XIV Хочу попробовать тебя на вкус

Думалось о маме. После корабля Коллекционеров, трупов и капсул, думалось только о ней. Сперва Гаррус попытался найти логическую причину в последних событиях. Может, катализатором послужили все наблюдаемые им капсулы смерти? Он и до этого видел немало смертей. Чем эти смерти отличаются от предыдущих? Абсолютным, механическим беспристрастием? Каким-то совершенно не укладывающимся в голове равнодушием? Может быть. А может, причина куда проще, и она заключается в страхе, запрятанном глубоко в сердце — если они провалят свою работу, всех его близких ждёт та же участь? Оказаться на дне трупной кучи, или в чанах, где тебя переработают в жёлтую жижу, пока ты когтями пытаешься выцарапать себе путь на свободу? В чём бы ни заключалась причина, а днём он едва не сорвался, чтобы связаться с семьёй из постоянного места пребывания — чего не делал нигде и никогда. Потому он вновь занял себя делом настолько, насколько мог. Шестой час калибровки после встряски всех систем Нормандии пролетал незаметно. Тараторящий сбоку экран кпк с очередным сериалом прервался на вызов от инженера Доннелли, и прежде чем ответить, Гаррус проверил время. 02:58. И чего ему может понадобиться в такое время? — Слушаю. — Знаете, офицер Вакариан, — напряжённо проговорил инженер в динамике, — если вы будете предупреждать о поправках, то избавите меня от регулярных многочасовых работ по исправлению сопутствующих систем в режиме реального времени. — Поправь меня, если я ошибаюсь — это ведь твоя работа. — Мхм. Конечно, но… Гаррус лёгким движением пальцев подправил показатели на сотую процента. — Тогда не понимаю причины твоего недовольства. — Мда-м. А можно уже просто ничего не трогать! — Поясни. — Если я не буду работать с вами одновременно, я потом в жизни не восстановлю всю цепь изменений. Я лишь хотел напомнить, что если вам нравится работать по ночам, то у людей бывают планы… поспать, для разнообразия! Гаррус смерил взглядом динамик. Внезапно пробудившаяся эмпатия подсказывала, что Доннелли держится из последних сил, дабы не позволить себе послать бывшего офицера к чёртовой матери. Вновь глянув на циферблат, Гаррус выдохнул. 02:59… К Доннелли пробудилась небывалая жалость. — Я… постараюсь не забыть предупредить тебя в следующий раз. — Великодушно! Спасибо, блин, — буркнул инженер и отключился. Гаррус выдохнул. Калибровка идёт хорошо. Даже слишком хорошо. Слишком, потому что… ещё немного и ему на полном серьёзе некоторое время — до ближайшей стрельбы из главного калибра — нечего будет поправлять. И за что тогда взяться? Можно, конечно, поработать над челноком, а закончив с ним, можно взяться и за Молот. Лишь бы не лежать истуканом, разглядывая блестящий потолок в приглушённом свете монитора и панели. Отойдя от сенсорного экрана Гаррус ощутил, насколько затекли конечности. Пальцы не желали слушаться, спина — разгибаться. Размяв шею, он взял скрученные в спираль одеяла, расстелил в своём уголке и улёгся. Попросил СУЗИ выключить большой свет и уместился на боку, закрыв глаза. Отчего-то он очень хорошо помнит, как обнимал маму за ногу в том возрасте, когда пешком мог попасть под стол с одной стороны, и выйти с другой. Её привычка — задавать наводящие вопросы вместо прямого ответа — приучила Гарруса думать прежде чем говорить. С самого раннего детства, незаметно ото всех, она подкладывала Гаррусу чуть больше еды в разгар семейных ужинов. Ещё одну котлету. Ещё немного овощей. Ешь, ты должен быть крепче стали! — шептала, будто это приказ, а не материнская забота. Её строгость таяла, стоило отцу исчезнуть из поля зрения. Тогда они рисовали операцию по захвату конфетницы; обсуждали художественную литературу, которую в жизни не одобрил бы папа. Идеи, как потом сказал старший Вакариан: извратившие твоё сознание. Слушали музыку и говорили о великом. Вспомнив последний разговор, Гаррус вовсе перестал моргать, разглядывая блики от монитора на стене. Как она спросила, кто он такой, а Гаррус растерялся и выдавил из себя простое «сын». Чей? Твой. Как искренне она улыбнулась ему, будто пожалела бедного юношу, который так ищет свою маму, что путает её со всеми подряд, и сказала мягко: «ты, должно быть, ошибся. У меня нет сына». Тогда Гаррус, чувствуя, как внутри всё рвётся на части, терпеливо сделал то же, что делала она — начал задавать наводящие вопросы. Помнишь такого мужчину? Да. Вас что-то связывает? Кажется… да… мы поженились! Погода стояла… жара? Невыносимая! Мы бегали под фонтаном, моё платье промокло насквозь! А вот эта фотография… кто на ней? Это я. А кто рядом? Мой муж. А кто у него на руках? Она вздохнула с восторгом и ужасом, омытая неожиданно раскрывшимся воспоминанием. Мой сын. А вот фотография, где он постарше, — терпеливо продолжил Гаррус. — А помните день, когда ваш сын поступил в академию? Да. Он ещё потерял свой костюм и никак не мог выйти из дома, бегал по нему голышом, как полоумный, пока отец обещал его выпороть. Да… А помните…? Гаррус продолжал задавать наводящие вопросы, пока она не посмотрела на него со слезами и полным узнаванием в глазах и не произнесла: «Гаррус… это ты?» Я, мам. В их последнюю встречу за десяток минут женщина перед ним пережила массу жизненных этапов, от истинной веры в свою беззаботную юность, до свадьбы по большой любви и роли матери в полной семье, династии военных. Обрела сына, затем дочь, стала старше, обросла житейской мудростью и опытом. За каких-то десять минут всё это отразилось в её глазах. Вместе с катастрофической болью от осознания своей участи. А перед самым уходом она спросила с той же наивностью: кто это такой юный и симпатичный перед ней сидит? Сын. Чей? Одной прекрасной женщины. Она умирала на другой стороне галактики, и именно сейчас нутро от этой мысли выворачивалось наизнанку. Повернувшись на другой бок, перед глазами появилась очередная картина, которую хотелось выжечь из сознания калёным железом. Детская рука под грудой тел, обтянутая посиневшей кожей. Прорычав что-то нечленораздельное, Гаррус повернулся на другой бок, и испытал резкую горечь от мысли, что родные думают о нём, как о взбесившемся своенравном идиоте, бросившем родину и долг. Всё бы ничего, только… хотелось бы иметь возможность просто позвонить им, не услышав в свой адрес тонну несправедливого дерьма. Сейчас бы он позвонил. Яркое желание сложиться в позу эмбриона начало довлеть, пульсировать во всём теле. Таким одиноким он не чувствовал себя буквально… с позавчерашней ночи, когда они вернулись с корабля Коллекционеров, успешно ушли от него в последний момент, покушали всей командой высадки за десятерых и обессиленно разбрелись по своим углам. Поднявшись со второй попытки — первая окончилась путаницей в одеяле, и теперь то лежало слегка избитое в ногах — Гаррус подошёл к монитору, включил программу и едва не запустил аналитику, когда взгляд упал на мрачный динамик в тени пустой бутылки из-под воды. — Проклятье, Доннелли, — пробормотал Гаррус, закрывая глаза. Шум в ушах, пульсация в голове требовали срочно отвлечься. Может, идея с челноком не такая уж и плохая? Ноги сами повели его к лифту мимо спящих в капсулах членов экипажа. Створки отворились, и грузовая палуба предстала глазам огромной, тусклой и пустой. То, что нужно. Челнок обслуживался техником по имени Хоторш и механиком Буком, но, как убедился Гаррус, в работе любого спеца можно найти ошибки. А такой проныра, как Гаррус, найдёт их десятками. В иной жизни он был бы отличным ревизором. Активировав панель Кадьяка, Гаррус запустил процедуру анализа с помощью программы омни-инструмента. Пока процесс двигался с черепашьей скоростью, он обошёл челнок, нашёл ящик с инструментами, оглядел все три внутренних отдела, предполагая, что ему может понадобиться. То и дело жмурясь в попытке навести фокус мыслей, не распаляться. Не получалось. Перед глазами стояла турианка с палавенскими метками на лице, на кухне, в парах благоухающего красного антча и манила к себе, как будто бы говоря: если не сейчас, ты не успеешь. — Да что ж такое… — пробормотал Гаррус сам себе, не понимая, отчего именно сегодня гораздо более паршиво, чем обычно. От корабля Коллекционеров и сотен тысяч трупов, переваренных в жуткую кашицу? Эти проклятые игрушки в той куче… — У нас проблемы с челноком? — спросила Шепард, и голос её оттолкнулся от стен грузового отсека. Гаррус дёрнулся, но не удивился. Он удивился бы, будь это кто-то другой. Шепард подкралась беззвучно, и ничего странного в её мастерстве нет. Не считая того, что лифт не открывался. Значит…? — Не больше, чем обычно. Давно ты тут? — Порядочно. Ты как? — теперь шаги Шепард стали слышны. Теперь она позволила себе оказаться замеченной. Звук соприкосновения подошвы с полом эхом отталкивался от стен вместе с голосом. Она двинулась к Молоту, быстро остановилась, развернулась на пятке и залезла, судя по звуку, на один из закреплённых к полу ящиков. Гаррус никак не мог оторваться от инструментов, радуясь педантичному порядку. Кто из механиков такой аккуратный? — Почему ты спрашиваешь? — Твой голос звучит иначе, — Шепард слышала эти краткие надрывности достаточно явственно, чтобы резало слух. Другой тембр, надсадные, усталые ноты, тональность… словно это Гаррус, из которого высосали все подпитывающие элементы. Голос, как на Омеге. — Что ты здесь делала? — Вакариан поднялся, опираясь на рифлёный боковой выступ у двери челнока, и повернулся к Шепард. Как он и предполагал, она забралась на ящик, закинула на него обе ноги и приобняла их, разглядывая герметичный люк высотой в пятак метров. Он надеялся, что тема сменится естественным образом. Надеялся, что она заметит его нежелание говорить, и Шепард, как обычно, не подкачала. — Думала. Сидела в Молоте. — Твоём любимом Молоте, — констатировал Гаррус, не отводя взгляда от её профиля и уставших глаз. — Да. — Пряталась? — Можно и так сказать, — Шепард повернулась к нему, в мгновение прогрызла в голове дыру цепким взглядом, спрыгнула с ящика. — Если я тебе не помешаю, то побуду в Молоте ещё немного, — и направилась к вездеходу на пневмоподушке, скрытому под брезентом. — Конечно, Шепард. Ты не помешаешь. — Как закончишь — можешь присоединиться. Помолчим. — Без вопросов? — Без, — пообещала она. Весьма заманчиво. # Слегка обнимая себя под локтями Шепард сидела, закинув ноги на приборную панель. Молот качнулся под весом Гарруса, забравшегося на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась, разнося гулкий хлопок по огромному грузовому отсеку. Внутри бронетранспортёра ничто не нарушило тишину, кроме шуршания одежды. Гаррус убрал из-под себя ремни безопасности, которых, будь он в броне, даже не ощутил бы под собой. Но одежда, в которой он спал (вернее, в которой он калибровал по ночам), была во много раз тоньше и больше напоминала толстовки Шепард по плотности, нежели что-то, способное защитить от физического урона. В любое другое время она бы отчебучила какую-нибудь шутку насчёт дизайнерского решения с выбором пижамы, но сейчас Шепард сосредоточенно молчала, разглядывая покрывший лобовое стекло брезент. Выдохнув, Гаррус с той же отрешённостью уставился на полотно, укрывающее Молот. Обстановка идеально располагала к полному погружению в те мучения, от которых Гаррус бежал из отсека батарей. С той лишь разницей, что забота о Шепард мешала полностью отдаться своей рефлексии. Гаррус посмотрел неё и быстро понял, что не сможет вот так молча сидеть рядом, не попытавшись хоть немного с ней поговорить. — Шепард. Я хотел сказать… — она кивнула, подтвердив, что слушает. — Порылся в данных, которые скачал у Посредника. Там… много информации об исследованиях Призрака в части технологий Жнецов. Помнишь, пару месяцев назад ты почти неделю собирала для него артефакты? — Да. — Есть ощущение, что несколько этих артефактов он отправил в изолированные научные лаборатории без достаточной защиты. — Нарочно? — спросила Шепард, чуть повернув к нему голову. — Не могу сказать точно. Посредник получал информацию с мест, и последние сообщения были… неясными. Бредовыми. Думаю, все эти ячейки теперь утеряны. — Понятно, — сухо отозвалась она. — Думаешь, Призрак под влиянием? — Не знаю. Но своих людей он явно не бережёт, раз может использовать узкопрофильную живую силу в качестве подопытного мяса, — Гаррус немного помолчал, смакуя сказанное, и добавил: — он… рисковый человек. А риск с технологией Жнецов не может быть оправдан. Шепард кивнула, ничего не ответив. Приняла к сведению, и на этом замолчала. Тогда Гаррус вновь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, отдаваясь свербящему чувству в душе. — Не получается на него злиться, — произнесла Шепард. Гаррус открыл глаза, посмотрев на её руки, теребящие драпировку рукава. — Мы так долго стояли на месте, что расскажи он мне про ловушку Коллекционеров, я добровольно бы в неё полезла. Мы не можем позволить себе ждать идеальных обстоятельств. Я даже не злюсь, что он меня не предупредил, понимаешь? — спросила она, заглянув Гаррусу в глаза, и тут же отвела взгляд. — Не знаю, Гаррус. Холодный расчёт. Знаю, что от него следует ожидать опасности только за данные, важные настолько… пропорциональные нашей значимости, понимаешь? — он кивнул. — Я чувствую себя в относительной безопасности перед ним. Пока что. Но… надо быть готовыми ко дню, когда придётся ему противостоять. Судя по всему, что я по крупицам узнаю с разных сторон — это случится довольно скоро. И я всё равно на него не злюсь. Как не могла злиться и на Сарена. — Ты понимаешь их мотивы. — Да. Немножко даже разделяю, и меня это пугает. Приходится одёргивать себя, чтобы однажды не оказаться на их месте. Ты прав. В случае со Жнецами цель… не оправдывает средства. Я… сказала ему, что без обновлённых систем защиты и орудия Нормандия никуда не сдвинется. — А он что? — Сказал, что сообщит, когда прибыть на верфь. — Поставила ультиматум, — Шепард кивнула. — И ему это не понравилось? — ещё один кивок. В Молоте ненадолго воцарилось молчание. — Знаешь, — произнесла она. — С момента, как он всучил мне Нормандию, прошло сколько? Четыре месяца? А я железно убеждена, что четыре месяца назад он бы даже похвалил меня за то, что я избегаю напрасных рисков. Сейчас это его раздражает. Хотя я недостаточно хорошо его знаю, конечно, чтобы делать такие выводы. — Нужно спросить у того, кто хорошо его знает, — просто проговорил Гаррус. Шепард посмотрела на него, и застыла. Взгляд её утратил фокус, ушёл куда-то внутрь, в лабиринт собственных расчётов и опасений. Гаррус не стал её торопить. Не перебил тишину ни вопросом, ни замечанием. Он просто ждал, наблюдая, как её губы чуть сжимаются, а брови едва заметно сдвигаются к переносице. Она вела внутренний диалог, и Гаррусу было почти физически интересно — с кем? О чём? Наконец лёгкий, почти невесомый вздох. Шепард моргнула медленно и осознанно, сбрасывая с себя оцепенение, как стряхивают с плеч невидимый груз. И вновь уставилась прямо перед собой — в грязновато-серый брезент, закрывавший лобовой иллюминатор Молота. — Из-за этого на тебе лица нет? — поинтересовался Гаррус. — Что? — удивлённо глянув на него, Шепард потрогала себя за щёки. — Вот же оно. — Гаррус хмыкнул, почувствовав, будто мышцам некомфортно улыбаться. Будто за эти два дня они забыли, как это делать. — Ну. Вообще, — неопределённо ответил Гаррус. — О чём ты думаешь? — О Коллекционерах, и обо всём, что мы видели на корабле, — немного помолчав, она добавила, — и ещё кое о чём. Что заставляет меня стыдиться. Хочешь, расскажу? — Разумеется. — Ладно. Тот момент, когда он начал выходить на траекторию атаки… — она сложила руки на груди, вдохнула поглубже и продолжила: — напомнил мне о смерти. Знаешь, я никак не могла понять, почему… мне так плохо. После воскрешения, — Шепард замерла, и в этой неподвижности была странная, хрупкая статичность — будто она замерла, чтобы не рассыпаться. — А может, не хотела понимать… Всё от такого низкого, гадкого во мне… от мысли, что все про меня забыли после смерти и продолжили жить дальше. Меня это… удивляет. Ну, неужели? — усмехнулась она. — А чего я хотела-то? Так это и происходит. Масса людей умирает каждый день, а другие просто живут дальше. Это естественно. И мне было мерзко от своих непонятных хотелок. Что это? Жажда поклонения, что ли? Она опустила веки, и на пару секунд её лицо стало совершенно пустым, маской из белого мрамора с синевой усталости под глазами. Раскрыв глаза, она быстро посмотрела на Гарруса, и вновь уставилась на полотно брезента. — На самом деле я, наверно, хочу значить для кого-то так много, что моя смерть стала бы глубокой персональной трагедией. Не для мира, Совета или Альянса, а для кого-нибудь конкретного. И мне гадко от этого. Будто я жалкая, раз хочу много значить для кого-то. Вот так. Вот, о чём я думаю. Гаррус хотел было сказать, что его мир после её смерти рухнул до основания, лишив опор и фундамента, но оставил эту мысль при себе. Вместо этого он с трудом выдавил из себя, без какого-либо желания, пока одна его рука нервно и настойчиво принялась тереть другую: — Ты сказала, тебе стыдно за это. Мне тоже есть, чего стыдиться. Думаю о маме, папе, сестре… Думаю, что… хм. В глубине души я хотел бы, чтобы они всё знали. Были в курсе каждого нашего секретного задания. — немного помолчав, он добавил: — Всё, что я делаю, я делаю в том числе ради них. С самого начала службы на первой Нормандии. Чтобы они не думали, будто я взбесившийся кретин, слетевший с катушек под влиянием Спектра Шепард. Понимаешь? — Ты жаждешь одобрения от родных. И тебе от этого гадко. — Да. Будто это низко? Какое мне дело до их мнения? А вот… Шепард кивнула, слишком хорошо понимая, что это за ощущения. А потом вдруг приподнялась, будто озарённая гениальной мыслью, и повернулась к нему всем корпусом: — А почему мы вообще этого стесняемся? Что в этом такого? — энергично спросила она, смотря при этом куда-то мимо него, за боковое стекло и дальше. — Да, я хочу, чтобы меня любили так сильно, что жить без меня было тяжело. Да, ты хочешь, чтобы твои родные знали, какой ты на самом деле… хороший. — посмотрела она в глаза Гаррусу. — Ответственный. Были уверены в тебе. Почему мы этого стесняемся? — Я не знаю, Шепард. — Может, это естественная потребность любого развитого живого существа, в конце концов! Мы социальные. И зависим друг от друга, это продиктовано природой. Просто у нас это… нереализованное больное место. Да. Оно выглядит будто бы эгоистично. Ну и пускай, — пожала она плечами и вновь уставилась на лобовой иллюминатор, закинув на панели ногу на ногу. — Пускай, — согласился Гаррус, в очередной раз удивившись тому, как всё может просто. Они помолчали, вновь оглядывая брезент в абсолютной тишине, и произнесли почти одновременно: — Гаррус. — Шепард. И улыбнулись друг другу. — Давай теперь ты первая. — Ладно, — Шепард вновь начала теребить в пальцах драпировку рукава. — Раз уж мы признаёмся друг другу во всякой фигне. Я соскучилась по тебе за эти два дня. Сильно. Более одинокой я не чувствовала себя с момента, как очнулась на базе Цербера. — Почему… не сказала? Не зашла, — он помолчал, вглядываясь в её лицо. Шепард так сосредоточено отдалась прикосновениям к ткани, будто решала уравнение. Гаррус с удивлением обнаружил, что проделывает то же самое с собственным рукавом. Заставил свои пальцы немедленно прекратить и аккуратно, тихо поинтересовался: — что, хотела, чтобы я зашёл первый? — Нет, — с улыбкой ответила Шепард. — Нет… просто, — она пожала плечами. — Не знаю. Пыталась что-то понять. А почему… ты не зашёл? — Как обычно погряз в какой-то… В чём-то. Шепард присмотрелась к нему и поняла, что тему развивать он не планирует, поэтому спросила: — А что хотел сказать ты? — Что соскучился по тебе за эти два дня. — Правда? — Клянусь левой стороной лица — именно это я и хотел сказать. Они кивнули друг другу, и Шепард усмехнулась этому отточенному жесту; ещё бы руки пожали, в самом деле! Она вновь уставилась на лобовой иллюминатор, укрытый брезентом. Тишина в кабине Молота стала густой и упругой, и вдруг Шепард коротко, звонко засмеялась. — Что тебя так развеселило? — спросил он, когда её смех стих, сменившись сдавленным всхлипом. — Я что вспомнила! — она провела рукой по лицу, смахивая несуществующую слезу. — У меня на курсе, в академии, был один идиот. На полевых учениях. Ему нужно было швырнуть гранату вперёд, в условный окоп. А он размахнулся и каким-то образом швырнул её назад. Прямо в нашу группу. — Она снова закатила глаза, и плечи её затряслись от беззвучного смеха. — Я тогда никак не могла понять, как у него это получилось. Какой нужно обладать координацией, чтобы вот так, с толком, с чувством, метнуть гранату себе же за спину… Гаррус молчал, улыбнувшись. Он сам вспомнил похожего оболтуса на своих первых учениях на Палавене — молодого турианца, который умудрился подорвать учебными патронами собственный транспортник. Мысль о том, что глупость — межвидова и всеобща, на мгновение вызвала у него горькую усмешку. — Я получила ответ на этот вопрос. Как у него это получилось, — тихо произнесла она, продолжая посмеиваться. — Когда очнулась на операционном столе Цербера. — Ты, кстати, ни разу не рассказывала, как именно очнулась, — осторожно заметил он. — Да? — она пожала плечами, будто это и вовсе неважно. — Ничего особенного. Я была… совершенно дезориентирована. Меня должны были разбудить значительно позже, по плану. Но на базу напали, — она запнулась, и на её лице отразилось удивление. — На самом деле… я приходила в себя и до того, окончательного раза. Всё в тумане, обрывками. Но я помню… там была Миранда. Шепард закрыла глаза, погружаясь в воспоминание. — У меня очень сильно билось сердце. Прям… стучало где-то в висках и в горле. Было плохо. И очень больно. Везде, будто всё тело прошли током или разобрали на молекулы и собрали обратно кое-как. Я плохо видела, но по лицам людей вокруг — по их глазам, по тому, как они переглядывались, — я поняла, что что-то идёт не так. Не по плану. Миранда тогда что-то скомандовала — «срочно отключайте», кажется. Позже выяснилось, что это был саботаж. Какой-то сотрудник… хотел меня убить. Она открыла глаза, и в них мелькнула тёплая, нежная искорка. — Миранда тогда мне… понравилась. Она что-то вколола мне, и сердце стало успокаиваться, а мир — темнеть по краям, как будто я проваливалась обратно в очень глубокий колодец. Стало так страшно. И тогда она наклонилась ко мне совсем близко — я уже почти ничего не видела — и очень ровно, очень спокойно прошептала мне прямо в ухо: «Всё в порядке, коммандер. Всё хорошо. Спите». Шепард слабо усмехнулась. — И знаешь что? Я тогда не думала о незнакомых людях в форме, о нашивках Цербера на их халатах. Я подумала только: «Ну, раз эта девушка, которая так уверенно всё делает, говорит, что всё хорошо… Чего нервничать?» И позволила себе провалиться обратно. Она помолчала, глядя на свои руки. — А в следующий, последний раз, я проснулась уже от её голоса из динамиков. Всё тело дико ныло, мышцы… их просто сводило так беспорядочно, Гаррус… Я не могла понять — это шатает меня, или трясётся всё вокруг? Оказалось — станция тряслась от взрывов. Я лежала голая на какой-то койке, в совершенно пустой, белой комнате. А голос Миранды всё повторял: «На станцию напали, коммандер Шепард. Вам нужно взять себя в руки. Срочно. Срочно!» Шепард покачала головой. — Я пыталась встать, Гаррус… руки не слушались. Ноги были как ватные. Я поднялась и тут же рухнула на пол. Сколько раз я падала в те первые минуты… — она мягко усмехнулась. — Как только что родившийся телёнок. Совершенно беспомощная. А дроиды уже вскрывали дверь. И мне пришлось отбиваться от них биотикой, ползая голышом за этой дурацкой кушеткой. И тут она снова посмотрела на Гарруса, и её взгляд стал острым и озорным. — И знаешь, вот тогда-то я и поняла того идиота с гранатой! Потому что в тот день, за той кушеткой… Гаррус, куда я только не фигачила биотикой. Руки совсем не слушались. Иногда заряд вылетал прямо передо мной, иногда — куда-то вбок, в стену, вверх, назад… Хорошо хоть не в иллюминатор. Она замолчала. Улыбка медленно сползла с её губ, взгляд потух, став тяжёлым и далёким. — Ну и потом… Потом я узнала, что прошло два года. Что всё, что было до… было два года назад. Она резко оборвала себя, плотно сжала губы. Руки, лежавшие на коленях, вдруг исчезли — она засунула их в длинные рукава толстовки по самые пальцы. Улыбка, тень которой ещё секунду назад теплилась на лице Гарруса, растаяла без следа. В кабине Молота снова воцарилась тишина. — Что тебя поразило больше всего? — Что Альянс не разобрал завалы. Нормандия участвовала в битве за Цитадель, каждый член её команды — герой. Было странно… столкнуться с таким отношением. Думаю, там немало повлиял Советник Удина. Он порой тот ещё придурок. Она замолчала на мгновение, ловя другую мысль. — А, да! Поразило… что Совет не стал соблюдать мою рекомендацию, и Андерсона не назначили Советником вместо Удины. — Удиной легко управлять. Андерсоном — нет, — резюмировал Гаррус. — Да. Всё так. Молот окунулся в новую тишину, и Шепард сняла ноги с приборной панели. — Мы идиоты, — проговорила она. — Прости? — Мы с тобой. Или вообще все. Не знаю. Бремя живого существа? — она горько усмехнулась, качнув головой. — Мы ведь идиоты. Мы ждём наших желаний не от тех, от кого нужно. Шепард повернулась к нему, подмяв под себя ногу и посмотрела ему прямо в глаза. — Я вижу тебя. Вижу, какой ты есть, по-настоящему. Да, ты ждёшь признания и одобрения, принятия, — она сделала едва заметную паузу. — Вот она — я, Гаррус. Я принимаю тебя. Одобряю. Признаю. Понимаешь? Он помолчал немного, заглядывая в огненно-зелёный ураган узора её глаз. — Да, — выдохнул он. Не столько потому, что действительно, по-настоящему чувствовал это, сколько потому, что отчаянно хотел в это поверить. — Я прошла через огонь и смерть, — буркнула она, уже отвернувшись к лобовому иллюминатору, — а поняла всё только что. Благодаря этому… идиотскому брезенту. — Что поняла? — Что рядом со мной уже давно те, кто поистине предан. Кто не видит… себя без меня. Карин Чаквас. Джефф Моро. Лиара Т’Сони… Немного помолчав, Шепард нежно добавила: — Гаррус Вакариан. Глубоко вобрав в лёгкие воздух, она проговорила громче, почти торжественно: — Если мне нужно было пройти через все испытания и даже смерть, чтобы обрести самых верных и близких напарников, которые ринутся за мной куда угодно — главное, прихватить побольше гранат… Вопреки здравому смыслу… раз мне нужно было погибнуть, чтобы осознать важность таких союзников… Она резко мотнула головой, и медные пряди взметнулись в стороны. — Нет! Не союзников! Таких друзей!.. Тогда… значит, всё это было не зря. Так, Гаррус? Она обернулась к нему и Гаррус не заметил, как перестал дышать; только зачарованно смотрел на её собранную, агрессивную позу, словно готова содрать кожу живьём с любого, кто посмеет усомниться в ценности названных имён. — Так, — заворожённо ответил он. Гаррус не заметил, в какой момент ярость в её глазах сменилась чем-то иным. В глубине зелёных омутов зажглись озорные искорки, будто перед ним сидела не уставшая коммандер, а игривая, опасная девчушка по имени Джейн — всегда смертоносная, но в этот миг до безумия умилительная. — И ты, — повторила она уже шёпотом. Внезапно осознав себя в центре эмоционального урагана, Гаррус почувствовал неловкость, острую и всепоглощающую. Он прочистил горло, по новой, смутной традиции даже примерно не представляя, что хочет сказать. Но он точно хочет что-то сказать. Шепард вдруг в одно мгновение переместилась с пассажирского кресла на широкий подлокотник между ними и оказалась так близко, что напрочь лишила его не только дара речи, но и способности мыслить. Критическое расстояние. Он мог пересчитать каждую золотистую веснушку на переносице, каждую ресницу, отбрасывающую микроскопическую тень на кожу. Никакой музыки, никаких туманных намёков, никакого алкоголя, чтобы списать всё на его влияние. Только он, Гаррус Вакариан, бывший офицер СБЦ, отличный снайпер, пытающийся заставить свои лёгкие делать вдох и выдох, и она, Шепард, на расстоянии, которое стирало все понятия о личных границах. Сам хотел ясности. Сам просил однозначных намёков. Ну что, получил, боец. И что теперь с этим делать? Его взгляд притянулся к её глазам похлеще любого магнита. В тусклом свете они казались куда темнее, и вместе с тем зеленее обычного. Узор радужки — концентрические круги цвета охры и свежескошенной травы, будто взрыв, застывший в момент наивысшего напряжения, или спил древнего дерева. Шепард первой не выдержала и отвела взгляд. Гаррус неловко поёжился на сиденье, пытаясь найти позу, в которой его одежда перестала бы так очевидно давить на всё тело — стало тесно. Ощущение, что во всём этом есть что-то фундаментально неправильное, его не оставляло. Противоестественное? Она смотрела на его одежду — чёрный, облегающий костюм с белыми швами, мимолётно удивившись, что домашний костюм у Гарруса не синий. Разглядывала заклёпки на высоком вороте, зацепилась взглядом за болтающийся ремень безопасности. Что дальше сделать? Что сказать? Быстро решив, что думать — не её конёк, Шепард перешла к действию. Она наклонилась и упёрлась щекой в его здоровую, неповреждённую мандибулу. Сделала глубокий, шумный вдох и закрыла глаза. Визуальная составляющая исчезла, оставив место исключительно обострённым чувствам. Его кожа под её щекой оказалась шершавой, плотной, не имеющей в памяти никаких аналогов. Ласкового в ней — ни грамма, только суровая, рифлёная твердь, больше похожая на отполированную кору древнего дерева или дорогую, грубую кожу. Только жёсткость и грубость. Как это может нравиться? — пронеслось где-то на краю сознания. Но её собственная, нежная, бархатистая кожа прижималась к этой тверди, и в ответ всё внутри неё трепетало; сердце заколотилось в горле, дыхание сбилось. Кончиком носа, ведомый слепым желанием, Гаррус коснулся её щеки, провёл по скуле. Дыхание его стало рваным, бесконтрольным, горячим облачком на её коже. — Что мы делаем? — прошептала Шепард, и её тёплые слова коснулись его подбородка. Гаррус понял, что парализован. Шевельнись он — и хрупкая, невероятная реальность этого момента рассыплется, как мираж в пустыне. Он очнётся на холодном полу своего отсека в батареях, в плену одеял и горького понимания, что всё это было всего лишь сном. Такого не может быть. Не должно быть. И никогда не могло быть. — Нравимся друг другу… — хрипло выдавил он, напрочь забыв о контроле над субгармониками. Шепард, не открывая глаз, провела носом выше, к его виску, к полосе гладкой кожи у самого края пластины, вдыхая его запах. — Есть во всём этом что-то неправильное, да? — спросила она, и Гаррус тысячекратно с ней согласен. Неправильно. Не обусловлено естественным ходом вещей. Но когда она прикасалась к лицу и говорила так мягко, касаясь кожи, на все неправильности легко закрылись глаза. Гаррус обнаружил, что может шевелиться, и плавно поднял руку. — Останови меня, если… — не договорила она. Слова растворились в резком, взволнованном вздохе, когда его ладонь, огромная и осторожная, коснувшись её спины, легла между лопаток. Шепард всем телом непроизвольно подалась вперёд, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Гаррус притянул её ближе и прошептал в шею: — Неправильно?.. — низкий, вибрирующий шёпот прошёл по её позвоночнику электрическим разрядом, подняв целую россыпь мурашек. Ох, боже мой. — Останови меня, если не готов… — повторила она. Тепло его тела через тонкую ткань костюма обжигало. Его прикосновение к шее, к месту, где пульсировала жилка, сводило с ума. Контроль ускользал, растворяясь в нарастающем гуле в ушах. Запах. Запах Гарруса. Он казался знакомым до боли, будто из глубин детства, из той жизни, которой никогда не было, но должна была быть. Каждый вдох она пыталась сделать глубже, удержать в себе, впитать, сделать частью себя. — Останови меня, — в третий раз прошептала она, и Гаррус никогда не слышал, чтобы её голос звучал так тонко, так слабо, так беззащитно… Впервые его тело отозвалось на неё именно так: глухим гулом крови в ушах, напряжением в мышцах, внезапной тяжестью внизу живота. Физическое желание, голое и простое. Его ошеломила ясность: сейчас, в эту секунду, ничего больше не имеет значения. Его накрыло животной, всесокрушающей волной, и он, захлёбываясь, понял, что готов позволить ей унести себя куда угодно. — Чтоб я сдох, если остановлю тебя сейчас, — выпалил он. — Что ты… — она попыталась отстраниться, чтобы увидеть его лицо, но он притянул ещё ближе. — Хочу попробовать тебя на вкус, — срывающимся на середине голосом произнёс Гаррус. Глаза Шепард распахнулись, и она всё же отодвинулась: в этих зелёных глубинах, в расширившихся до бездны зрачках он разглядел не шок, не отвращение, а ясное, взаимное желание. — Ты хорошо подумал, офицер Вакариан? — попыталась прошептать она игриво, но голос изменил ей, став низким и хриплым. Иллюзии не было. Это не сон. И Гаррус, прочувствовав взаимность, осмелел до безрассудства и перехватил инициативу, обгоняя отступающие, трусливые мысли. Ладонь опустилась к её талии, надавила увереннее, полностью усаживая её на себя. Вторая рука поднялась к её шее. Большой палец прошёлся по выпирающей ключице — Гаррус с удовольствием следил за тем, как Шепард вздрагивает под его прикосновением. Пальцы нащупали ямочку между косточками, напряжённые сухожилия. Такая тонкая… такая хрупкая… рука поползла выше, и подушечка большого пальца ощутила бешеную, частую дробь сонной артерии. Это нежное, почти невесомое прикосновение — он так боялся поранить! — вызвало новый взрыв мурашек. Шепард слегка выгнулась навстречу, закрыла глаза и резко вдохнула. Боже, боже, боже, боже… И они, повинуясь одному невысказанному сигналу, одновременно потянулись друг к другу. Вопрос о том, как поцеловать его, снова всплыл в её сознании, но ровно на одну секунду: Шепард коснулась его языком, выбивая лишние вопросы из головы ловким апперкотом. Тёплый, влажный, сначала чрезмерно осторожный — кончик языка обогнул правую верхнюю пластину, и — более настойчиво — приблизился ко второй, настырно облизывая и будто не нарочно цепляя щёлку, за которой прятался язык. Гаррус был поровну сконфужен и упоён. Понимание пришло внезапно, как и её смелость, — и было безоговорочным; границы вселенной внутри него чуть расширились, приняв новую, невероятную истину. Он никогда не смотрел на неё как на женщину в сексуальном плане. Но, Духи, если бы она была турианкой… Он рискнул бы ещё на Новерии, в тесной кабине Мако, когда она прижалась к нему вплотную, дрожа от холода, и пробормотала: «Какой вы тёплый, офицер Вакариан. Приказываю быть личным обогревателем» А он тогда лишь шутливо ответил: «Слушаюсь, коммандер» И всё всегда сводилось к шутке. Тогда к ним подсела Тали, удивлённо заметив, что его тепло и правда чувствуется сквозь броню. До этого момента, до мгновения здесь и сейчас он не видел в ней сексуального объекта. А если бы видел… Духи, да она была абсолютным идеалом. Во всём. Сила, ум, преданность, это едкое чувство юмора, эта ярость в бою и запредельная нежность и к своим, и к чужим… Всё неважно. Как она сама сказала? Вопреки здравому смыслу. Если ты нашёл того, с кем готов прыгнуть в ад, не должно быть предрассудков из-за невозможности впиться в губы как в рекламе дешёвой зубной пасты на Омеге. — Гаррус… — шёпот вернул его из лабиринта мыслей. Запустив пальцы в её огненные волосы, Гаррус крепко сжал пряди в кулаке и ответил: провёл кончиком своего языка по её нижней губе, поражаясь мягкостью, и тут же столкнулся с её влажным, напористым языком. В момент сплетения сознание взорвалось, расширилось до немыслимых границ и окончательно испарилось, уступив место чистому огню. Он крепче сжал её талию, приподнял — она оказалась такой лёгкой! — и, не размыкая этого влажного, пьянящего поцелуя, нажал левой рукой на кнопку спинки своего кресла. С тихим шипением оно откинулось почти в горизонтальное положение. Духи, как же она мягкая… — успел подумать он, притягивая её к себе всем телом. В паху загудело, волна смущения могла бы его накрыть, но было плевать. Абсолютно. Когда вот она — вся в его руках, нежная, податливая, задыхающаяся в этом поцелуе. Это точно происходит? Его руки сами по себе поползли под толстовку, нащупали горячую, гладкую кожу её спины, рёбра, впадину на пояснице. Шепард приподнялась, помогая ему, и в следующее мгновение толстовка взметнулась в воздух, взвив её волосы огненной волной. Это точно…? Гаррус поймал себя на дикой, невероятной мысли: он и представить не мог, что его может так безумно возбуждать представитель другого вида. Сильнее, чем когда-либо его возбуждал свой собственный. Но дело было не в виде. Просто это она. Шепард. Его коммандер. Его друг. Его… всё. Он прижал её к себе с силой, граничащей с болью, впиваясь пластинами в нежную кожу. Шепард не сопротивлялась, наоборот, её пальцы впились в его плечи, притягивая ещё ближе. Ей отчаянно хотелось этих грубых, мужских прикосновений. Хотелось чувствовать себя желанной, а не необходимой. Защищённой, а не ответственной за всех. С кем, как не с Гаррусом, она могла позволить себе и то, и другое? Они целовались — вернее сказать, облизывались — умудрившись каким-то чудом уместиться в полулежачем положении на пассажирском сиденье Молота. Когда их рты на мгновение размыкались, Гаррус зарывался лицом в её шею, в волосы, делая глубокие, хаотичные вдохи, всё глубже проваливаясь в пучину бессознательного. Шепард изучала руками его широкие плечи, жёсткие пластины на предплечьях, невероятный жар, исходящий от него; Гаррус постепенно смелел: «поцелуи» спускались к подбородку, к той злополучной ключице, к которой он, оказывается, так жаждал прикоснуться. И когда кончик его языка провёл по косточке, Шепард издала приглушённый, сдавленный стон, от которого всё внутри перевернулось и рухнуло. И тогда родилась одна ясная, всепоглощающая мысль: он хотел, чтобы она издавала этот звук снова. И снова. Всегда. Потому что в этом звуке было абсолютное совершенство. # Утро запомнилось ей навсегда. Лёжа на спине на разложенном сиденье, она почти не открывала глаз — только когда он прекращал целовать её шею и плечи, чтобы просто смотреть на её разгорячённое, расслабленное лицо, прекрасное в своей неприкрытой уязвимости. Тогда она приоткрывала веки на узкую щель, обвивала его шею руками и тянула к себе снова для нового, долгого поцелуя. Весь мир пришёл в движение, завертелся, изменяя орбиту. Жар разгорался внизу живота, тяжёлый и настойчивый. Шепард ощущала себя невесомой. Желанной. Впервые с момента воскрешения — живой женщиной в самом простом и самом приземлённом значении этого слова. Она не чувствовала под собой кожзама сиденья, не слышала тиканья приборов, не ощущала запаха бронетранспортёра. Только запах Гарруса. Только его присутствие и желание. Она запомнила, как невероятно было уснуть в горячих, неудобных, но таких безопасных объятиях и выныривать из дрёмы от прикосновения грубой, шершавой, но в то же время бесконечно нежной ладони к щеке. Он гладил её с ювелирной осторожностью, смотрел, не в силах оторваться, пока сон медленно и неумолимо не затягивал и его самого. А ещё, конечно, она хорошо запомнила пробуждение из-за неприятного, скрипучего, хриплого звука дыхания. Она открыла глаза в полумгле кабины и сначала ничего не поняла. Потом осознала: дышит она с трудом. Каждый вдох давался с усилием, со свистом входя в слишком узкое, сжатое горло. Паника мгновенно скользнула под кожу. Шепард повернула голову и увидела его. Гаррус спал, лёжа на боку, и из его горла вырывались те самые скрипучие, хриплые звуки. Гаррус задыхался.