XXV Гравитация

Дни выдались прекрасными, но не очень-то спокойными. Они пронеслись, как заряд, взвинчивая события в неугомонный круговорот. Каким способом в Поле Обломков Тартара вообще удалось поднять Нормандию в воздух осталось загадкой. Корабль был похож на тяжелораненого зверя, который, истекая кровью, упрямо тащился к дому. Стоило им выпрыгнуть из ретранслятора в туманность Омеги, определиться с маршрутом и запустить ССдвигатели, как судно чихнуло, и показательно замерло. Генераторы эффекта массы работали на пятнадцать процентов от нормы, выдавая хриплое, нестабильное бурчание. Каждое включение двигателя грозило окончательным коллапсом. Базовые системы стали насмешкой. Пришлось вручную, через аварийные коммутаторы, заставлять говорить навигационные сенсоры, которые видели лишь сплошную белую пелену помех вокруг себя. Жизнеобеспечение функционировало пятнами: в столовой внезапно становилось душно и тепло, грузовой отсек вдруг заполнялся морозным сквозняком и едким запахом гари от сгоревшей проводки. Искусственная гравитация капризничала, создавая на разных палубах то лёгкую невесомость, то тяжёлую, давящую силу. По ночам, в редкие часы тишины, когда затихал шум аварийных генераторов, слышалось тихое, но неумолимое поскрипывание — корпус, лишённый целостного каркаса, медленно гулял на стыках, напоминая о своих переломанных рёбрах. Работа не прекращалась ни на секунду. Экипаж разбился на смены, часть из них занималась тщательной проверкой судна на наличие скрытых систем слежения, другие отдались исключительно ремонту. Извечно собранная и мнимая Гольдштейн и вовсе напялила налобный фонарик, невозмутимо ведя плечами в ответ на насмешливые взгляды товарищей. После того, как Нормандия дважды чихнула вновь, лишив освещения три палубы из пяти, фонарики были уже на всех техниках. Ведущие инженеры и вовсе почти не спали. На столе в столовой, наложенные друг на друга, развалились схемы повреждений, отмеченные густым, тревожным красным. Среди всеобщей суеты, под занавес первого изматывающего дня, Миранда и Джейкоб нашли Шепард. Их заявление было кратким и ясным: они всецело поддерживают решение коммандера уйти от Призрака и последуют за ней. Для Шепард эти слова стали каплей облегчения, пусть позже Гаррус и подпортил впечатление своим пессимистичным советом не верить им обоим… Таким образом, в первый день после Омеги-4, Цербер лишился Шепард, прототипа стелс-фрегата, СУЗИ и двух своих отличных оперативников. В безумии сломанных систем, в неразберихе окружающего гама, проснувшись после одиннадцати часов сна, Гаррус понял, что кошмары не пришли даже в форме далёкого отголоска; просто не явились, как не явился и привычный зубной скрежет — Вакариан проснулся от тишины, пока рядом теплела её спина, прижатая к боку. Он проснулся от того, что выспался! Это было так же странно и неожиданно, как если бы он проснулся на потолке и пялился с него на пол. Признаться, этот потолок ему чрезвычайно нравился. Нежно обняв Шепард — комочек покоя в эпицентре хаоса — Гаррус хотел было ласково, едва касаясь, провести по её плечу пальцами, так, чтобы не разбудить, как вдруг она поплыла в его руках куда-то в сторону, отрываясь от матраса всем телом, и Гаррус только и успел, что схватить её за руку, и сам ухватился другой рукой за изголовье, а ногой — за борт кровати. Мгновенно проснувшись, Шепард вцепилась в его кисть. — Какого… Джокер! Нам уже совсем жопа, или ещё нет?! — Э-ээ… — раздался голос Джокера в интеркоме. — Как сказать. Ты там тоже летаешь? — Да! — А на грузовом всё нормально, представляешь… — проговорил он, явно озадаченный потерей гравитации. — А, нет. Они тоже полетели. Сейчас разберёмся. Наверно. Может быть. Шепард вмиг погасила всю ярость, встретившись взглядом с Гаррусом. Она зависла в пространстве, ноги уже где-то у потолка, рука в руке. Её тело было изогнуто в изящной, невозможной арке, будто её вытянул в танце невидимый хореограф. Вокруг медленно, словно танцуя, поплыли мелкие предметы: датапад, забытая на тумбочке зелёная заколка, шлем N7 со стола тихо стукнулся о стенд с кораблями, букет сухостоя, книги… — Привет, — улыбнулась она. — Привет, — улыбнулся Гаррус. — О чём думаешь? — невозмутимо спросила она. — Думаю, что у тебя волшебно развиваются волосы, Шепард… Волна огня, отросшая до поясницы, теперь разошлась в стороны и шла словно водная гладь на фоне иллюминатора в потолке. Они струились, как живое пламя в замедленной съёмке, колыхались от малейшего движения воздуха и каждый волосок, казалось, светился изнутри, окружённый едва уловимым сиянием частиц пыли, теперь пляшущих в воздухе. — А о чём думаешь ты? — О том, что в столовой наверняка разлетелись все мои конфеты… — глянув на себя, она поджала губы. — И о том, что как-то неловко висеть тут голышом. — О, нет, — проговорил Гаррус. — Это — особенно прекрасно. — Гаррус… — она смущённо отвела взгляд, и тут же снова вперилась им в него, острым и огненным. Голос стал тише, интимнее. — Ты когда-нибудь занимался сексом в невесомости? — Никогда. — И я… — она прикусила губу. Гаррус отпустил изголовье, и Шепард мягко притянула его в свои объятия. В метре над кроватью они встретились медленным поцелуем и обвили друг друга руками. — Если Нормандия резко дёрнется — нам очень не поздоровится… — прошептал он ей в губы. — О, что это… остатки проклятой рациональности в твоём голосе, — усмехнулась Шепард. — Будем надеяться, моя биотика успеет нас спасти. Ничто им не помешало. # — Щиты, — хрипел Джокер за чашкой кофе в столовой, втирая пальцами виски. — Хотя бы на тридцать процентов. Чтобы космический мусор не превратил нас в решето по дороге, — жаловался он Гаррусу. — Двигатели отвечают, но манёвренность… поворот на двадцать градусов занимает минуту. Мы — слепой, хромой великан. — Давайте позовём Альянс, — предложил Гаррус. — Не-не-не. Нафиг, — отрезал Джокер. — Перехватят наш сигнал, и прилетит какой-нибудь крейсер Цербера. Я им что сделаю? Скажу подождите, пожалуйста, ребят. Минут десять хотя бы. Сейчас мы развернёмся, чтобы наши пушки смотрели чётко на вас… спасибо. Сами доберёмся. — Джефф прав, — вклинилась СУЗИ. — Пока мы способны использовать стелс, грамотнее будет оставаться в тени. Гаррус, соглашаясь, мысленно возвращался к тому, как Шепард, краснея, шептала ему накануне: «Мне нравится, когда ты полностью контролируешь меня». Парадокс сводил с ума: величайший солдат Альянса, несущий ответственность за судьбы, регулярно, снова и снова, добровольно складывала полномочия в его руках, отдавая ему всю себя. И его мир, выстроенный на чётких принципах командования и подчинения, только недавно примирившийся с мыслью, что их вообще могут связывать неуставные отношения, опять грозно трещал по швам. Духи, какая же она. Какая безрассудно, божественно отдающаяся. После всех встрясок Нормандии даже СУЗИ стала звучать иначе — голосовые модули зазвучали приглушённо, с вкраплением лёгкого механического шипения, которого отродясь не было в человекоподобных интонациях ИИ, а ответы на запросы занимали на секунду-другую дольше. Каждая привычная система корабля требовала постоянного присмотра. «Дотянуть до Солнечной системы» — фраза-молитва всего экипажа. Они пробирались сквозь космос с древними, непривычными скоростями, сдерживая искалеченную машину. Каждый час полёта ощущался маленькой, чрезвычайно медленной победой; каждый внезапный всплеск на сканерах — поводом для тихой паники. Для достойного противостояния остались только дроны и самонаводящийся ракеты, самонаведение которых было под большим вопросом, на который ответа узнавать вовсе не хочется. Латали, чинили, перезапускали, суетились, и всё это время Нормандия упрямо тянула их к спасительной верфи. Кипящая повседневность Гарруса теперь была пронизана Шепард от и до. Не только в капитанской каюте по ночам, но и в ангаре, где её смех смешивался со скрежетом инструментов и громких работ, на тренировках, где её сосредоточенность отвлекала от задач с непростительной, сладкой лёгкостью. В столовой, где она бесстыдно садилась рядом и общалась с ребятами, как ни в чём не бывало, отчего груз с их плеч заметно спадал, а тревога — уходила. В перерывах между дел они стали заниматься, и Шепард впитывала его знания — по механике, по баллистике — с жадностью, от которой у него сжималось что-то в груди. Со временем он начал замечать грызущую острую тоску, стоило им разлучиться. Навязчивое желание ловить её взгляд, быть рядом, просто проверяя, на месте ли его гравитационный центр, не давало покоя. Это уже слабо походило на простую привязанность — она переформировалась в потребность. Ощущение поддержки, неожиданно крепкой опоры, которую Гаррус не испытывал с давних лет — если она вообще когда-то полноценно присутствовала в его жизни — только укрепляла патологическую одержимость. Даже когда отсутствие сил грозило отправить его в беспамятство, он находил минутку на предсонное любование её лицом. Красивая… Добровольно грел её ледяные ноги, съёживался внутри, когда Шепард с обыденной безмятежностью целовала его в надбровные пластины. Он по привычке долго осознавал, что его влюблённость действительно возымела физическое проявление в жизни, и это, помимо прочего, взвинчивало нервы. Шепард, погружённая в планы и подготовку к грядущей встрече с Хакетом и Советом, ловила себя на мысли, что засыпает и просыпается с непривычным чувством лёгкости. Как будто кто-то горячий и жутко надёжный снял с её плеч невидимый давящий груз. Ей нравилось тихое, немудрёное удовольствие: чувствовать на себе тяжёлый, тёплый и абсолютно бесстыдный взгляд. Нравилось, как низкая, рокочущая двухтональность наполняла каюту спокойной уверенностью, и в этой безопасности рождалось иное, совсем непривычное для неё, животворящее желание не простой близости, а полного слияния, способного стереть все мыслимые границы. С каждым днём их осторожность сменялась звериной непосредственностью. Они искали — и находили — любую возможность уединиться, каждую свободную минуту уделяли друг другу, позабыв обо всём на свете. Так, однажды утром, Шепард превратила утренний приём пищи в настоящую диверсию. Острые и наглые взгляды, говорящие куда больше слов, упорно будили в Гаррусе только что усмирённую бурю, а финальным аккордом и вовсе стала её рука под столом — дерзкое, плавное и крепкое движение по внутренней стороне бедра. Они посмотрели друг на друга, и в огромных, чёрных зрачках читалось одно и то же: «Сейчас же». Ещё до того как лифт тронулся, Гаррус накрыл её собой, врезаясь языком в губы, в шею, в ключицу. Ответный смешок Шепард превратился в стон, когда его рука скользнула между её ног поверх тонкой ткани штанов, сжимая и надавливая. — Гаррус… лифт… — попыталась выдохнуть она, уже расстёгивая крепежи на его брюках. — Сузи разберётся, — рвано прохрипел он в ответ, и слепо нажал на кнопку СТОП. Другой рукой, не тратя времени на сложные манёвры, он лишь резко приспустил её штаны вместе с бельём, и развернул к себе спиной. Это было тесно, неудобно и совершенно безумно. Просачиваясь сквозь слои спутанной одежды, ощущая жаркую влажность её кожи, Гаррус погрузился в неё, и Шепард сладко простонала, упираясь лбом в стену. Она подалась навстречу, изгибаясь, пока её ноги, стеснённые спущенной до колен тканью, судорожно дрожали. Хаос. Его язык пожирал её шею и плечо, оставляя влажные, горячие следы. Руки, грубые и требовательные, втиснулись под футболку, сжимая грудь, щипля соски до боли, которая тут же растворялась в волнах наслаждения. Он рычал ей в ухо что-то хриплое, нечленораздельное, и каждый толчок вдавливал её в холодный металл стены. Пытаясь сдержать стоны, Шепард кусала губу, и Гаррус, словно угадывая, чувствуя, прикрыл её рот своей рукой. Звуки, глухие и отчаянные, потонули в его ладони. Не замедляя яростного ритма, пальцы соскользнули с груди вниз, в пространство между бёдер, нашли место, где член входил и выходил из её плоти, коснулся раздвинутых, скользких губ. От этого двойного ощущения — быть внутри и чувствовать это снаружи — он окончательно озверел. Быстро поднял пальцы выше, к её клитору, набухшему, как ягода. Точные, быстрые, круговые движения, ещё и ещё — и Шепард взорвалась. Её тело выгнулось в немой судороге, вскрик потонул в ладони. Когда всё её нутро, тёплое и такое влажное, сжало его в тиски сокрушительного спазма со всех сторон, Гаррус, срываясь в рычание, кончил вслед за ней, заполняя её долгими, горячими толчками. Голова закружилась, и Гаррус всем телом упёрся в неё, сильнее вжимая в стену. Уткнулся лбом в шею и пытался вернуть себе контроль над дыханием. Сквозь рёв крови начали проступать какие-то звуки… Где-то вдали, внизу, СУЗИ вежливо объясняла экипажу, что лифт не работает по причине обновления программного обеспечения. Он усмехнулся и почувствовал, как подрагивают плечи Шепард. Сначала немного, затем сильнее, и ещё, и ещё, в конце концов они оба откровенно смеялись. Отсмеявшись, он произнёс без какой-либо интонации, прерываясь на тяжёлые вздохи: — Шепард… зачем ты меня провоцируешь… — Хочешь секрет? — Разумеется. Шепард чуть сдвинулась вбок, и член выскользнул из неё. Гаррус отступил на шаг, застёгиваясь. Она шустро натянула на себя одежду и посмотрела Гаррусу в глаза. — Меня так… хм… задолбало это всё. Эти брифинги. Совещания. Какие-то там… тактические решения. Мне бы хотелось, чтобы иногда… ты вырывал меня из этого вот… таким образом. Понимаешь? — Возможно, — низко проговорил Гаррус, вслушиваясь в каждое слово. — Было бы прекрасно, если бы мне не пришлось провоцировать тебя для этого. — Ты говоришь, будто я имею право выдёргивать тебя из рабочих процессов… — Именно. Чтобы напоминал, что у меня есть право быть не только коммандером, — произнесла она, глянув куда-то в пол. — Что иногда я могу быть… просто твоей, — вновь посмотрев на него, Шепард мягко улыбнулась. — И что ты — единственный, кто может мне это право дать, просто… забрав его. Потому что иначе я никогда не позволю себе выйти из роли. Ты услышал меня? Осмысливая сказанное, Гаррус замер. Разглядывая её веснушки и чуть одурманенные близостью глаза, он отчётливо увидел за словами многотонный груз её задачи, способный ненадолго слететь с каждого плеча парочкой простых, воистину желанных действий. Это он может. О, это он очень даже может. — Понял. Ты только напоминай мне почаще, — наконец сказал он, и добавил, понизив голос до рокота, от которого по позвонкам бежали разряды, — а знаешь, что ещё я понял? Что когда ты повёрнута ко мне спиной, и я вижу эту совершенную… — Гаррус… — Идеальную окружность… — Ну хватит… — …не могу понять, чего мне хочется больше: входить в тебя до потери памяти или заживо сожрать. Каждый раз эта проклятая дилемма. Шепард вдруг покраснела и резко обернулась к панели, нетерпеливо тыкая на кнопку первой палубы. — Сначала нужно снять со стопа, — подсказал Гаррус. # На шестой день они вынырнули из ретранслятора Соль, и прибыли на станцию Гагарин. Нормандия, наконец, добралась до необходимой верфи. Станция, с любовью взлелеянная посреди ледяного ничто, предстала странным, почти наивным жестом человечества. Огромную главную площадь укрывал гигантский купольный иллюминатор. Кругом кипела жизнь, чужая и притягательная: настоящие деревья с почвой и листьями, запах влажной земли и зелени. Вся зона — как упрямое, трогательное напоминание о любимой планете, которое люди таскали с собой по всей галактике. Над верхушками кружилась пара настоящих, живых птиц. Совершенно чуждая Гаррусу изящность, без острых углов и резкости турианской архитектуры, с её брутальным функционализмом и чеканной геометрией. Здесь линии были мягкими, обтекаемыми, цвета — приглушёнными, тёплыми, а свет не резал глаза, а обволакивал, как дымка. Минимализм здесь был не безвкусицей общественных помещений Цитадели или суровым аскетизмом Палавена, а чем-то уютным, почти интимным. Он чувствовал это кожей: отсутствие гулкого эха в металлических переходах, приглушённый шелест подошв о какое-то упругое, живое покрытие пола. Нечто домашнее, ласковое, что с любовью затягивает тебя в свои объятия, как встречает родная кровать после долгого путешествия. Этот непонятный уют — свойственный людям и, в частности, самой Шепард — витал в самом воздухе. Он ощущал его в каждом жесте спешащих по делам людей, в скоплении маленьких кафе с их крошечными столиками и ароматами. Уютно. Присутствие Гарруса привлекало немало внимания. Здесь, в родной системе человечества, турианцы были экзотикой. Пока они шли в кабинет Адмирала Хакета, Шепард шепнула, улыбнувшись: — Понять не могу, все взгляды прикованы к тебе или ко мне? Если к тебе, то я даже немного ревную. Чрезвычайно собранный и серьёзный Хакет; Андерсон — в чьих глазах застыла гордость и тревога; мрачный Удина, сперва не очень-то довольный необходимостью покинуть Цитадель и прибыть сюда, но впоследствии мрачность его отражалась на лице только из-за доклада коммандера. Шепард резала фактами: уничтожена база Коллекционеров, которая по итогу оказалась верфью для создания Жнецов; данных много, и в расшифровке потребуется помощь лучших и проверенных умов; Цербер, запустивший свои лапы во многие структуры Альянса, ни в коем случае не должен узнать даже жалкого обрывка этой информации, поэтому Шепард пока озадачена безопасностью и не готова их предоставить до совещания с Советом Систем. Цербер в лице Призрака представляет огромную угрозу — сам Призрак, вероятнее всего находится под влиянием врага, а его одержимость властью и технологиями вышла за грани разумного. Итогом встречи стало её требование: начать полномасштабную слежку за Цербером, его активами, кораблями, финансами. Санкционировать тайные операции по саботажу. — Человек с его ресурсами, фанатизмом и, вероятно, подверженный влиянию Жнецов, с минуты на минуту может стать опаснее любой внешней угрозы, — сказала она в завершении совещания. — Его нужно остановить до того, как он откроет дверь, которую мы только что закрыли. Затем последовало дистанционное совещание с Советом, и Гаррус оказался не у дел, в компании Миранды и Мордина в небольшой кофейне. Профессор не мог перестать бросаться от восторга к ужасу, пока Гаррус изо всех сил пытался не обращать внимание на массу взглядов, прикованных к нему и саларианцу. — Превосходно! И кошмар! Языки десятков видов, стёртых с лица галактики! — быстро тараторил профессор, наливая себе второй кофе. Миранда размеренно отрезала по кусочку шоколадного тортика вилкой и лениво отправляла их в рот. Для Гарруса на станции нашлись только осточертевшие снеки из автомата, упаковку которых он зачем-то купил, и теперь вертел в руках, не желая даже нюхать. — Языки — дериват протеанского, переплетённого с филологией инусаннон и видов, о которых мы даже не знаем! Всё это — симбиоз с квантовым шифром Жнецов. Все, кого они поглощали. А ведь это даже не язык, Гаррус! — обернулся профессор к турианцу. — Отражение… способа обработки информации. Превосходная задача! Расшифровка займёт годы! Ужасно. — Шепард знает об этом? — спросила Миранда. — Само собой! По окончанию совещания Шепард вышла хмурая и чрезвычайно злая — её острые черты лица стали ещё острее и строже. Она направилась к докам, где половину часа прощалась с Самарой — юстициар закончила свою миссию и теперь отправлялась на Цитадель. Остальная команда осталась с Шепард. Ночь они провели в выделенном Хакетом блоке своего дредноута, и вся команда наконец-то смогла выспаться без страха улететь к потолку. Притихшая, Шепард лежала, уткнувшись лбом в его плечо, а Гаррус медленно водил пальцами по её виску. — На него выделили номинальное количество сил, но ничего серьёзного, — бесцветно проговорила она. — Совет не видит в Цербере угрозу? — Они сочли мои опасения излишними. Видимо, им нужно, чтобы он перешёл к действию, чтобы начать хоть что-то делать. А может, у них недостаточно информации про его силы. У меня, так-то, тоже только догадки. Полагаю, мы видели от силы четверть. И это уже слишком много. — Из-за этого ты злилась? — Я… очень устала. С ними со всеми говорить. Лучше две недели на ЛБС, Гаррус, чем с ними говорить. — Знаю, — тихо ответил он, притягивая её ближе. Шепард хмуро молчала, и тревожные мысли вихрем кружились вокруг неё, почти осязаемые. — Хочешь, расскажу тебе сказку? — Серьёзно? — она вымученно улыбнулась. — Давай. Прочистив горло, Гаррус начал: — Жил-был на Палавене юный турианец из добропорядочной семьи, — в его голосе появились тёплые, насмешливые нотки. — И была у него, само собой, соседка по кварталу. Девица из рода, стоявшего в иерархии на семь ступеней выше его собственного. Что, разумеется, делало её в его глазах существом почти божественным. И вздумалось ему завоевать её благосклонность. Но не скучными цветами или стихами, а подвигом. Настоящим. Он решил подарить ей… звезду. Шепард тихо фыркнула в его плечо. — Именно, — усмехнулся Гаррус, не прекращая разглаживать прядь за прядью. — Не метафору, Шепард, а самую натуральную, физическую звёздочку. Благо, эпоха космических полётов позволяла. Денег на личный шаттл у него, разумеется, не было. Так что его подвиг начался с работы. Он три недели мыл двигатели на грузовом челноке, летавшем к астероидным полям системы, лишь бы урвать место в техническом отсеке. Шестнадцатилетний балбес в скафандре на два размера больше, с ведром и скребком, летящий за три пересадки к поясу астероидов, потому что там, по его данным, вращалась маленькая, но очень красивая углеродная звёздочка — целый алмазный астероид размером с его жилище. — Ого… и что, он её нашёл? — пробормотала Шепард. — Нашёл. Потратил на поиски все выходные и все сбережения. Пристыковался к этому алмазу, прицепил к нему скромный двигатель на гидразине, купленный… э-э… без гарантии, и отправил сокровище в долгий путь к Палавену, рассчитав траекторию так, чтобы оно сияло прямо над её домом в день её рождения. А сам, довольный, за дополнительную уборку, вернулся домой. Его рука медленно соскользнула с её волос на плечо, рисуя широкие, успокаивающие круги. — И что же? — лениво шепнула она. — Что-то мне подсказывает, что эта сказка не кончится тем, что они жили долго и счастливо… — Ну, кто-нибудь из них наверняка… Итак. Через месяц, в день рождения, он, нарядившись в лучшие свои одежды, пришёл к её дому. Смотрит вверх, где должна лететь звезда — а там… пусто. Только обычные спутники болтаются на небосводе. Оказалось, его звезду, этот алмаз, через два дня после запуска благополучно перехватила и конфисковала служба орбитальной безопасности Палавена как незаконно запущенный и невнесённый в реестры космический мусор, создающий угрозу судоходству. — Господи! Гаррус! — Шепард вздохнула со смешком, уткнувшись лицом в его руку, а потом подняла на него взгляд — уже без единой тревоги, полный чистого веселья. — И что же юный герой? — Он стоял, смотрел на пустое небо, а потом просто пошёл к её порогу. И сказал, когда она вышла: «Я хотел подарить тебе звезду. Но её конфисковали за нарушение правил космического движения». — Шепард опять рассмеялась. — «Так что вместо этого… я могу предложить тебе свою глупость в качестве вечной истории. И свою верность. Если захочешь». — Что же она ответила? — Она ответила, что ей совсем не импонируют юноши, которые к шестнадцати годам не удосужились разобраться с законами собственной планеты… — Боже мой, — она снова захихикала, спрятав лицо в ладонях. — Это самая турианская сказка из всех, что я когда-либо слышала. Это прям… реально ваша сказка? Гаррус улыбнулся. — Нет, я только что её выдумал. А с воображением у меня так себе… Шепард захохотала, напрочь позабыв о том, что что-то её вообще злило. # Стоило вернуться на Нормандию и отправиться в путь, как началась атака: тихая, цифровая и изнурительная. Вирусы, попытки взлома, навязчивые пинги к скрытым портам. Атака длилась больше восьми часов, волнами, с нарастающей изощренностью. — Массированная кибератака отражена, — раздался голос СУЗИ в столовой, и Шепард, опустив вилку с лазаньей, выдохнула. — Интенсивность и целеустремлённость сигналов указывают на координированные действия Цербера. — Как они нашли нас? — немедленно спросила Шепард. — Анализ паттернов атаки позволяет сделать два вывода. Первый: атака была не поисковой, а адресной. Они знали наш приблизительный сектор. Второй: интенсивность сканирующих импульсов была аномально высокой и нацелена на выявление микрофлуктуаций, характерных для систем маскировки. Вероятность наличия на корпусе или в системах корабля пассивного маячка слежения, не обнаруживаемого стандартными сканерами, возросла до 87%. — Твою мать… — прошептала Шепард. — Нам необходимо повторно провести полную, физическую инспекцию корпуса и критических систем. — Снаружи тоже? — Так точно. — Гаррус, — подняла на него взгляд Шепард. — Предлагаю тебе обрадовать Касуми и Легиона перспективой полазать по корпусу. Возьми их и столько техников, сколько нужно. Займётесь? — Конечно, Шепард. Мы с Касуми могли бы выбраться наружу, а Легион с ребятами поискать внутри. Да, ничего сложного. — Спасибо. К концу дня они нашли четыре маячка, из которых активным был только один. И атаки прекратились. А на восьмой день Цербер показательно-демонстративно уничтожил корабль контрабандиста Теллона вместе с саларианцем, что перевозил их маленький отряд на Омегу для саботажа их действий. — Ожидаемо… — процедил Заид, нарушив тишину в столовой. Он хмуро размешивал сахар в чашке, Шепард протирала уставшие глаза. — Как вернулись из Тартара, я ему сразу сказал на время залечь. Видимо не успел. — Призрак сорвался с цепи, — буркнула Шепард. — С такой тенденцией недалёк день, когда он начнёт свой крестовый поход. Надо связаться со всеми, с кем мы контактировали последнее время. Пусть будут на стороже. В тот же вечер Шепард и Гаррус тренировались в грузовом отсеке, выбивая друг из друга все плохие мысли. Гаррус, как всегда, делал скидку на её вес, на разницу в силе, играючи блокируя удары и мягко отправляя её в партер. Но в тот раз, окинув взглядом пустую, погружённую в полумрак палубу, он внезапно перестал поддаваться. Следующий её выпад он парировал не отводящей блокировкой, а жёстким встречным движением, используя её же импульс, чтобы опрокинуть на маты. Шепард шлёпнулась на спину, от неожиданности фыркнув. — Эй, что это было? — она приподнялась на локтях, брови поползли вверх. В ответ — лишь короткая, почти невежливая усмешка. Он дал ей подняться. Следующая атака была ещё жёстче, ещё безжалостнее. Он перестал отрабатывать приёмы. Он её подавлял. Использовал массу, длину конечностей, чисто турианскую тактику физического доминирования. Валил её раз, другой, и с каждый разом что-то внутри него затягивалось туже, а в её глазах вместо раздражения вспыхивал азарт и вызов. — Да ладно, Вакариан, серьёзно? — она вытерла ладонью подбородок, вновь поднимаясь с матов. — Ты бы ещё муху побил. В ответ он снова пошёл в наступление. И когда она в очередной раз оказалась на матах, он не удержался. Рухнул сверху, зажав её запястья над головой. Второй рукой придержал её за подбородок. Они секунду мерялись дыханием — его тяжёлое, с хрипом; её — частое, сбившееся. А потом он наклонился и облизнул её губы. — Гаррус, — хрипло прошептала Шепард. — Нас увидят. Он проигнорировал. Повторил медленнее, смакуя. И почувствовал, как её тело под ним ответило мелкой дрожью, резким вздохом и тем, как её губы сами приоткрылись, чтобы впустить его язык. Он отпустил её руки, и Шепард тут же обвила его шею, впиваясь пальцами в стыки между пластинами. С рычанием он поднял её, обхватил за бёдра и понёс через палубу к тёмному брюху Молота. Дверь транспортёра с шипением поднялась и захлопнулась, спрятав их в тесной, чистой кабине. С тех пор у них появилась традиция. Если работа в грузовом отсеке затягивалась допоздна, один из них обязательно говорил: «Проверим Молот?» Это значило: уединиться, включить фильм, говорить о пустом или просто молчать, прижавшись плечом к плечу в тесной кабине. Аналог свидания на боевом фрегате. Каждое свидание всегда заканчивалось одинаково: она на нём, он в ней. Мягкие, ласковые движения, её сдавленные смешки ему в мандибулу, его рычание в её грудь. Молот перестал быть просто бронетранспортёром — в действительности, для них он уже давно был символом первой связи. А теперь и вовсе стал маленькой, личной крепостью. # На девятый день Цербер предпринял попытку атаковать базы снабжения Нормандии и перехватить грузы. На массе нейтральных станций произошли стычки с агентами Призрака. В экстранете запустилась целая компания по дискредитации коммандера, одна за другой полетели новости о её «нестабильности» после лечения, странных действиях, сотрудничестве с политическими соперниками человечества, такими как саларианцы и азари, и даже — подумать только! — оказалось, её избранник имеет принадлежность к виду, ответственному за Шаньси! Пока всё человечество с содроганием вспоминает ужасы Войны Первого контакта и скорбит по невинным жертвам, наша Шепард демонстрирует поистине космополитичную верность принципу «прости и забудь». Патриотично, Спектр Шепард, ничего не скажешь. Цербер начал борьбу за умы своих последователей. Мир сжимался, становясь всё более враждебным. А они в ответ лишь теснее переплетались. Стоило переступить порог её каюты и услышать тихий щелчок замка, как весь этот внешний ад отступал. Давление спадало с висков, а тяжесть — с плеч, оставаясь там, за дверью. — Переживаешь из-за всего этого? — спросила Шепард, снимая на ходу и ботинки и толстовку одновременно. Гаррус разувался куда медленнее, зато его ботинки не разлетались по всем квадратным метрам каюты. — Из-за того, что весь экстранет теперь ломает голову над твоими специфическими вкусами? — уточнил он, не оборачиваясь. — Именно это я и имела в виду. — Нет. Шепард замерла у стола с бутылкой воды в руках и посмотрела на его спину с искренним удивлением. — Что? — спросил Гаррус, обернувшись. — Не знаю… Почему-то я ждала, что ты почувствуешь вину за то, что нашу связь пытаются превратить в оружие против меня. — Хм, — Гаррус взял её брошенную толстовку, аккуратно сложил и повесил на спинку стула. — Любопытно. Это было бы… очень в моём стиле. Но как-то… нет. Пусть болтают. И твоя репутация переживёт пару грязных статей. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула её губы. — Приятно слышать. Ладно, включай свою мыльную оперу. — Песни бездны — это классика космооперы, Шепард, — со знанием дела заявил Гаррус, лёг на кровать, подмяв под себя подушку, и запустил сериал на кпк. На экране два турианца в потрёпанных скафандрах отчаянно отстреливались от неизвестных тварей в туннеле астероида. — Ты чего?! — Шепард, уже устроившаяся на подушке, резко приподнялась на локте. — Мы остановились на том, как Вакс нашёл кладки Рахни, а Лирия не успела передать сигнал и её… — она сделала выразительную паузу, — убили. Гаррус, мотай назад, я не хочу спойлеров! — Начинается, — усмехнулся он, послушно перемотал запись к нужной серии. — Я же говорил, тебе это нравится. Ты даже выучила все имена. — Тссс! Молчи и включай. Они досмотрели серию почти в молчании, прерываемом лишь её тихими комментариями вроде: «Ну я же говорила, что этот учёный — придурок». Когда поплыли финальные титры, в каюте воцарилась тихая, уютная тишина. — Спать? — Угу. Шепард замерла. Гаррус видел, как изменилось её дыхание — стало глубже, с едва уловимой заминкой на вдохе. Он видел, как её пальцы, только что спокойно лежавшие на одеяле, начали перебирать его край. Она смотрела на свои руки беспокойным, бегающим взглядом. — Ну? — мягко спросил он. Она молчала ещё секунду, словно собираясь с духом. — Хочу тебя… — наконец выдохнула она, и фраза повисла в воздухе незавершённой. — И…? — Гаррус повернул голову, наблюдая за ней. В полумраке он видел, как алел край её уха. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как огнём заливались щёки и уши, и выпалила, глядя куда-то в сторону: — Давай попробуем без переводчика?! Сказав это, она тут же, будто спасаясь от собственных слов, нырнула под одеяло, натягивая его на голову. Из-под горы ткани донёсся глухой, сдавленный звук. Гаррус рассмеялся тихим, тёплым смехом, который она чувствовала вибрацией матраса. Он погладил одеяло там, где предположительно была её голова. — Не смотри на меня. Я сейчас это… самораспадусь. И вообще — это всё ты. Рождаешь во мне безумие. — Шепард. — Не-а. Меня нет. Я улетела. Она услышала, как промялась кровать — он повернулся на бок. Одеяло над её лицом чуть приподнялось, впустив свет и струйку прохладного воздуха. — Как же я тогда слышу твой голос? — Это галлюцинации. Ты — болен. Тебе нужно к доктору. Пойдём к Чаквас? — Ого, — вырвалось у него непроизвольно, с неподдельным изумлением. — Шепард. — Что «ого»? Что? — встрепенулся бугорок под одеялом. — Шепард… у тебя… такой мягкий язык. Скажи, в тебе вообще есть хоть что-то не мягкое? Одеяло чуть сползло, открыв один её настороженный глаз. — Ты… что, уже отключил? У себя? — Понятия не имею, что ты говоришь, но продолжай. Она вылезла полностью, всё ещё красная, но уже увлечённая, и полезла в омни-инструмент. Гаррус внимательно следил за её движениями, понял, что она понятия не имеет, где отключаются голосовые модуляции и терпеливо ждал, пока к нему не обратятся за помощью. Вскоре Шепард протянула ему руку, два движения, и всё… переводчик отключился. Он посмотрел на неё и произнёс первое, что пришло в голову, на своём языке. Сухое, гортанное: — Люблю тебя. Шепард замерла, её глаза расширились. Она не поняла ни звука. Но услышала его. Настоящего. — Скажи ещё что-нибудь… — заворожённо проговорила она на своём чрезвычайно мягком языке, и Гаррус рассмеялся, ничего не понимая. Лишь догадываясь. И это… невозможно. Сильнее их разницу прочувствовать просто не представлялось возможным. Турианский язык… слова, которых она не понимала, рушились на неё тяжёлыми, угловатыми обломками. Ничего общего с гибкостью человеческой речи — только сухой, варварский треск, будто ломали старые кости. Тогда как язык Шепард казался ему воплощением той самой мягкости, которая сводила его с ума. Непостижимой мягкости. Как будто кто-то взял саму суть уязвимости и облёк её в звук. Они говорили друг с другом, не понимая и слова, смеялись — много смеялись над неловкостью и необычностью звучания — а потом, когда поцелуи плавно перешли в секс, Шепард разряжалась раз за разом, сначала стесняясь признаться себе в ненормальности происходящего, затем не в силах себе же противостоять. Ей понравилась грубость его языка, нравилось осознавать, что Шепард ни в коем случае не могла бы одолеть его в равном бою без использования биотики, оружия, или тактических приёмов. Нравилось ощущать себя пушинкой, когда он крепко хватал её, поднимал и поворачивал, как ему удобно. Нравилось, как он прикусывал её кожу в неосознанном порыве. Нравились рычания, хрипы и слова, которых она не понимала. Ей нравилось чувствовать себя слабой в руках кого-то сильного, настолько непохожего на неё саму. Нравилось, что он — другого вида. Гаррусу за счёт взращенного консерватизма, патологической погони за «правильностью» — которой он уделил большую часть своей жизни — сложнее давалось подобное признание. Но ему тоже так понравилось владеть ею, — женщиной абсолютно иного вида! — в самом развратном из возможных смыслов. Понравились её мягкие слова вперемешку с вскриками, стонами и этот чёртова тонкая интонация, когда она приближается к оргазму — как будто сейчас заплачет — что ему хотелось входить с такой скоростью и силой, будто завоёвывая из раза в раз. Сжимать, кусать, крепко держать за шею, стремительно теряя связь с реальностью, и рычать в ухо слова, которых она не поймёт, но сожмётся внутри, потому что они звучали пугающе грубо и властно. Моя, моя, моя! Позже, лёжа в кровати и приходя в себя, уже понимая друг друга благодаря включенному переводчику, Шепард конечно спросила… а Гаррус, немного потравив её интерес, честно ответил, запустив пальцы в её волосы. — Я говорил, что ты — моя. И Шепард превратилась в девочку, чьи щёки мгновенно украсил морковный румянец. Она всегда, после хорошей сексуальной встряски, превращалась в очаровательную скромняшку, что упиралась в него лицом, пряча взгляд и пунцовые щёки. В этот раз Гаррус решил не подыгрывать, не обнимать, прижимая её к себе, а навалиться на неё, придавив руки, и произнести в раскрасневшееся лицо, заглядывая прямо в глаза, которые она то и дело пыталась отвести: — Скажи. — Гаррус… — Скажи, — твёрдо настаивал Гаррус на своём. Его зрачки были такими широкими, что при хорошем освещении Шепард легко увидела бы своё отражение. — Твоя. Я — твоя, — прошептала она. Гаррус улыбнулся и поцеловал её нежно и ласково. И Шепард нравился, тысячу миллионов раз нравился этот совершенно замечательный парень. # На десятый день Нормандия отчалила прочь от буйков и исчезла в беззвёздной пустоте. Экипаж погрузился в анализ данных, в бесконечные циклы теперь уже почти косметического ремонта. А Гаррус, всё глубже увязая в трясине паранойи от происходящего во внешнем мире, находил спасение только в одном. В ней. Целый день они позволили себе не делать вообще ничего — валялись, кушали и отдыхали. Шепард пять часов подряд читала ему книгу, которая ему очень понравилась — о безумном рыцаре, делающим всякие глупости ради своей вымышленной возлюбленной. Гаррус гладил её ноги, торчащие из-под невероятно растянутой майки. Позже, когда Гаррус с головой погрузился в изучение характеристик новинок от Армакс Арсенал, Шепард вышла из душа с озадаченным видом, лениво вертя в пальцах расческу. Она качнула головой, и волосы упали набок огненным каскадом. Гаррус перевёл на неё взгляд, отвлекаясь от экрана. Он безумно любил её длинные волосы. Да, в них была масса практических минусов: во сне он постоянно в них путался, боялся неосторожно дёрнуть, по ночам шелковистые пряди забивались ему за ворот и порой даже в рот. Но то, как они спадали вниз густыми, живыми волнами в редкие моменты, когда она их распускала, определённо стоило всех этих неудобств. Воплощение стихии, не подчиняющейся никаким уставам. Воплощение самой Шепард. — Гаррус, отрежешь их? — спросила она, перекидывая волосы через плечо. — Ч-что? — он отложил кпк. — Волосы. Поможешь мне? — Зачем? — Ёмаё… — выдохнула Шепард. — Я совсем тебя испортила. Ты же турианец! Хоть какая-то тактическая логика должна оставаться в твоей голове. Это опасно. — Ну… безусловно, — нехотя согласился он. — Но когда они заплетены, они ведь тебе не мешают… — Гаррус… — А ты что, планируешь возвращаться на поле боя? — спросил он. При виде её приподнятой брови — сдался. — Проклятье. Я-то надеялся, мы всегда будем тут, балдеть и книжки читать… Ладно. Что от меня требуется? Они ушли в уборную, вооружившись большими ножницами из аптечки. Шепард села на закрытую крышку унитаза спиной к нему. Гаррус долго и тщательно расчёсывал шелковистую массу, слушая её невероятно мудрые наставления: — Да боже, просто режь! Чего завис? По плечи, одну прямую линию. Давай, пока они мокрые. С той же сосредоточенностью, с которой калибровал Таникс, Гаррус аккуратно приступил к процессу. Прядь за прядью огненное безумие беззвучно шлёпалось на кафель, и с каждым скрипом ножниц внутри скручивалось и помирало. Когда они закончили, Шепард встряхнула головой и ахнула от невероятной лёгкости. Гаррус же стоял, словно само воплощение слова «траур», глядя на рыжее сокровище, развалившееся по полу. — Да успокойся ты, ещё отрастут, — фыркнула она. — Я могу… это забрать? — нерешительно спросил он. — Чтобы, может… связать что-нибудь. Перчатки, или… — Мой безумный турианец, — усмехнулась Шепард, подходя к зеркалу. Её глаза округлились. — Офигеть! Да ты гений! Посмотри, как ровно! Лучше любого парикмахера! Она с наслаждением запустила пальцы в теперь уже короткую, слегка вьющуюся гриву и встряхнула головой. — Как же хорошо… Спасибо. Ты всегда делаешь всё так тщательно, мой собранный мальчик. Да прекрати хмуриться! Они начали убираться. Когда Шепард собрала охапку волос и отправила в рециклёр, Гаррус смотрел на неё с таким видом, словно наблюдал за осквернением святыни. Она поймала этот осуждающий, растерянный и бесконечно трогательный взгляд и замерла. Глупость несусветная, однако сердце сжалось от внезапного прилива нежности. Облокотившись о дверной косяк, Шепард наблюдала как он, сосредоточенно нахмурившись, выметал с пола мельчайшие обрезки, и эта картина что-то перевернула. Смотрела и думала о том, какой он невероятный. Странный, принципиальный, смешной и серьёзный. И такой красивый. До мурашек. И он здесь, с ней. И позволял себе быть таким — грустным из-за пучка волос. Мысль текла плавно, как тёплая волна. Он отдавал ей так много. Свою преданность, свою язвительную заботу, своё тело без остатка. Он исследовал её с благоговением первооткрывателя. Он же регулярно целовал её между ног, дарил ей незабываемые бури… А она? И тут Шепард осенило. Если все его прежние связи были с турианками… то с такими-то зубами, вероятно, никто бы и не рискнул… То есть, возможно, его вообще никогда… От этой мысли стало душно. Жар разлился под рёбрами, опоясало жгучее любопытство; жажда подарить ему нечто совершенно новое, исключительное; увидеть на его предельно сконцентрированном лице полную потерю абсолютно всего. — Гаррус. Он упорно тёр уже идеально чистый пол тряпкой, чтобы убрать все следы осквернения. — Что? — Скажи… — она задумалась, пытаясь подобрать красивые, завуалированные слова, но поняла всю тщетность попыток. Подошла, забрала тряпку из его рук и, глядя в глаза, просто спросила: — Твой великолепный член когда-нибудь погружался в тёплый, мягкий женский рот? Руки Гарруса повисли в воздухе, будто приколоченные. Он сглотнул, и его глаза стали совершенно круглыми — казалось, он на мгновение отключился от всех систем в мозгу. Шепард улыбнулась, вложила свою ладонь в его окаменевшую и потянула за собой. Она остановила его у кровати, повернула к себе лицом; неспешными, намеренно замедленными движениями пальцы нашли первую застёжку. Щелчок. Вторую. Щелчок. Ткань легко поддалась, обнажив грудь. Шепард помогла ему высвободить сначала одну руку, затем другую, позволяя материи упасть на пол беззвучным сдувшимся парашютом, и упрямо смотрела в глаза, ни на миг не разрывая контакта. Пряжка ремня отозвалась тихим звяканьем. Она присела на корточки, помогая ему ступить из сброшенных штанов. Когда он остался перед ней обнажённым, Шепард выпрямилась и, не отрывая от него взгляда, сняла с себя собственную футболку, открывая взгляду знакомые, но от этого не менее прекрасные линии своего тела. Уложив его на спину, Шепард губами коснулась его лица — твёрдого края мандибулы, затем сползла к шее, к чувствительному месту у ворота, где кожа была особенно тонкой. Она скользила мягкой грудью по шероховатым пластинам его груди, покрывала поцелуями всё, до чего дотягивалась, ладони ласкали его бока, бёдра, пока знакомое возбуждение в нём не взвилось до такого накала, что тело начало слегка потряхивать мелкой дрожью. И только тогда она сползла вниз, замерев между ног. Шепард взяла его в руку, и тут же поняла, что прежде видела его лишь мельком, в пылу страсти, в полумраке. Сейчас же она наконец могла рассмотреть. Его член не был похож на человеческий, и в этом заключалась его особая красота. Она разглядела пластины, из которых он выходил гладким, сужающимся кверху конусом благородного тёмно-синего, почти сливового оттенка. Кожа натягивалась, как тончайший бархат, сквозь который проступала сеть более тёмных, пульсирующих прожилок, сходившихся к острому, выразительному концу. Сам член был лишен какой-либо округлости, он был собранным, целеустремленным, местами бугристым, с двумя выраженными гранями, которые теперь осторожно обводил её палец. На самом кончике кожа была чуть светлее и казалась нежней; он лежал в её ладони тяжело и горячо. — У тебя очень красивый член, Вакариан, — выдохнула Шепард. — Совершенно безупречный. Как будто его выточили из ночного неба. Духи. Если бы только кто-то ему сказал, что Джейн, мать её, Шепард, будет когда-нибудь говорить ему подобное… Духи… Она не спешила. Сначала просто прижалась щекой к горячей коже, громко и глубоко вдохнув, отчего Гаррус поспешил вдохнуть не менее громко и не менее глубоко… Провела носом по напряжённому основанию, заставив его вздрогнуть. Шепард ласкалась с ним, Шепард бережно с ним игралась, и ей будто бы даже нравилось. Шепард… Зрелище оказалось настолько сюрреалистичным и втройне пьянящим, что у него перехватило дыхание. Её губы, влажные и невыразимо мягкие, коснулись его у основания и теперь неторопливо скользили по всей поверхности. Медленно, давая ему привыкнуть к каждому миллиметру этого незнакомого влажного тепла, она дошла до самого конца и вновь опустилась к основанию. Стоило язычку Шепард оставить влажную полоску по всей длине его достоинства, Гаррус дёрнулся, как от удара током, и глухо застонал, вцепившись пальцами в одеяло. — Всё хорошо? — ласково уточнила она, чуть отпуская его. — Шепард… — хрипло прошептал Гаррус. — Мне остановиться? — Нет. Нет, нет, нет… — Значит, продолжаю? — Она издевается… — прохрипел он куда-то в потолок, зажмурившись. На вкус он оказался именно таким, каким и должен быть член Гарруса в её понимании — пряным, солоноватым, с оттенком чего-то глубокого и неуловимого, что она всегда чувствовала в его запахе. Она закрыла глаза, исследуя языком каждую прожилку, каждый пульсирующий сосуд. Весь её вид отражал такое глубинное удовольствие, что Гаррус поспешил перевести взгляд на потолок, чувствуя, как комната поплыла куда-то вбок. Её губы, наконец, обхватили его — плотно, нежно и ласково. Язык скользнул по уздечке, и по его спине тут же пробежали мурашки. Каждый сантиметр продвижения в эту влажную, стягивающуюся теплоту шокировал до глубины души. Оглушительно, ни на что не похоже. Он чувствовал себя полностью разоблачённым, обезоруженным, отданным на её милость… Шепард взяла его дрожащую руку и положила себе на затылок, в короткие, пахнущие шампунем волосы. — Ты можешь помогать, — выдохнула она, губами по-прежнему касаясь его. — Управлять ритмом… Не нашлось сил говорить. Только ощущать. И когда она снова взяла его, пытаясь принять всё, борясь с рефлексами, охватило двойное потрясение: от невероятного физического чувства и от вида — вида её покрасневших щёк, полуприкрытых глаз, полной, абсолютной самоотдачи… Шепард… Когда её движения стали увереннее и быстрее, разнося по телу ни с чем несравнимые разряды, он заметил, как его рука на затылке сама по себе начала неосознанно задавать ритм, и Шепард подстраивалась, послушно следуя за ним. Порой смотрела на него снизу вверх — и в этом взгляде и дерзость, и нежность, и безграничное доверие… Сознание поплыло. Он цеплялся за реальность, но её рот, её руки, её полная отдача тянули в тёмную, сладкую пучину, где не оставалось ничего, кроме нарастающего, неотвратимого давления. Кульминация настигла внезапно и необыкновенно. Ни капли взрывного буйства — сплошная размывающая волна за волной, забравшая из него всё — мысли, контроль, саму гравитацию. Он держал Шепард за руку, как якорь, а пальцами другой вцепился в её волосы. Спазмы заполонили тело — не привычные, короткие и резкие, а долгие, вытягивающие из груди звук. Ни грамма низкого и яростного рычания. Наружу вырвалось нечто сокровенное и дикое, глухое и гортанное, прерванное собственным дыханием. Звук хрупкий, почти беспомощный. Шепард не торопилась. Она дождалась, пока последняя судорога не отпустит его, и только тогда мягко отпустила, оценив горячительность его семени на вкус. Конечно, по-настоящему обжечься им сложно, но будь это предложенный напиток, она бы определённо подождала, пока он чуть остынет. Когда Шепард поднялась, чтобы встретить его взгляд, он лежал раскинувшись, глаза блестели в полумраке непривычной влажностью, грудь тяжело вздымалась. Он выглядел абсолютно опустошённым, просветлённым и безмерно уязвимым. Турианцы такими вообще бывают? — Ну что… — хрипло начала она, но не закончила. Не дав договорить, Гаррус потянул её к себе, прижал лицом к своей шее, обхватил сокрушительными объятиями. — Ты… — он не нашёл слов. Просто держал её, и в этом молчании нашлось куда больше благодарности и потрясения, чем в любой самой сбивчивой речи, на которую он вообще способен. — Это было… Шепард… — Ты очень вкусный… — прошептала она в шею. Гаррус выдавил из себя что-то нечленораздельное, хриплое и сдавленное, и решил, что лучшей тактикой сейчас будет просто… перестать пытаться говорить. Он лишь крепче прижал её, зарылся лицом в её короткие, потрясающе пахнущие волосы, и замер. Дыхание, прерывистое и глубокое, постепенно выравнивалось, синхронизируясь с её ритмом. Он не отпускал, не ослаблял хватку; Шепард не пыталась отстраниться или заговорить — она просто существовала в пространстве между его телом и кроватью, и слушала, как утихал бешеный стук сердца, превращаясь в мощный, размеренный гул под её ухом. Когда сердцебиение стало абсолютно спокойным, она спросила: — Тебе никто никогда так не делал? — Нет, — прошептал он с закрытыми глазами, сглотнул и продолжил. — Шепард, эта была одна из первых пошлых фантазий, связанных с тобой. — Правда? — улыбнулась она, — и давно она тебя посетила? — Когда начал изучать… кхм… эти… вопросы. Хм. Чёрт… до базы Призрака? Или на ней… Я не помню. Где-то в той области. — Давненько, — заметила Шепард. — Да. Я так рад, что ты не заметила, как я смотрю на твой рот. Я никогда не думал о том, на что он способен. А когда узнал… мне казалось, я на тебя палюсь, как маньяк… Шепард мягко рассмеялась. — Ты — прекрасная. Просто невероятная. Кажется, сейчас ты завоевала меня на три жизни вперёд. — Ох, неужели, — загадочно улыбнулась Шепард и отстранилась из объятий. Перекинула через него ногу, чуть наклонилась к лицу, смерив таким взглядом, каким победитель удостаивал поверженного врага. Гаррус не собирался протестовать — чувствовал себя воистину побеждённым. Голос Шепард обрёл глубину, наполнился обволакивающим обертоном. Она медленно произнесла: — скажи. — Что? — Ты знаешь, — глаза опасные, словно тлеющие угли, на которые подул ветерок. — Твой, — быстро понял он. — Я — твой. Шепард резко хихикнула, задрав голову к потолку, и похлопала в ладоши, заваливаясь обратно на кровать. Несколько минут объятий в переплёте тёплых рук, и Гаррус вспомнил на свою голову: — Слушай… — М-м? — Думается мне, это гораздо более концентрированное количество аллергена, чем обычно. Может стоит сходить… Шепард не дослушивая протянула кулак. Цу-е-фа. К Мордину она пошла лично. # Открыв глаза на четырнадцатый день после Омеги-4, Гаррус понял, что тревожное возбуждение, всё это время клокотавшее где-то под сердцем тупой тяжестью, наконец вылилось наружу — и с такой силой, что справиться с ним оказалось невозможным. Он пытался убедить себя, что он — он — всегда был параноиком и пессимистом. Вернее, все называли его пессимистом, пока он мнил себя реалистом. Учитывая новые данные, естественно, он переживал больше привычного. Его пугали перспективы будущего. Всё это логично. И он — просто мнительный идиот, накручивающий себя на пустом месте. Но рациональные доводы разбивались о каменную стену первобытного, животного предчувствия, которое сидело в нём глубже всякой логики. Гаррус смотрел на звёзды, раздражаясь на собственный разум. На сон рядом с Шепард, крепкий и глухой. Он снова проспал её уход. Она снова ушла тихо, словно тень. Проснувшись в холодных простынях, он несколько секунд лежал, дезориентированный и пустой, потому что потерял её из поля зрения. Продолжая искать покой в космической бесконечности за иллюминатором, он спросил в потолок: — Сузи, где Шепард? — Коммандер Шепард находится в грузовом отсеке. Она просила передать вам при пробуждении, чтобы вы не беспокоились. Её отлучка будет непродолжительной. — Куда и с кем она отправляется? — Не могу ответить на первый вопрос. Отправляется одна. — Как одна?.. Гаррус пулей выскользнул из койки, находу натягивая брюки и застегивая пояс. Через полторы минуты он уже был в грузовом отсеке. В ангаре у открытого крыла Молота стояла Шепард, полностью укомплектованная бронёй. Шлем и компактную тактическую сумку она положила на переднее пассажирское сиденье — минимальный набор на лёгкую вылазку. Услышав шаги, она обернулась. — Я думала, ты будешь спать ещё час, — мягко улыбнулась она. — Куда ты? — спросил Гаррус, пытаясь вложить в голос максимум спокойствия. — У меня… срочная задача от Хакета, — ответила она, не отводя взгляда. Гаррус подошёл вплотную и взял её руки в свои. — Опасная? — спросил он. — Не больше, чем обычно, — Шепард ласково провела пальцами по его костяшкам. — Не волнуйся, — добавила она твёрже. — Всё будет хорошо. Я скоро. Не волнуйся. Легко сказать! Всё внутри стремительно переворачивалось, и в то же время укладывалось на свои места от одного её взгляда, от тепла её рук. Противоречивое состояние полного спокойствия и абсолютного ужаса. — Шепард, — произнёс Гаррус, и голос прозвучал куда более хрипло, чем хотелось. — Паршивое время, чтобы разделяться. Она улыбнулась маленькой, грустной улыбкой. — Знаю, — прошептала она. — Ты за главного. Она мягко, но стремительно поцеловала его. Запах булочек со станции Гагарин, кофе и чёрной смородины ударил в нос. Затем развернулась, захлопнула пассажирскую дверь, обошла Молот и забралась за штурвал. Всё будет хорошо. Поднявшись в лифте на четвёртую палубу, Гаррус замер перед обзорными окнами. Внизу, в грузовом отсеке, зажглись маркерные огни, и мощные двигатели Молота взревели призрачным эхом сквозь переборки. В горле встал знакомый, тугой ком. Чертовски знакомое чувство, холодное и тошнотворное, раздирало нутро. Всё будет хорошо. Почему эта фраза звучала для него точь-в-точь как: «Немедленно в шлюпки! Я за Джокером, и к вам!»? Нормандия раскрыла массивные гермодвери ангара. На миг показалась сияющая биотическая сфера щита, а затем Молот плавно выскользнул в чёрную пустоту, растворившись в звёздном поле, будто его и не было.