночь на Омеге, Шепард вдруг обняла, прижалась всем телом и уместила голову на плечо. Как в ночь на Омеге Гаррус ненадолго замер, примиряясь с ощущениями, и аккуратно опустил руку на её плечо, готовый в любое мгновение убрать её. Как в ночь на Омеге, Шепард быстро и стремительно уснула, а Гаррус пялился в потолок, не в состоянии побороть тревогу, заполонившую всё тело. Про попытку убийства коммандера забылось, будто и не было вовсе, или было, но очень давно. Весь фокус сместился на размышления над вопросом, этим проклятым вопросом, который он боялся себе задавать. На который он боялся отвечать, напрочь игнорируя всё, что с ним творилось, стоило Шепард оказаться рядом. Потому что… ну, а смысл? Она — человек. И это вносит такую сумятицу, что даже страшно поднимать вопрос на рассмотрение. А сейчас, когда она тихонечко дышит в шею, и всем телом чувствуется тепло её тела… Когда она ответила «да, ты нравишься мне», пусть и без углублённой конкретики, без которой неспокойно. Сейчас, когда так легко понюхать её волосы, о которых мечтается по ночам… Чуть повернувшись, он упёрся в её макушку и вдохнул полной грудью. Каким словом можно описать удовлетворение от этого запаха? Чувство, рождающегося под сердцем? Ничего достойного не приходило в голову. Всё, что приходило, казалось мелким и не значимым. Незаслуживающим подобного масштаба. Гаррус смотрел на потолок, обнимая Шепард. Минул почти час, как её дыхание выровнялось, как глаза перестали беспокойно двигаться под веками. Час, как она уснула, и только теперь Гаррус позволил себе всё-таки немного поразмыслить. По-настоящему погрузиться в эту тему, обнаружив там всепоглощающее, беспочвенного смятение. Будто под пластинами скреблась живность, требующая к себе острого, пристального внимания. Чем ближе к ним, этим мыслям, тем сильнее сердце принимается колошматить, а беспорядочный мысленный хаос вот-вот хлопнет, и повалит прямиком из ушей. Мысли серьёзнее некуда. Стоит ухватиться за летящий хвост любой из них, как Гаррус в ужасе жаждет спрятаться в глубине души, закапываясь ещё глубже. Но ведь и правда. Это проще простого. Мысль-то, за ворохом ненужной паники, проще некуда. Что… если? Что, если облачить эту всепоглощающую мысль в слова, и произнести её в своей голове? В ней-то наверняка никто не услышит и не осудит. Быстро. Резко. Что, если… Ну, самую малость?.. Предположим… …интерес к Шепард слегка-а-а перевалил за порог дружеских?.. Гаррус быстро перевёл взгляд с потолка — будто тот может его осудить — на аппаратуру, на дверь и стены, на женскую руку, тонкую и бледную, лежащую на вороте. Он глянул на Шепард, на её успокаивающие реснички, сконцентрировался на запахе и дыхании… прикоснулся к её кисти, чтобы почувствовать ровное сердцебиение, и стало как-то разом легче. Ещё раз. Давай ещё раз. Интерес к Шепард не ограничивается дружбой. Приглушённый свет неоновых ламп на кухне всё такой же металлический. Отражаясь от стен он всё так же приобретает синеватый оттенок, проникает в медотсек, создавая в нём комфортный полумрак. Корабль плывёт, окутанный биотическим маревом, в очередную точку Б из точки А, а мир не рухнул. Рухнул бы, если бы стоял, один бывший офицер на третьей палубе. Что за чушь, в самом деле? Надо собраться и подумать. Хотя думать, в действительности, было не о чем. Всего лишь, подумаешь, ну, в самом деле? Аккуратно. Тихо. Медленно. Примерно так, как в кинолентах перерезают провода на взрывном устройстве, без какой-либо уверенности до ключевого момента, что не взлетишь на воздух в ту же секунду. Я… неравнодушен к Шепард? — осторожно проговорил он внутри, словно мысль имела силу и могла причинить вполне осязаемую боль. Боли не последовало, как и затрещины от кого-бы-то-ни-было за мысленное нарушение субординации. Хотя, между прочим, затрещина вполне помогла бы ему протрезветь. Субординация лежала на плече и мирно посапывала. Так спокойно, что все беды мира разом испарились. Давай ещё. Давай. Симпатия к Шепард не ограничивается дружеским интересом… ещё с первой Нормандии. Сначала он попытался интуитивно спрятаться от этой всепоглощающей мысли, будто за булыжник от взрывной волны. Хотелось спрятать голову, зарыться в песок и больше никогда не появляться. Но чем больше он думал, бесцельно буравя взглядом затемнённое окно медотсека и приобнимая одной рукой Шепард за плечо, а другой касаясь её кисти, чувствуя ровную и мягкую пульсацию, тем больше понимал происходящее. А времени у него оказалось довольно много. Сложно представить, какого это, встретить человека, который отвечает всем твоим ожиданиям о мнимом идеале. Том самом идеале, что сам по себе выстраивается в сознании годами — деталь к детали, по мельчайшим крупицам он бессознательно разрастается, обретает форму и вес, чтобы заполонить собой всё пространство между осязаемым миром, и миром сладких, несбыточных фантазий. Он существует, как мощный раздражитель, катализатор, вдохновляющий на свершение и в то же время могущий свалить тебя с небес на землю абсолютным осознанием простой истины — встретить это вымышленное создание в реальной жизни попросту не-ре-а-ль-но. Остаётся судорожно сравнивать потенциальных кандидаток, а то и придумывать им несуществующие черты, гнаться за своей фантазией раз за разом, раз за разом разбиваясь о суровую естественность чёрствого мира, в котором всё так непростительно просто. И вдруг, когда ты напрочь забываешь о юношеских мечтах, топишь их под толщей повседневной рутины, становясь менее пластичным, а твой эмоциональный фон всё больше напоминает ледяной булыжник, она оказывается на расстоянии вытянутой руки… Сейчас, преодолев все стадии отрицания, смеха над самим собой — пару раз он даже хмыкнул вслух — и рассмотрения фактов глазами хорошего детектива, словно под лупой, спустя неизвестное время, томительное вглядывание в окно, в котором только и делал, что отражался холодный свет ламп под потолком, Гаррус смог впервые, без переполняющего негодования и потаённой стыдливости признаться в этом себе. Он неровно дышал к ней уже тогда, на Нормандии СР-1: прикрывая на Феросе; согревая обледеневшие конечности на Новерии; спасая на Вермайере и после него. Без промедления прыгая за ней в пропасть вновь и вновь, борясь со страхом (отсутствия) навыка вождения коммандера, закрывая глаза на мизерные шансы победы в грядущих боях, он обожал её, но смысла в этом не видел, что позволяло турианцу оставаться не до конца честным даже с самим собой. От признания этих чувств ничего бы не поменялось. Но они… были. Были всё это время. И, сопоставив всё время бок о бок, плечом к плечу, он осознал, как же эти чувства были прекрасны в своём мотивационном потенциале. Проявляясь в простом уюте, в непередаваемом ощущении, будто перед тобой друг, с которым ты однажды разошёлся не попрощавшись, и всю жизнь ждал его возвращения. Как ещё это описать? Однажды, подтрунивая после миссии, Шепард, перестав смеяться над очередной шуткой, обмолвилась, пнув его в бок: «будто мы дружили всю прошлую жизнь». Чертовски верное замечание. Симпатия. Обожание. Интерес… всё это жило ярко, двигало к свершениям, ощущалось с того самого дня, как его нога переступила шлюзовой отсек Нормандии. Глубочайшее уважение, гордость за огромное количество навыков и талантов. За бесстрашие, с которым она кидалась в бой. Словно она давным-давно заключила сделку с дьяволом и точно знала — все её действия легко сойдут с рук, обернутся триумфом, воплотятся в жизнь — посему могла не обдумывая нырять в самую пучину битвы. Словно жила одним днём, и стремилась прожить его максимально результативно. И как только Гаррус встретился с осознанием этого светлого чувства, не изменилось ничего, кроме появления жгучего ощущения обречённости. Лёжа на кушетке медотсека, приобнимая эту прекрасную огненную девушку, он понял, что уже никуда не денется. Остаётся лишь смотреть, учиться, перенимать и прикрывать. У него и в мыслях не появилось идеи взять её за руку и вести за собой, как в лучших и напыщенных романах. Сами собой перед глазами пронеслись воспоминания, вызвавшие улыбку. Первые пятнадцать дней службы на Нормандии, в которые Гарруса штормило как на лезвии ножа от ужаса к восторгу перед этой совершенно чистой, непокорной энергией. В одиночку завалить Коллоса? Для Шепард — это не проблема. Выдавить крогану глаза? Легко. С боевым кличем вылезти из Мако навстречу молотильщику, переломать гету ноги и избить его ими же… Она казалась сумасшедшей, и нет ничего непосильного для этого человека. Шепард славилась внушающими биотическими умениями, навыком стрельбы из крупнокалиберных стволов и дробовиков, колким языком, великолепным умением играть в покер, разгадывать людей как самые заковыристые загадки, и абсолютным неумением танцевать. А ещё восхитительно, грубо шутить. И пить, конечно, тоже. И тут он позволил себе подумать, как было бы прекрасно — будь она турианкой. Тогда он смог бы заинтересовать её и понимать, что делать наедине, как реагировать на намёки, как не боятся быть обсмеянным идиотом, позволившим себе подумать, что имеет право её привлечь. Но дилемма, конечно, оставалась. Куда без неё? Будь она турианкой, она не была бы Шепард. Казалось, даже люди такими не бывают. Тут дело не в виде, воспитании, расе, этносе, менталитете и социальном окружении. Она представляла собой феномен, с которым он и понятия не имел, что делать. Он не мог хотеть её в сексуальном плане, но чётко осознавал, что мечтает пробыть рядом всю свою проклятую жизнь. Коммандер Шепард лёгким движением руки переменила его жизнь, влетела в неё, словно огненная стихия, захватила непоколебимостью в своих убеждениях, честностью. Гаррусу мерещилось, будто она сам молот справедливости, когда, окутанная синими языками биотики неслась, разрывая и уничтожая врагов, к своей цели, упиваясь силой и горячившим чувством победы. В такие моменты казалось, вокруг неё искажается пространство. И все они следовали за ней, как за обнадёживающим светом маяка в бездонной пучине бурлящего океана, и подобная трактовка показалась Гаррусу в корне неверной, ведь именно она представляла собой ту самую бурю, и не будь её рядом, им не приходилось бы с сумасшедшими лицами держаться за перила в попытках удержаться, не свалиться в бурлящую бездну. Но почему тогда каждый из них находил спокойствие в её свирепствующем характере? И только рядом чувствовал себя на своём месте. Дома. Духи, к концу первой миссии никто не остался безучастным, они все готовы были погибнуть за неё в одночасье. В благодарность за подаренное чувство жизни, раскрывавшееся подле неё в полной мере. Или только у Гарруса так было?.. Когда поддерживающая её команда похитила корабль, когда они надрали задницу Властелину и своим природным талантом прекрасного оратора Шепард удалось вернуть Сарену контроль над разумом, на короткое время, за которое он успел только направить ствол себе под челюсть и, сказав «спасибо, Шепард», снести себе голову. Сказать спасибо заклятому врагу! Ох, Шепард… Переступив порог Нормандии, Гаррус получил в подарок не только надежду, но и проклятье. Обречённый её идеальностью, тогда, в самом начале не понимающий даже на микро-долю, насколько в действительности уязвимым и душевно изуродованным человеком она была, мастерски пряча свои слабости под непролазной, непреодолимой стеной напыщенной уверенности и бесконечного равнодушия. А потом она умерла. Гаррусу ничего не оставалось, кроме как лежать и пялиться в потолок. Придавленный признанием самому себе. Обречённостью своих чувств, как бетонной плитой, к этой девушке, спящей в объятиях, он вновь начал считать переборки решёток на потолке. Зачем только подумал обо всём об этом? Когда не знал, запрещал-себе-знать, было легче. Турианец и человек. Человек и турианец. Подобное не обусловлено ничем. Ни биологией, никакими этическими, военными кодексами. Вообще ничем. Абсолютно. Кроме… быть может… их воли? Гаррус посмотрел на Шепард. На её спокойное лицо, на бледноватые рыжие точки, рассыпанные на переносице, на ресницы и брови, на волосы, на расслабленные, пухлые губы, без бордовой помады выглядящие такими домашними… нежно-розовые, они будто делали её острое лицо мягче, будто делали её более слабой? В хорошем смысле. Будто на её плечах ответственности не больше, чем со спичечный коробок, и… И разглядывать её теперь, когда всё разложено по полочкам и ясно, как звёздный свет, когда истина его припадков полноценно осознанна и прожита, было странно. Он решил, что попытается утихомирить свою пессимистичную натуру, и посмотреть на происходящее с другой стороны, которую по обычаю Гаррус предпочитал игнорировать. Считая наивной и заведомо проигрышной. Со стороны оптимизма. За время службы на второй Нормандии они сблизились как никогда. Если ненадолго предположить, что особых отличий во взаимоотношениях людей и турианцев нет, что все двусмысленные знаки, посылаемые ею, можно трактовать так же, как он трактовал бы поведение любой турианки… то, получается, Шепард давно и упорно намекает на сближение иного характера? Романтического. Что, если это так? Что, если ей плевать, какого он вида и статуса?! Гаррус невесело усмехнулся такому выводу. Высокомерному, спесивому, неподходящему. Кто он такой, чтобы заинтересовать её? Рядовой, бесконечно калибрующий офицер, неплохой техник и снайпер. На этом всё. Но она лежит с тобой на одной кушетке. И говорит прямо, настолько прямо, что прямее просто невозможно — ты мне нравишься. — Шепард, — прошептал Гаррус, почувствовав, как сердце провалилось в пропасть. Ответит — скажу. Продолжит спать — не скажу. А что сказать-то собираешься? Шепард моргнула, глянула на него заспанными глазами. — Что, пора вставать? — так же тихо прошептала она. — Нет, я… кхм. Знаешь, иногда мне кажется, что я самый большой болван, которого видел свет. — Ты что, думал всё это время над моим вопросом? — Ага. Шепард приподнялась, только чтобы устроиться поудобнее и поближе. Теперь они соприкасались каждой частью тела, и это так приятно, что даже непонятно, с чем вообще подобное ощущение может посоперничать. — И что ты надумал? В одновременном ужасе и восторге, Гаррус приобнял её покрепче. Чувствуя, как сердце раз за разом пропускает удар, он выпалил, стараясь говорить медленно и ровно: — Надумал, что ты тоже мне нравишься. — В каком именно смысле я тебе нравлюсь? — заулыбалась Шепард, имитируя интонацию Гарруса. Она упёрлась в его ворот подбородком, и посмотрела в глаза. Так близко и так естественно, будто так и должно быть. Всегда должно было так быть? Будто здесь ей самое место. — В том самом, — хрипло произнёс Гаррус. — И… в общем. Знаешь, кхм… — следующие слова засели в глотке комом. Он попросил, — не могла бы ты… куда-нибудь… глаза убрать? — Ха-х, ладно, — так же мило улыбаясь, Шепард приластилась к вороту щекой и опустила веки. Осталось смотреть на её макушку… Стало заметно легче. Гаррус прочистил горло и продолжил: — Ближе тебя у меня никого нет, — услышал он собственный голос, такой серьёзный и безрадостный. Сухой. Он продолжил, не имея и малейшего понятия, что скажет дальше. И хорошо, иначе ужаснулся бы от собственной безрассудности. — Во всём мире. — Шепард задержала дыхание. — Ты, Шепард. Ты — лучшее, что случалось со мной. Вообще. И… и я не могу даже на мгновение представить, что такой человек как ты может заинтересоваться кем-то вроде меня. Но если вдруг ты дала бы мне знак, который… — Гаррус хмыкнул, и отрицательно мотнул головой, разомкнув мандибулы в подобии улыбки — знак, который я смогу расценить не двояко, а однозначно… и… — он сглотнул. — Не знаю, что ещё ты хотела бы услышать. — То, что ты сказал вначале, — тихо проговорила Шепард. Гаррус немного помолчал, проговорил чётко и твёрдо, пока у Шепард загудело в ушах: — Ближе тебя у меня никого нет, Шепард. Во всём мире. И если бы я мог быть ещё ближе… что ж… такой шанс я бы не упустил. Она зажмурилась, задержала дыхание, глубоко счастливая. Прошептала, кое-как совладав с собой: — Ага… — Да. Ты удовлетворена ответом? — Более чем. А какой знак тебе нужен? — Однозначный. — Не однозначен сам факт этого разговора? И как он происходит? Мы лежим в одной койке, мы обнимаемся… — Нет. Я не понимаю, что ты имеешь в виду под всеми этими намёками, а обнимаешься ты со всеми. — Уж прям со всеми? — буркнула она, приподнявшись, чтобы посмотреть в его глаза. — Да! Буквально. Ты на днях обнимала Руперта. — Но тот бифштекс был идеальным… — мечтательно прошептала Шепард. — Ну, вот. — Но я ведь не лежу со всеми в кровати? — А этого я знать не могу! Вдруг лежишь? — Шепард усмехнулась. — Пока все твои слова можно трактовать как близкую дружбу, и… — Хорошо. Я дам тебе знак. — Когда? — Сейчас. Шепард вдруг приблизилась к его лицу и медленно прикоснулась губами к небольшому пространству между кончиком носа и ртом. Мягко и нежно, от чего по всему телу пробежал разряд тока, вызывая мурашки даже в самых неожиданных местах. Аппарат в полной тишине медотсека дважды, громко и настойчиво пиликнул. А Гаррус будто окаменел. Рука, до этого обнимающая Шепард, стала тверда как камень, и жар от его тела теперь, казалось, стал ещё горячее. Поцелуй, длившийся всего несколько секунд, казался невероятно долгим и непростительно коротким. От ощущения её дыхания на лице будто напрочь, мгновенно пригвоздило к койке. Когда Шепард отпряла и вновь легла, аппарат пиликнул ещё раз. А затем, немного помолчав, пиликнул снова. — Так я с друзьями не делаю, если вдруг ты сомневаешься, — прошептала она тихо. — Кхм… ладно, — выдавил из себя Гаррус. — Совсем не делаю так с друзьями, — повторила она настойчиво. — Хорошо. — Такой знак тебя устроит? — Да. Наверно. Да. Думаю — да. — Хорошо. — Шепард. — Что? — Не знаю, что сказать. — Пускай. Полежим ещё немного? — Да. Ты можешь поспать. А я буду в тихом шоке пялиться в потолок. — Отличный план, Гаррус. Как и всегда. Ты просто мастер планов. У тебя свело руки? Какой-то ты окаменевший. — Она ещё и издевается… В медотсеке внезапно стало светло, и оба они разом очнулись от дурмана, вспомнив, где находятся. Корабль, Нормандия, команда, Жнецы где-то затесались, Коллекционеры… Голограмма СУЗИ, достаточно тусклая, чтобы не резало глаза, мигнула и произнесла: — Карин направляется к вам, Гаррус, проверить причину аритмии. — Аритмия?! — подскочила Шепард. — Ха. Это я, Сузи! Я — причина! — самодовольно хохотнула она, поднимаясь с кушетки. — Ох, ничего себе, и как мы только вдвоём на ней умещались? — сделав шаг к своей койке, она зажмурилась, потратив немного времени на вдох-выход, и легла, укрываясь одеялом и наскоро подключая к себе датчики. Включила аппарат и посмотрела на Гарруса. — Знаю, что вы — причина, — ответила СУЗИ. — Подумала, что пока не хотите, чтобы об этом знал кто-то ещё. — Сузи, такая ты умничка. Спасибо тебе. Отключайся. СУЗИ мигнула, вернув полумрак в отсек, Гаррус и Шепард переглянулись. В голове полная сумятица. Слишком много откровений за одну ночь. Целый поцелуй, память о котором кожа хранит на себе с завидным упорством. Такой нежный… Шепард. Шепард поцеловала меня? С ума сойти. Нет, в прямом смысле. От такого количества откровений можно сойти с ума. — Вот так она и делает, — прошептала Шепард, улыбаясь. — Что? Кто? — стоило спросить, как Гаррус понял, как сильно у него пересохло во рту. Напрочь. — Сузи. Когда я обнимаюсь со всеми подряд в кроватях, она так предупреждает, если кто-то может меня увидеть. — Шепард… — Гаррус улыбнулся в ответ, чувствуя себя самым большим и самым счастливым болваном на этом корабле. Это ж надо было, сказать, что Шепард гипотетически может обниматься со всеми друзьями в кроватях? — я не это имел… — Это, это, — перебила Шепард. — А теперь делай вид что спишь. А мне сейчас прилетит за отключенный аппарат. Возьму весь удар на себя. Всё, Гаррус. Спи. Когда двери открылись, и Гаррус закрыл глаза, он был уверен, что не сможет уснуть. Вообще. Точно-приточно и больше никогда. Но Чаквас поглядела на показатели его сердцебиения, что-то пощупала, что-то потрогала (немного, шёпотом, поругалась на Шепард), и вколола в катетер Гаррусу дозу снотворного, от которого сознание быстро провалилось в пропасть без снов и тревог. # Гаррус проснулся резко, будто вывалился в реальность. Обернулся на койку, где лежала Шепард, и встретился с убранной кроватью. — Прошли сутки, Гаррус. Биотический вихрь подействовал на неё положительно, — сказала Чаквас. — Имплант прижился. Шепард отоспалась, пробудилась полная сил, и тут же рванула на новую высадку. — Куда? — На Тучанку. С Грюнтом и Тейном. — Понятно. Что у меня с ногой? — Новые импланты, Гаррус. Вам повезло, что у нас было всё, что нужно. Теперь — вперёд, разрабатывайте ногу. Вы знаете, что делать. — Да. Могу идти? — Конечно. Войдя в отсек батарей, Гаррус чувствовал себя так, будто не был здесь значительно дольше пары дней. Столько всего произошло, столько всего изменилось… Он посмотрел на оставленную винтовку, на сумку с личными вещами и модификации, оставленные возле рабочей панели. Сел на ящик и выдохнул, растирая болящую ногу. Шепард его поцеловала, или это приснилось? Будто вся ночь была одним сплошным мороком, фантазией воспалённого сознания. Стала бы она действительно ложиться к нему на кушетку, говорить все эти вещи? Целовать?! Может, Чаквас дала какие-то совсем бурные лекарства, и всё действительно приснилось? При воспоминании о поцелуе в животе всё скручивалось, а по коже спешили мурашки. Будь он проклят, если её губы — не самое нежное, что вообще когда-либо прикасалось к его коже за всю жизнь. — Сузи, — позвал Гаррус, решивший расставить всё по своим местам. — Ночью… Во сколько я уснул? — В пять часов и двадцать одну минуту, Гаррус. — А Шепард? — Сразу после вас. — А мы… долго с ней говорили? — Нет. Вы больше смотрели по сторонам и о чём-то размышляли. — Хорошо. — Что вас интересует? — Только пытаюсь понять, что приснилось, а что — нет. Мы действительно… лежали на одной кушетке? — Да. Вы лежали вместе с полуночи. — Ага. Понял. Спасибо. — Хотите любопытный факт, Гаррус? — Да. — У вас обоих за эту ночь выработалось больше серотонина, чем за всё время пребывания на Нормандии СР-2. Гаррус улыбнулся. Это правда, он ощущал себя лучше, чем когда-либо. Готовым ко всему. Даже нога и странное напряжение внутри торса, там, где восстанавливались внутренние органы после биотической встряски, совсем его не волновали. — Хотите поделюсь вычислениями? — Давай. — Серотонин влияет на все аспекты жизни. Настроение, эмоции, сон, аппетит, свёртываемость крови, способности к концентрации, обучению, памяти. Он модулирует иммунные реакции, регулирует артериальное давление. Он полезен, способен поддерживать лучшие показатели для выполнения нашего задания. — И к чему ты это? — К тому, что вам нужно чаще спать вместе. — Сузи… — Это — итог математического анализа. Так говорят цифры. — А ты что говоришь? — А я… я говорю, что Шепард улыбалась на сорок восемь процентов больше, чем обычно. И мне нравится видеть вас довольными. — Спасибо, Сузи. — Пожалуйста. — Как команда высадки? — Шепард и Грюнту удалось уничтожить молотильщика, что делает Грюнта вторым кроганом, добившимся во время ритуала зрелости столь высокого результата за последние девятьсот лет. — Кто был предыдущим? — спросил Гаррус, хотя, казалось, знал ответ. — Урднот Рекс. — Жаль у меня со здоровьем проблемы. Там, похоже, настоящее веселье, — проговорил Гаррус, представляя себе реакцию Рекса на такой поворот. Конечно, Шепард немало посодействовала в убийстве грозного червя Тучанки, но сам факт… кто-то его не переплюнул, но оказался равен. — Когда они возвращаются? — Планируют завтра. Сейчас ночь, началась пылевая буря. Они остались в клане, Рекс предоставил команде, как он выразился, лучшие комнаты. — Судя по твоему голосу, это не так? — Джокер назвал это «спартанскими условиями». — Понятно. Спасибо. Отбой, Сузи. — Обращайтесь. # День затянулся на четыре. Пока Шепард носилась по родине кроганов, Гаррус с особым усердием разрабатывал ногу, стараясь не забивать голову ничем. Ничем, кроме живого ощущения её дыхания на своём плече. Воспоминания прокручивались сами собой, напоминая мощный круговорот, в который засасывает без какого-либо шанса на спасение, утягивая на глубокое дно. Беспокойная тревога мучала, пока Шепард не вернулась на Нормандию, и не приказала Джокеру ложиться на новый маршрут. Ближе к ночи Гаррус в одиночестве ужинал в столовой, потирая ноющую после тренировок ногу. Стоило дверям лифта открыться, как сердце участило ход само собой, будто точно и заранее знало, кто спустился с первой палубы с целью перекусить… Встретившись взглядом с Гаррусом, Шепард ненадолго замерла, разглядывая его, села напротив и спросила: — Как твоё самочувствие? — Отлично, — кивнул Гаррус, пытаясь звучать уверенно и непринуждённо, хотя всё в нём резко и внезапно приблизилось к взрыву. — Церберовские импланты замечательны. Сегодня пробежал двенадцать километров без остановок. И пару с нагрузкой. Всё здорово, Шепард. — Значит, на следующую вылазку тебя брать? — Да. Я готов. — Хорошо. Они замолчали, глядя друг на друга. Только шум холодильника и вентиляции разбавляли тишину. В каютах все давно спят, большая часть членов команды дрыхнет в капсулах для сна. Яркий свет ламп давно сменился на ночной — в столовой только светильники вдоль пола и вытяжка над плитой. Сумрак. Гаррусу нравился сумрак, особенно если рядом — она. Неужели они действительно провели ночь в одной постели? Это удивляло едва ли не так же сильно, как факт их абсолютной трезвости. Шепард смотрела мягко, так, как смотрит на вкусные десерты или Нормандию, пришвартованную к доку. Гаррус почувствовал, как вот-вот смутится, начнёт елозить и суетиться, но вместо этого решился озвучить, что обескураживало, крутясь в голове. Такое наивное и нежное? — Шепард… — Гаррус… Сказали они почти одновременно, и заулыбались. Шепард опередила: — Ты первый. — Хорошо. Кхм. Ты отлично выглядишь. Мне нравится, как ты выглядишь. — Да? — Да. — Что именно тебе нравится? — Волосы. Глаза. Нос. Губы. Щёки. Точки на переносице. — Это веснушки. Такая пигментация. — Веснушки… — повторил он медленно, запоминая слово. — Теперь ты. Что хотела сказать? — Хотела узнать, — заулыбалась Шепард, — как обстоят дела с Таниксом, но теперь как-то и не особо интересно. — Все работы закончены. Ждём, когда Нормандию можно будет отправить на Церберовскую верфь для установки. — Хорошо… — улыбнулась Шепард, и, поджав губы, нервно спросила, — слушай. Можно я задам вопрос, который меня жутко смущает? — Задавай. — Как… ну… если мы встали на путь такого сближения, как вообще… ну… вообще много людей в союзе с турианцами? Ты встречал таких? — Парочку, — флегматично протянул Гаррус. — На Цитадели. Чаще человеческие женщины и турианские мужчины, чем наоборот. Человеческие женщины любят всяких… чудаковатых ребят. — Похожих на крокодилов? — Да, — улыбнулся Гаррус. — Что ж. Привези мне, отец, чудовище заморское. — Это что? — Анекдот по мотивам сказки, — произнесла Шепард, и смущённо замолчала. — Расскажешь? — поинтересовался Гаррус. — Ну. В сказке отец отправляется в дальний путь за океан, за всякой всячиной, а младшая дочь просит привезти аленький цветочек. В итоге по сюжету к цветочку прилагалось чудовище, в которое девушка влюбилась и жили они долго и счастливо. А анекдот звучит так: привези мне, батюшка, чудовище заморское для сексуальных утех. Отец говорит: ты что, дочь?! — выразительно заявила Шепард. — Не пристало такое говорить юной девушке! Тогда младшая вздыхает и говорит: ладно, батюшка. Пойдём по длинному пути. Привези мне цветочек аленький. Гаррус усмехнулся. — Сказка, значит… Получается вас, женщин, с детства учат, что чем страшнее мужик, тем лучше? — Получается так, Гаррус. — И я — достаточно страшный? — О, да, — улыбнулась Шепард. — страшный и огромный. — Что ж. Вы странные. Но пока это повышает мои котировки в твоих глазах — хорошо. Но всё у вас, людей, как-то ненормально. — Да? — Шепард поднялась, обошла стол, включила чайник, достала чашку… — Что ещё, помимо странных интересов? — Да разное… — Например? — она вытащила из холодильника лимон, отрезала пару долек. — Хм. Есть кое-что, что меня поражает. В вашей культуре считается почтительным знаком пропускать женщину вперёд, — Гаррус уставился на Шепард так, будто она уже сейчас должна разделить его негодование, но она молчала, замерев с ножом в одной руке и куском имбиря в другой. Тогда Гаррус добавил: — Маразм! — У вас разве не так? — обернулась она к разделочной доске. — Ты постоянно пропускаешь меня вперёд. — На работе — да. Это тактически оправдано нашими ролями в бою. Но в быту… я делаю это, потому что тебе такое приятно. Но ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоит. Внутри всё аж … переворачивается. Лимон, имбирь, ложку мёда и чёрный чай Шепард залила кипятком. Медленно помешивая благоухающий напиток, она подошла к столу, села рядом с Гаррусом, в наслаждении вдохнула запах чая и просила: — Почему? — Мало ли, какие опасности впереди? — Гаррус приподнялся и переставил стул так, чтобы было удобнее на неё смотреть. — Это как… для меня это равносильно тому, чтобы отправить вперёд наживку. Проверить, есть ли мины… ну, пусть топает, кого не жалко, понимаешь? Это небезопасно. Особенно в местах с ограниченной видимостью, когда ты не знаешь, что за поворотом. Отправляешь свою женщину в полную неизвестность. Даже заходя в подъезд ты понятия не имеешь, что ждёт на лестнице. Даже в магазине за поворотом, понимаешь? Может, там батарианцы на ножах дерутся? В общем. Маразм. — неодобрительно качнул он головой. — Ого, Гаррус. Никогда бы о таком не подумала. Хм. Зато теперь понятно, почему некоторые турианцы так показательно не пускали меня в двери… — задумчиво произнесла Шепард. — Вот-вот. Ты думаешь, это сродни оскорблению, а это буквально означает «я готов схлопотать пулю, лишь бы ты не пострадала». — Вы немного параноики, ты знаешь? — Предпочитаю слово — реалисты. — Ладно. Твоя трактовка меня полностью устраивает. Можешь больше не пропускать меня вперёд, Гаррус. — О-о да, — блаженно выдохнул он. — Превосходно. Тишина. Снова приглушённый шум вентиляции, снова шум холодильника. Гаррус смотрел, как Шепард греет руки о чашку, принюхивается и внимательно смотрит на кисловатый напиток, будто под её взглядом он быстрее остынет. — Знаешь, когда я проснулся, мне почудилось, что наша ночная беседа была просто сном. — Какая беседа? — Когда ты легла ко мне на кушетку в медотсеке… — Когда такое было?! — спросила она так искренне и удивлённо, что Гаррус успел испугаться, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пропасть. Он быстро понял, что это — шутка. В том числе по радостно сверкающим глазам, выглядывающим из-за широкой чашки. — Духи, ты меня доведёшь, — на выдохе сказал Гаррус. — Ты бы себя видел, — заулыбалась Шепард. — Тебе нравится, да? Когда я смущаюсь? — Да. Ты скромняга, несмотря на всю свою… внешнюю схожесть с велоцираптором. И это приятно. — Я-то скромный?! — Нет? — Слышал, про меня говорят — самый дерзкий парень на Нормандии, — мечтательно произнёс Гаррус. — Эти голоса приходят к тебе во сне, или в течение дня тоже? Стоит провести обследование. Гаррус рассмеялся, Шепард вслед за ним. — Наверно, вокруг тебя вьются толпы девушек, Гаррус. Они ведь любят таких, — произнесла она заволакивающе. — Дерзкий, страшный… — Покрытый шрамами, — заметил он. — Немного вспыльчивый, — добавила коммандер. — Келли частенько приносит мне завтрак в батарею. Гольдштейн намекала на совместное времяпрепровождение на Цитадели. Вниманием не обделён. — Ого! У тебя есть выбор. Это хорошо, — наконец чай достаточно остыл, чтобы отпить и не обжечься. Но Шепард не спешила, внимательно следя за Гаррусом. — А у тебя, Шепард? Как с поклонниками? — Парочка найдётся. Недавно Джордж принёс мне цветок. — Тот, которого ты довела до слёз? — Он самый. Кто-то из инженеров написал анонимное сообщение со всякими нежностями. Ещё один товарищ, с которым мы учились вместе в академии, зовёт проветриться на Цитадели… — Любопытно. — Да. — Столько вариантов. А ты сидишь тут с… как ты сказала? — Велоцираптором, — улыбнулась Шепард. — Неужели тебя это устраивает? — Гаррус попытался звучать слегка равнодушно, но вышло искренне до чёртиков. Неверие. Будто он до сих пор считает сном не только их обоюдное признание и тот маленький, нежный поцелуй до ужаса близко ко рту, но и ночь на базе с ракетами и танцами, ночь на Омеге, проведённая в обнимку. Словно сон начался в Молоте, когда они коснулись друг друга, переплетясь пальцам. Начался и никак не закончится. — Гаррус, — Шепард опустила кружку на стол, посмотрела на него со всей серьёзностью, глубоко вдохнула и заявила. — Ты — дурак. И тебе стоит поскорее прекратить меня обожествлять. — Я тебя и не… — А вот и да. Ты думаешь, что такой, как ты, не мог приглянуться такой, как я? А с чего вдруг? — Ну потому что где ты и где я? — быстро и честно спросил Гаррус. — Мы в столовой Нормандии. Общаемся. Я пью чай. Ты кушал паёк. Немножко спасаем мир. Ветераны битвы за Цитадель. Оба. Нас с тобой отличает друг от друга только одно: мой эгоистичный ублюдок-отец помер давным-давно, и не помешал мне стать тем, кем я хотела стать. А твой тебе помешал. Всё. Гаррус исступлённо моргнул, перевёл взгляд на поверхность стола, задумавшись. — Наши сильные стороны, наши навыки, находятся примерно на одинаковом уровне мастерства. В тебе есть все зачатки отличного лидера, и порой я испытываю странные ощущения на этот счёт, будто… держа тебя рядом, я подавляю эти твои качества. Заслоняю их, — Гаррус приоткрыл рот, но Шепард движением руки попросила его замолчать. — Не спеши с выводами. Тебе вообще не обязательно что-то отвечать. Просто подумай на досуге. Так вот… — она вновь спокойно обхватила кружку руками, чуть поджала губы. — Мы два отличных специалиста на своём месте. И если вдруг, по какой-то причине ты думаешь, что я чем-то выше тебя, помимо стечения обстоятельств, благодаря которому я стала Спектром, то тебе следует помнить, что в одиночку я бы ни в коем разе не справилась. Ни с чем. Ты и я — давно одна команда. Они помолчали. — Поэтому — да. Тебе стоит перестать меня обожествлять, и увидеть во мне просто… того, кем я являюсь. Женщину, — она пожала плечами. — Которой ты нравишься достаточно сильно, чтобы перестать обращать внимание на наши отличия. Вот и всё. — Я… обещаю приложить к этому все усилия. — Приятно слышать. Спустя какое-то время Шепард спросила: — Как твоя мама? — Не знаю, — признался Гаррус. — Я не связываюсь с места постоянного пребывания. Привычка. Но в последний раз было без улучшений. — Хочу, чтобы ты знал и не удивлялся, если вдруг что. Я отправила твоей семье деньги. Не отцу — он, подозреваю, воспринял бы это как оскорбление. Сестре. Солана Вакариан, верно? — Да, — тихо произнёс Гаррус, не отрывая от Шепард удивлённого взгляда. — Я… ну вот. Отправила Солане, на её личные нужды или на дополнительные услуги. Скажи ей, что это не благотворительность. Считайте, это тактическая инвестиция в твою боевую эффективность. Не могу позволить моей правой руке развалиться от бытовухи. И, — Гаррус хотел было что-то сказать, но Шепард его прервала. — Помолчи. Я знаю, что даже если отпущу тебя — ты не полетишь, — быстро проговорила она. Гаррус кивнул. — Вот. Просто хотела предупредить. — Спасибо, Шепард, — Гаррус смотрел на её сосредоточенное лицо, и ему вдруг страшно захотелось разбить эту серьёзность во что бы то ни стало. Он усмехнулся. — Что? — насторожилась Шепард, отставив чашку. — Знаешь, ты совершенно очаровательно затыкаешь мне рот, — он изобразил тот самый жест рукой. — Но… — Гаррус медленно провёл взглядом по её губам и замолчал. — Но что? — не выдержала Шепард. — Но тот ночной способ… куда эффективнее. И приятнее. Губы Шепард растянулись в улыбке, а по щекам разлился такой сладкий румянец, что Гаррусу почувствовал — от этого зрелища он и правда готов на всё. — Гаррус… — она смущённо отвела взгляд, поправив волосы. — Порой ты такой, знаешь… В коридоре раздалось шипение дверей. Торопливый шаг быстро приблизился, из-за угла появился перевозбуждённый Мордин и заявил: — Шепард! Важные новости! — едва успевая вдохнуть, протараторил он: — знаю, вы заняты. Нужно разобраться с Коллекционерами. Планировать атаку. Слишком важно, ждать нельзя! Только что получил данные, всё ещё в обработке. Идёт анализ вариантов. Не знаю, с чего начать. — прервавшись на рваный вдох, он, будто вот-вот взорвётся от переполняющих эмоций, громко и отчаянно заявил: — Слишком много данных! Отставив чашку, Шепард спокойно спросила: — Что случилось, Мордин? По порядку. — Вы знаете, — выдохнул Мордин, стараясь взять себя в руки. — Работал в ГОР. Лично возглавлял команду. Создал новую версию генофага. Применил на Тучанке и других колониях. Вновь стабилизировал размножение. — он сглотнул, замолчав. Не находясь с силами продолжить. Гаррус разглядывал его в попытке понять, по какой причине учёный не решается продолжить говорить. Слегка поджатые губы, чуть опущенная голова, частое, поверхностное дыхание. Стыд, что ли? — Вряд ли вы просто захотели поделиться своей биографией, — неизменно ровно продолжила Шепард. — В чём дело? — Наёмники «Кровавой стаи» захватили бывшего члена моей команды. Мэлона. В последний раз замечен на Тучанке. Возможно, пытали в назидание другим… Прошу о личной услуге… знаю, мы только улетели. Вносить изменения в планы, когда у нас есть главная задача!.. — он вдруг склонил голову и выдохнул. — Нужна помощь в его освобождении. — Думаете, это месть за модернизацию генофага? — Неясно. Невозможно выяснить до прибытия на Тучанку. — Поняла. Джокер, ты слышал? — громко спросила Шепард у потолка. — Нет. Что такое? — Возвращаемся на Тучанку, — она вновь обратилась к Мордину. — Отправимся туда и узнаем, что случилось с вашим подчинённым. — Я очень… ценю это. Мой ассистент. Мой студент. Хочу, чтобы он был в безопасности. В последний раз его видели на территории клана Урндот. — Поняла, Мордин. Как придёт время — собирайтесь. — Шепард перевела взгляд на Гарруса и добавила, — и ты — тоже.