XXVII В том лесу не живут птицы

Она открыла глаза, но не смогла ничего разглядеть — темнота заполонила каждый угол и направление. Шепард наспех протёрла веки и открыла их вновь: тьма осталась непреклонной, окутывала пространство невообразимой глубиной. Выставив руку вперёд, аккуратно растопырив пальцы, Шепард замерла: на мгновение она потерялась, не поняла, в какой находится плоскости, где верх, где низ, и на невозможно долгую секунду… — Гаррус…? …всего на секунду позволила цепким лапам истинного страха захватить себя с головой. Ответом послужила давящая на уши тишина, разбавленная тяжёлым дыханием. Эмбрионом закрепившийся под рёбрами ужас принялся неумолимо разрастаться, пока окружающая тьма… перестала казаться такой уж пустой. Она трансформировалась, обретая ощутимый вес и силу — Шепард почувствовала, как вязнет в ней, как каждый вдох наполняет лёгкие осязаемой субстанцией. В нос ударил резкий запах сена и застоявшейся пыли, а пространственная рябь дёрнулась от перемены декораций. Паника от рёбер рванула к горлу, обретая власть над стремительно слабеющим телом. Она сама не заметила, как глубокое дыхание заменило собой частое и поверхностное; закружилась голова. Перед глазами тьма расступилась на короткую щель, в которой…. — Нет-нет-нет-нет… — проговорила Шепард, закрывая собственный рот ладонями. Ладони оказались тонкими, изнеженными, несмотря на обилие твёрдых мозолей. Ладони ребёнка в кладовке. В тонкой щели между досок инопланетянин, подобных которому она видела только в новостных лентах — с массивным, крепким, бугристым, совершенно нечеловеческим телом, с четырьмя глазами, от взгляда которых голова кружится только сильнее — склонялся над телом четырнадцатилетней девчонки, и торс его не прикрывает броня. Только не ещё раз. Только не ещё раз. Шепард жмурится, и слёзы чертят мокрые полосы на грязном лице, и повторяет про себя: проснись, проснись, это сон, всего лишь сон, ты сильная, ты взрослая, тебе не нужно прятаться в кладовке, больше не нужно прятаться в кладовке, больше никаких кладовок, теперь ты сама несёшь смерть, теперь ты… Запах сена и пыли такой настоящий. Такой естественный. Шепард сама не замечает момент, когда действительность и кошмарная иллюзия размывается, а сознание — истинно верит, наделяя видение силой самой реальности, гораздо более реальной, чем жизнь. Она откуда-то — дежавю — знает, что будет дальше. Она найдёт — вот сейчас, сейчас, здесь… рядом с гвоздём — на стене рядом с ржавым гвоздём, об который оцарапает палец, найдёт железную и острую штуку — лезвие от комбайна — это спасёт мне жизнь, это спасёт мне жизнь… Сейчас, она пошарит по стене — она шарит по стене — и найдёт предмет, который вонзит в его плечо, задевая шею. Он раздет, броня не прикрывает жизненно важные органы, и ей повезёт вонзить лезвие так глубоко, что разорвёт артерию. Она дёрнет лезвие назад, кровь брызнет — как фонтан, как фонтан! — прямо в лицо. Она навсегда запомнит удивление, отразившееся во всех четырёх глазах. Один в один такое же, что отразилось на лице дедушке, когда та выпрыгнула из бельевой корзины и прокричала «с днём ложденья!», ведь р не выговаривалась. Коварная буква. Всё будет, стоит ей найти острую штуку. Она не знает откуда — дежавю, будто мне снился сон, будто это уже было — но точно знает, что выберется, пусть страх и скапливается полостью под сердцем, свинцом наливая каждую конечность. Пусть её переполняет ощущение, с которым люди по случайности срываются с балкона. Она ищет, она ищет, ищет и не находит. Батарианец в щёлке, словно учуявший её ужас, как собака за версту чует кокаин, поворачивает к ней голову, и девочка в кладовке — девочка с тонкими ладонями, не державшая в руках ничего, тяжелее стальной лопаты — не выдерживает. Когда он открывает дверь, едва ли не срывая её с петель, девочка уже рыдает и начинает умолять. Он хватает её за шею, сдавливая до такой боли, которую девочка никогда не испытывала, и кидает её рядом с мёртвым телом подруги, говоря на своём собачьем языке. Где же этот предмет, предмет на стене? Там даже не было гвоздя, о который я должна была поцарапаться. Снизу раздаётся топот, и она интуитивно сжимается всем телом, пытаясь прятать место между ног и совсем ещё маленькую грудь. Девочка кричит. Одно воспоминание накладывается на реальность, и тупой вопрос — где же тот ржавый гвоздь? — мучает её под треск рвущегося красного платья. # Гаррусу плохо спалось. Несколько часов он беспокойно елозил по постели, пялился то на аквариум, то на потолок, то на шкаф, сухостой и диванчик, случайно вытаскивая Шепард из глубокой стадии сна — она начинала вытягивать руки, бубнить и переворачивать подушку — и решил больше не измываться над ней своим мельтешением. Поднялся, прошёлся по каюте. Покормил рыбок, приглядываясь к жёлтому полосатику, который, кажется, собирался в скором времени всплыть кверху брюхом. Сел за её рабочий стол, который — по неведомой причине — успел превратиться в его рабочий стол. Гаррусу всегда требовалась поверхность для комфортного существования. Разобрать омни-инструмент и собрать его с улучшенными модулями, прикрепить модификации к оружию, покопаться в мозгах компьютера брони и… всячески калибровать, занимая руки и разгружая мозги. Но сейчас — нет. Все технические приблуды интересовали его меньше всего на свете. Лиара ответила на все запросы. Да, с помощью своего нового статуса — Серого Посредника — она найдёт лучшие умы галактики и готова взять на контроль расшифровку данных по Жнецам, взятых с базы Коллекционеров. Заверила, что у них получится. Хотя бы сделать всё, чтобы вырисовалась картина с созданием Жнеца — симбиоза органики и синтетики — что в перспективе позволит помозговать над способом обхода их невероятной защиты. Вообще, данных было предостаточное количество. Было бы в запасе лет десять, и лучшие умы этого цикла… Лиара выдвинула предложение оставить послание будущим предкам на случай, если у них ничего не получится. Эти данные смогут изменить всё. Эти данные — полученные в нужный момент — могут перевернуть ход игры. Второй раз за несколько лет Шепард сделала невозможное. Первый — не дала захватить Цитадель. Второй — получила данные по созданию одного из них. Но время… время… Гаррус попросил не хоронить их раньше времени. Откинувшись на спинку кресла, в совершенно автоматическом движении он прикоснулся к фенечке на кисти левой рукой. Теперь, стоило только появиться мгновению свободного времени, пальцы сами тянулись к ней, прокручивая переплетение нитей между пальцами. Выглядела она на нём так же неожиданно, как смотрелись бы разноцветные бусинки на аллигаторе, но кого волнует чужое мнение? Крутил, размышляя, что же Шепард скажет завтра на его идею, как воспримет и сильно ли будет сопротивляться. На одной чаше весов — перспектива и подготовка к войне со Жнецами, на другой — локальный вопрос. Батарианцы уже заявили о её причастности к взрыву Альфа-реле, и чем дольше Альянс отмалчивается, тем сильнее подставляет себя на политической арене. Согласится ли Шепард косвенно подставить родной народ и армию, что, возможно, действительно вызовет теракты и крупные провокации со стороны батарианцев… сможет ли она позволить себе стать причиной эскалации конфликта во имя воистину высшей цели? Или увидит в этом только его ревностное, собственническое безумие, которое Гаррус вовсе в расчёт не принимал и задумываться о нём не хотел. Сможет ли… Из раздумий его вывел короткий всхлип. Приподнявшись на стуле, он беспокойно выглянул между моделями кораблей на неё, укрытую одеялом по самую макушку. Короткая тишина прервалась тихим и жалобным стоном, больше похожим на скулёж, и вдруг, набирая обороты подобно заведённой сирене, стон неумолимо разросся до полноценного вопля. Он даже не понял, как оказался рядом. Как смог в миг пересечь разделявшие их метры, и почему стул, на котором он сидел, валялся теперь возле входной двери. Только держал её за плечи и тряс, пытаясь разбудить. Шепард дёргала головой, жмурилась и стонала сквозь плотно сжатые зубы, но не просыпалась. Вся футболка насквозь пропиталась потом, из глаз бежали слёзы, гримаса боли исказила лицо; она выла, не оставляя себе времени на вздох, отчего почти сразу начала задыхаться и кашлять. Духи… что делать-то?! — Шепард! Шепард! — с силой тряс Гаррус. — Джейн! Очнись! Она дёргалась, пытаясь поднять руки, и никак не могла раскрыть глаза. — Джейн! Шепард прорычала на вздохе, и искажённые криками слова вылились в нечленораздельное и неразличимое. Кажется, это длится слишком долго. Непозволительно долго, Гаррус. Может это и не кошмар вовсе? Может, какой припадок? Как только Гаррус дёрнулся к интеркому, готовый вызывать Мордина — всё разом прекратилось. В полном неузнавании на Гарруса уставились два стеклянных, полных красных, полопавшихся капилляров и солёной воды глаза. Время замерло. — Шепард?.. — позвал он тихонечко, едва слышно. Страх почти завладел им… поздно, поздно, поздно …но к ней, как кровь приливает к онемевшей конечности, стала возвращаться осознанность. Глаза оживились, дёрнулись, зрачки расширились, и она посмотрела на Гарруса, на его переполненное заботой лицо и… всё. Теперь всё точно хорошо. поздно Заткнись, кто-бы-ты-ни-был! — Мне приснился скверный сон, — сообщила она как ни в чём не бывало. — Да уж вряд ли радостный, — рявкнул Гаррус, и тут же добавил, не понимая, откуда в голос вообще просочилась натуральная злость: — Всё хорошо. Его трясло. Впрочем, как и её. — Я тебя испугала? — Шепард приподнялась, наспех вытирая лицо рукой. — Прости, Гаррус, прости, я… — Духи, Шепард. Замолчи. Иди сюда, — он обнял её напряжённое, словно натянутая струна, тело, свалился набок, утягивая за собой, и покачивал из стороны в сторону, пока мышцы её тела не расслабились, дыхание не угомонилось, а затем она и вовсе вырубилась, будто и не просыпалась. Отодвинувшись, убрав волосы с её лица, Гаррус смотрел на её спокойные веки, не в силах подняться. Это была какая-то долбанная жуть. Просто. Долбанная. Жуть. Он не мог вспомнить, было ли ему страшнее хоть раз в жизни. # — Приближается момент, когда по первому же официальному запросу командования Альянса или Совета мне придётся распустить экипаж Нормандии, — сообщила Шепард и обвела команду взглядом, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. Кто-то подавил кашель, кто-то переменил позу, но никто не проронил ни звука. В конференц-зале стояла тишина. — Судя по новостным потокам, этого следует ожидать со дня на день. Возможно, через неделю. Возможно, завтра. Ваши контракты, официальные или… менее формальные, будут расторгнуты. Нормандия перестанет быть вашим домом и оперативной базой, так что… Пока я ещё капитан, — кривовато усмехнулась она, -приказываю каждому из вас продумать свои дальнейшие пути. Сейчас — самое время. Чтобы в течение двух суток у вас была точка отхода. Взгляд её скользнул по лицам: обычное выражение скуки Заида сменилось абсолютной непроницаемостью; Миранда, глядящая по сторонам, без сомнения уже просчитывала варианты; Мордин, беспокойно перебирающий что-то в кармане халата, со всей серьёзностью смотрел в стол. — К моменту получения официального извещения вы должны быть готовы к демобилизации, — она выпрямилась, оторвав руку от стола, и сложила их за спиной в безупречно вышколенную позу. — Всё. Вопросы есть? Едва заметно дёрнувшись, Гаррус чуть было не проронил всё, что надумал, остановленный внезапно пробудившейся логикой за секунду до катастрофы — перечить, перечить вот так! Да мы вечно перечим, доброе утро. Перечим в шутку, перечим не совсем всерьёз. Перечим? Перечим. А тут… тут, может, нас ещё и поддержат. Давай. Или окончательно окрестят сумасшедшими. Тишина. — В таком случае — все свободны, — заключила Шепард, и Гаррус, под два рассинхронизированных внутренних вопля разных тональностей — остановись! Действуй! — шагнул вперёд и прочистил горло. — Шепард. У меня не вопрос. У меня… предложение рассмотреть ситуацию под другим углом, — команда посмотрела на него, некоторые с лёгким интересом, некоторые с неясной надеждой. Или показалось? Шепард кивнула. — Совет поверил тебе, Шепард, только когда на их голову едва не приземлился Властелин. Ты спасла их ценой жизни ваших солдат, вашего флота… умерла через месяц, и в массы начала транслироваться идея, высмеивающая слухи о существовании Жнецов и всей твоей работы в целом. — Моя задача — не дать начаться войне сейчас, — отрезала Шепард, в миг поняв, что клонит он куда-то совсем не туда. — О Жнецах пусть думают те, кто останется на свободе. — То есть никто, — парировал Гаррус. — Миранда и Джейкоб будут прятаться от Цербера. Тали… что? Просить адмиралов хотя бы рассмотреть в Жнецах проблему? — Тали в углу зала с грустинкой хмыкнула. — Джек не имеет политического веса. Заид не имеет. Да никто не имеет. Остаёшься только ты, — вдохнув поглубже, он произнёс главную мысль: — Хакет дал нам время. Мы должны его использовать. — Это… о чём ты? Ты предлагаешь мне не лететь на Землю? — Да. — Это не твоё дело, Гаррус. — Я думаю, Шепард, это касается каждого присутствующего. Дальнейший разговор не заладился вовсе. Шепард то и дело тёрла переносицу, в какой-то момент даже едва сдержалась, чтобы не стукнуть Гарруса по целой — ради вселенского равновесия — половине лица. Он посмел предположить, что Хакет может быть одурманен, и отправил Шепард на это задание намеренно. Зачем-то одну. Зачем-то в самое сердце батарианского безумия. Зачем-то в самое пекло. Шепард не нашлось, что сказать. Она только смотрела на него цепким взглядом, рассчитывая, как приложиться — хуком или джебом. Не было у неё ни сил, ни малейшего желания спорить. Но Гаррус настаивал на своём: — Необходимо продолжить работу. Можно делегировать обязанности. Можно… — Ты ведь в курсе, что нас будет выслеживать Цербер? — спросила Миранда, скрестив руки на груди. — И батарианцы, — напомнил Заид. — Если речь идёт о действии в нарушении гипотетического прямого приказа, то в перспективе — Альянс? — спросил Джейкоб. — Рассчитывать, что со временем не подключится Специальный Корпус — наивно, — вдруг подал голос Тейн. Они спорили так, словно Шепард вообще не присутствует в помещении. А она понимала две вещи, скучающе рассматривая переборку в месте, где соприкасается стена и пол. Хакет и Удина смогут сдерживать нападки всего мира и прикрывать её ещё совсем немного, скоро они обязательно свяжутся с ней и сообщат, что, не явись она с поличным, Альянсу будет нанесён серьёзный репутационный ущерб со всех возможных сторон. Сейчас на них спущено множество собак. Информационный шум едва ли не громче, чем во времена дела Сарена! Сейчас (она была почти уверена в этом), её лишат статуса, а по её следу пустят какого-нибудь турианского или саларианского Спектра — лучших из лучших — и чем дольше Альянс прикрывает её от всего света, тем сильнее подставляется, разрывая стратегические союзы и договорённости. С этим Шепард смириться не могла. Как и с тем, что, не явись она по первой просьбе Хакета, всех, кто помогает ей, ждёт серьёзная карьерная яма. Джокера могут посадить вслед за Шепард, Чаквас лишат работы, остальных объявят в розыск, и как найдут… придётся Руперту варганить ужины в другом месте, с куда менее сносной публикой. И пока происходит вся эта неразбериха, батарианцы вовсю разворачивают флот, созывают всех военнообязанных с каждого края галактики. Радары засекли их передвижения, подтверждающее простую истину: если им не выдадут Шепард — или хотя бы не начнут над ней полноценный, открытый судебный процесс — они готовы атаковать человеческие колонии и патрули в системах Траверса. Они готовы объявлять войну. Или отлично блефуют. Члены команды продолжали спорить, а Шепард оттолкнулась от перил и сказала: — Джокер высадит вас на станции Арктур. Сами решите, что будете делать. И вышла. А Гаррус пошёл за ней. Она рванула в лифт, вдавливая кнопку в тщетной попытке закрыть двери до его появления — не успела, и всю дорогу испепеляюще смотрела на него, надеясь, что он даст ей повод для злости, но в ответ Гаррус только смотрел своими пронзительно голубыми глазами, что раздражало ещё сильнее, и ничего не говорил. — Только попробуй войти со мной в каюту. — Именно так я и сделаю. — Гаррус… Двери открылись, и Шепард двинулась внутрь. Если бы это была старая-добрая дверь на петле, она бы хлопнула ею со всей дури, отправив её прям навстречу Гаррусовскому лицу. Дал бы кто сил пережить это безумие, не прибив его, не размазав по стене, не уничтожив на молекулярном уровне… — Шепард, — Шепард понимала, что просто так переубедить Гарруса возможным не представляется, и отчаянно перебирала в голове варианты, способные на корню перебить любую его мотивацию, боже. Он ведь, если попрёт, на полном серьёзе неостановимый, зацикленный, безумный идиот, а в том, что он зациклился на чём-то, сомнений не оставалось. На чём? На ней, возможно? помнишь правила кадровой политики на кораблях? Не надо спать с подчинёнными, иначе они перестают подчиняться… — Это перестаёт быть смешным. Ты должна выслушать меня. — Я уже выслушала. В конференц-зале, — она резко развернулась, и Гаррусу пришлось напрячься, чтобы не впечататься в неё. Попытавшись предать голосу как можно больше уверенности, она отчеканила: — Твоё мнение учтено, Вакариан. Можешь считать свою обязанность выполненной. Теперь — на выход. — Это не мнение, Шепард… Ты говоришь, будто я, не знаю… делюсь впечатлением от нового спорткара. Это стратегическая оценка. И ты отказываешься рассматривать. Почему? — Ах… стратегическая оценка, — ядовито усмехнулась Шепард. — Давай начистоту, хорошо? Ты — наёмник. Отличный тактик, великолепный стрелок. Безусловно. Но… большая политика? Гаррус… межвидовая дипломатия — не уровень турианского изгоя, и тебе это прекрасно известно. В прошлый раз сработало, верно? На целые сутки бедолага пропал в отсеке батарей. Может ты только и способен, что… что она тогда наплела? Шепард не могла вспомнить. Никогда не могла вспомнить, что говорит на эмоциях, и чем попадает в самое сердце. Возможно, тогда оно сработало из-за их близости накануне, но не трахаться же сейчас, в пылу непонятного спора, лишь бы успеть выдумать, чем задеть его покрепче? — Удобная позиция, — произнёс он спокойно. — Списать всё на «это не твой уровень». Знаешь, что я вижу? Я вижу капитана, который так устал, что готов сдать свой пост первому встречному. Охереть. Шепард отвернулась, вновь к нему повернулась, чтобы опять отвернуться. — Не… хах… не смей… — неожиданно громко выдохнула она, то ли сдерживая себя, то ли распаляя, и шагнула вперёд, ткнув в грудь пальцем. — Ты понятия не имеешь, что такое ответственность. Единственная твоя ответственность — грёбанная винтовка и мстительность. А у меня — Альянс, который трещит по швам, и люди, которых посадят в тюрьму вместо меня, и флот батарианцев у границ! Что ты можешь предложить, кроме очередной стрельбы в кустах Омеги, а?! Вы посмотрите на него! Образец, блять, ответственности! Много ты её вынес на своих плечах, Гаррус? Много ответственности вынес, я тебя спрашиваю?! Сжав зубы, Гаррус вложил всю волю в то, чтобы проигнорировать каждый её болезненный укол. Игнорировать. — Шепард, единственное, что мы можем сейчас, это создать альянс в обход бюрократии. Заложить основу, пока они спорят. — И пока мы «закладываем основу», батарианцы начнут войну, какая дальновидная прелесть, посмотрите на него! Хакет и Андерсон потеряют всё! — Шепард попыталась прозвучать грозно, но голосовые связки отказались работать. Вот бы Гаррус вспомнил, что такое — выполнять приказы. Ушёл, может, возненавидел её, пускай. Только бы ушёл, и на днях — может, дня через три, — она пребыла бы на Землю, радостно выполняя… Что? А приказа-то не было… Шепард осеклась. Гаррус приблизился ещё на шаг. — Если ты сдашься, через год придут Жнецы, и все потеряют всё, — произнёс он до ужаса ровно и спокойно. — Не отдельный Хакет, или… Шепард. Ты выбираешь между тактическим поражением и стратегической катастрофой. Ты выбираешь катастрофу. — Шепард замолчала, и Гаррус шагнул ещё ближе. — На что он дал тебе время? — Гаррус, хватит… — мотнула она головой, выпихивая из мозга идею, уже пустившую метастазы. — На что он дал тебе время?! — Шепард отвернулась, и тут же, под резким движением его руки, повернулась обратно. — Ты можешь хотя бы себе ответить на этот вопрос? Не мне, себе. На что он дал тебе время? — Пожалуйста, Гаррус… — Если Жнецы уже так близко, кто будет готовиться к прибытию? Они не сделали ничего, когда у вас колонии похищали целыми планетами! — вспыхнул он внезапно, мотнув её за плечи. — Планетами! Кто и что сможет сделать сейчас, а? Кто, если не ты?! — Ты. — Ч-что… — Гаррус осёкся на полуслове, вмиг потеряв былую уверенность. — Что? — повторил он, добавив чуть больше вопросительной интонации. — Встреться с отцом, Гаррус. Я передам тебе все данные по Жнецам. Он… — Не… — Не с пустыми руками. Он не может не послушать. С доказательствами. Ты передашь их турианскому правительству, я — Альянсу. И если не получится у меня, но получится у тебя… — Это уже что-то, — нехотя закончил Гаррус. — Может… может сработать. С моим отцом. Но ты всё равно не летишь на Землю. — Боже, Гаррус! Я не могу больше с тобой спорить… Я физически не могу с тобой спорить. Ты понимаешь это? — Если я могу передать данные турианскому правительству, то и ты можешь. — Так я об этом и говорю… — Нет, Шепард. Нет. Ты говоришь не об этом. Я вижу, что происходит. Ты ждёшь… наказания, хочешь получить по заслугам. Считаешь персональной виной смерти всех в той системе. И отталкиваешь меня, потому что не хочешь, чтобы я видел тебя такой. Вот, что происходит. Разве не так? Нет. Молчи. Я говорю о другом. Я говорю о том, чтобы перенести эту проблему из плоскости… «ты против меня», которая вообще непонятно как возникла, в плоскость — «мы вместе против проблемы». — Я вообще уже не понимаю… — Заручиться поддержкой всех, кого только можно! Обратиться — нет, послушай меня! — Шепард собиралась было вновь отвернуться, но Гаррус взял её за плечи, — у вас — людей — огромное количество богатейших частников, у которых государство в государстве, и они в свою очередь имеют связи и влияние в огромном количестве структур. Шепард, послушай, пожалуйста. Подумай. Не пора ли сделать информацию о Жнецах… не общественным достоянием, но… доверить её ограниченному кругу самых влиятельных людей? Мы могли бы… запустить создание консорциума частных организаций, чьё влияние и богатство позволят нам подготовить инфраструктуру, пока бюрократы… что они там делают. Я не говорю о создании армии, Шепард, я говорю о создании задела: верфей, складов, исследовательских центров, обученных кадровых резервов… Боже, я сломала каменного мальчика, — внезапно вспыхнула мысль, и Шепард принялась растирать лицо руками. Каменный мальчик, до клиники правильный, до одури справедливый, добровольно готов договариваться с главами бизнеса, за половиной из которых в Терминусе стоят криминальные авторитеты вроде Донована Хока. — Лиара расшифровывает данные. С тем, что у нас есть на руках сейчас — да, мы не сыщем никакой ощутимой помощи. Но пожалуйста, дай ей время. Хотя бы месяц. — Какое время? — оторвала она пальцы ото лба. — Почему она вообще занимается расшифровкой?! — Потому что я… настоял… — виновато выдавил он и потупил взор, разглядывая пол. — Вы все меня бесите, — без толики злости изрекла Шепард, испытывая болезненное облегчение. В душе она была рада, что он распорядился данными. В конце концов — именно к Лиаре она и обратилась бы, будь у неё силы после Аратота хоть на что-нибудь. — Она сказала, что сделает всё, чтобы расшифровка ключевых данных по броне была у нас, ты понимаешь? Шепард, — Гаррус понизил голос, заглянул ей в глаза, — я знаю, ты хочешь предотвратить новую войну. Я не предлагаю бежать и прятаться. Просто давай подумаем, как сделать всё, чтобы обратиться к каждому, кто может хоть на что-то повлиять. Давай вместе попробуем сделать всё возможное. — Гаррус… — выдохнула Шепард. — На что они дали тебе время? С Коллекционерами покончено. На что они могли дать тебе время? Почему Совет до сих пор не направил данные о твоём аресте, не лишил тебя статуса Спектра? — Гаррус, пожалуйста, — отчаянно произнесла она, закрывая глаза руками. — Очевидно! — воскликнул Гаррус. — Они не просто так заключили перемирие с Цербером на эти полгода. Они не просто так вернули тебе статус Спектра без каких-либо доказательств после двухлетней пропажи. Да кто вообще так делает?! Кто так делает?! Это не благодарность за спасение! Больно великодушно. Шепард… — он сжал её дрожащее плечо. — Шепард… они участвовали в твоём воскрешении, неужели это не очевидно? Она с силой растёрла лицо руками, посмотрела куда-то в потолок и вновь спряталась в собственных ладонях. — Не лишили тебя статуса и сейчас, потому что не сомневаются в тебе, в твоих мотивах. По какой бы то ни было причине. Я не знаю. Но очевидно — в твоей верности они не сомневаются, — он задумчиво глянул вбок, пытаясь озвучить выводы, которые до сих пор не мог сопоставить, но знал, знал железно, знал так же крепко, как знал и про Селиона, и про Сарена, когда доказательств недостаточно, но мозаика уже сложилась. Не вся, на ней не хватало внушительного количества деталей, но рама уже представляла собой железную окантовку. — Я думаю, они ждут от тебя действий. Не столько ждут, сколько надеются, что ты сможешь принять решения, которые не сможет принять кто-либо ещё, — мягко проговорил он. — Может, кто-то один прёт за тебя там, может — целая группа, но факт есть факт. Ты понимаешь? Шепард сделала шаг в сторону и села на кровать, чувствуя, как слабеют ноги, а к горлу подкатывает ком. Вновь закрыв лицо руками, она сделала глубокий, срывающийся вдох. — Как удобно, когда есть идиот, готовый действовать, да? — глухо спросила она в свои ладони. Гаррус сел рядом, не касаясь её, и просто смотрел, как ходуном ходили плечи и высоко поднималась грудь. Стыдно стало и совестно. Из всего мира — опять к ней. Умереть не дали. Отдохнуть не дают. Идти, бежать, ползти, всегда. Спасать мир, который этого даже не хочет. Всегда кому-то что-то надо. И ему самому — тоже. Стыдно стало и совестно — да. Вскоре её пальцы переплелись с его, и они долго — очень долго — смотрели друг другу в глаза, прежде чем Гаррус протянул к ней руки и прижал к себе. — Я не хочу, — выпалила она. — Ты тысячу раз прав, а я — капитан, который устал. Ясно? Не хочу. Будешь меня переубеждать? — Не буду, Шепард. Я понимаю, — прошептал он на ухо. — Хорошо. Я сделаю, как ты просишь. Поеду к отцу и… обещаю. Я заставлю их услышать. Только… прежде чем ты уйдёшь, не отталкивай меня. Ладно? Она заплакала, и Гаррус удивился, как невольно удивлялся всякий раз, когда она плакала. Когда-то он думал, что она не умеет плакать, а теперь, за несколько дней, не был уверен, не разучилась ли она смеяться. # Ей семь, она любит мультики про мышей и котов и грызёт ногти до мяса, стоит поволноваться. У неё волосы — пожар без дыма, и веснушки — россыпь тёплого песка. Она любит открывать стеклянную дверь на задний двор и любит, когда ветер врывается внутрь, бесконечно прохладный и бесконечно сильный, откидывая её волосы. В такие моменты она представляет себя на корабле, взбивающем бурные волны, или в бою с нежитью, выбивая файерволы прямиком из ладоней… Гигантские горы подавляли, стоило выйти наружу — они забирали воздух, не оставляя его для дыхания. От их высоты, от немыслимой вертикали закладывало уши ватой и гудением высоковольтных проводов. Мурашки ползли по тонким, как прутики, рукам. Закат был неправильным. Звезда — коричневая, тлеющая язва на небе — отдавала болезненно-гнойный свет. Сквозь рваные облака, полз, набухая, спутник. Слишком большой и близкий, словно чужой зрачок в разорванной склере. — Ужинать! Она всегда здоровалась с деревом у забора, касаясь его ладонью. Высокое, широченное дерево у забора. Кора была шершавой, влажной ото мха. Она коснулась ладонью коры векового дерева, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, стараясь оставить его в себе. Глубже в лёгкие. Глубже в кровь. Пусть смешается и течёт по венам, этот запах мха, сырой земли и вечнозелёного леса. Втянула это в себя, загоняя глубже в рёбра, в самую сердцевину, в костный мозг. «Пусть останется. Пусть станет мной». — Ты не чувствуешь запах гари? — озадачил до боли знакомый голос. Перед глазами пронёсся каскад образов и картин: шершавая ткань платья на ладони, стоило перевернуть её тело, холодная тяжесть/ шёлк волос, убираемых с синего, недвижимого лица, никакого ответа на шлепок по щеке — только податливая плоть/ тишина под ухом, прижатым к оголённой груди/ тёмно-синие следы на шее, — нет, нет, — и синие губы/ вязкость под ногами, батарианец, его пустой взгляд/ понимание, чудовищное, детское и оттого ещё более невыносимое, пробивающее дно разума: он что, трахал её уже задушенную?! Коснувшись великого дерева у забора, семилетняя девочка в секунду увидела своё будущее и слёзы взорвались из глазниц, разъедая картинку двора, гор, неба. — Ты не чувствуешь запах гари? — с той же интонацией спросила подруга, ворочая вывалившимся языком. Семилетняя девочка обернулась четырнадцатилетней. Раскалённые квадраты окон, немые языки пламени лижут рамы, и темень вокруг — такая темень, что можно свалиться в какой-нибудь куст и легко выколоть себе глаза. Не в дом, только не туда — она рванула к деревьям. Всё смешалось в два цвета: чёрная, вязкая глушь и ядовито-оранжевое, пляшущее море — вокруг смыкался бездонный лес. Лёгкие горели, каждый вдох превратился в удар ножа, каждый удар встречной ветки — в новую страницу будущего, в пору было решить, что столько всего попросту не может выпасть на одного человека. — Шепард… Она рухнула в холодный и склизкий мох; семилетней он показался пальцами мертвецов, разбухших от воды, утягивающих в нутро земли, четырнадцатилетней — ледяной мерзостью, тридцатилетней — сладостным покоем. Она хватала ртом воздух, полный дыма и палёной плоти, в ушах гудело. Паника схлопнулась, превратившись в свинцовый шар под грудиной и за глазами. Перевернувшись на спину, видя, как в небо срываются сотни птиц, улетая прочь, Шепард расслабилась. Огонь? Пускай. Смерть? Пускай. Сквозь слёзы, заливающие уши, видела чёрные зубья стволов, впивающиеся в агонизирующее небо — между ними шевелились тени, завораживающие своим плясом в огненном свете. Тени опускались. Интерес перемешался с опаской, опаска — с ужасом; тени — живые. За треском пожираемой вселенной, за рёвом в собственных ушах кто-то позвал: — Шепард… Сознание, сжатое в точку, рвануло на звук, выдирая себя из плена. Мягкая тишина. Гул двигателей. Прохладный воздух, пахнущий… им. Руки, реальные руки, обвили её, прижали к груди. Сколько лет? Тридцать, или около того. Свет аквариума рисовал на стенах синие волны. — Ты в безопасности. — В том лесу больше не живут птицы, — прошептала Шепард, и сама себе удивилась. А потом вдруг добавила: — Зыбкое прекращение огня, — и, решив, что лучше ей вообще никогда не говорить — закрыла глаза. Его пальцы ласково смахнули слёзы. # В голове у Гарруса это стало называться «ритуалом утешения», что повторялся каждую ночь. Он неплохо научился отличать фазы. Начиналось всё с тихого постанывания, с впивающихся в простыню пальцев. Затем — учащённое дыхание, проступающий на лбу пот. За ним — первый сдавленный стон, слово, выкрикнутое в пустоту: то «папа», то «Джейн», то простецкое «нет-нет-нет-нет». До следующей стадии с первой ночи им удавалось не доходить. Попытки разбудить тоже разбивались на фазы: сначала голосом, потом лёгким касанием, потом, если не помогало — крепкими объятиями. Она просыпалась с диким, невидящим взглядом, порой натурально отбивалась, — спасибо, что ни разу не выпнула его биотикой в иллюминатор, — один раз чуть не вывихнула ему палец, а потом — узнавание. И стыд. И слёзы. Он ни разу не сказал «всё хорошо», потому что не был в этом уверен. Вместо этого он говорил: «Я здесь» и «Я с тобой» и «Дыши глубже». Наливал ей чай с идеальными пропорциями мёда и лимона, — и сидел рядом, пока она, грея о кружку ладони, не приходила в себя. Днём он работал. Общался с Лиарой, вёл переписку с редкими контактами, которые не отвернулись от него после Омеги. Строил каркас плана, который озвучил Шепард в самом начале. Думал за неё, потому что сейчас думать она попросту не могла, и терпеливо верил, что Шепард самостоятельно передумает бездействовать. Что может быть хуже бездействия? И каждый раз, отсылая запрос или проводя сложный разговор, он ловил себя на мысли, вмещающейся в одно единственное слово: поздно. Но он гнал её прочь. Действие было единственной силой. Единственным способом не сойти с ума, глядя, как Шепард медленно рассыпается в прах. В очередной из таких дней он пораскинул мозгами, признал, принял, сроднился с тем фактом, что не может её растормошить. Может, ей нужна грубая сила? Может, нужен кто-то более авторитетный? Нет. Более… приспособленный выбивать почву из-под ног, или вернуть, если та пропала. Кто-то, кто пережил значительно больше, чем она. И кому она доверяет. Он написал, не задумываясь:

— Вакариан 17:24

Нужен твой тяжёлый артиллерийский юмор и ринкол. Прилетай, если можешь.

— Урднот Рекс. 17:25

Считай уже в пути

# — Коммандер Шепард, простите за беспокойство, — произнесла СУЗИ, отвлекая Шепард от чтения книги на кровати. — Стыковку запрашивает кроганский крейсер, на борту — Урднот Рекс. — Что… — она думала какое-то время, потом заявила, отбрасывая удивление. — Конечно. И побежала одеваться. Гаррус последовал за ней. Когда Рекс ввалился в стыковочный отсек, казалось, даже Нормандия вздохнула глубже под его тяжестью. Шепард стояла, засунув руки в карманы, съёжившаяся, будто от холода, и вымученно улыбалась. — Ну что, щеночек, — прогремел Рекс, не дожидаясь приветствий. — Первое массовое убийство всегда так удручает, не правда ли? Она открыла рот, чтобы парировать, но он уже шагнул вперёд. Его огромные руки подхватили и приподняли над полом. Рекс прижал её к броне, пахнущей смазкой, пылью и чем-то неумолимо кроганским. — Рекс… — проворчала Шепард куда-то в жилет, — отпусти… — Тяжёлая. Тяжелее мысли стали? — У тебя лапы, как у грузовика на гидравлике. Отпусти, говорю! Он отпустил её; Шепард отшатнулась на шаг, отдавая честь личному пространству, и уставилась куда-то за его плечо, напрочь позабыв, что хотела сказать. — Фу, эта дыра прямо-таки засасывает. — Чего? Какая дыра? — озадачилась Шепард. — Эта, — он ткнул толстым пальцем ей в грудь, прямо в сердце. — Четыреста тысяч, да? — спросил Рекс. — Примерно, — она пожала плечами. — Плюс-минус пара семей. Неудобно как-то. — Неудобно, — согласился Рекс. — Когда я Тучанку брал, неудобно было, что шлюхи в порту подорожают. Вот это неудобно. Она фыркнула. Рука Шепард сама потянулась к локтю, туда, где саднило и потягивало после неожиданных объятий. Дети обнимают мягкие игрушки с подобной небрежностью, с которой Рекс обнимает тех, кто весит меньше него самого на несколько сотен килограмм. — Шепард. Просто подсчёт. Четыреста тысяч минус. Против скольких миллиардов плюс, если бы ты не нажала свою кнопку? Думала об этом? Закусив губу, Шепард попыталась найти остроумный ответ, но Рекс неумолимо продолжил: — Не думала. Потому что точка, откуда видно эти миллиарды, находится где-то в будущем, а не здесь. А здесь — вон это, — он опять кивнул на её грудь. — Эта мерзость. — Так вот, как она выглядит… знаменитая кроганская философия, — выдохнула Шепард. — Ты закончил? — Знаменитая. Так что, малявка? Будем стоять и смотреть в эту дыру, пока она нас не засосёт? Или всё-таки пойдём и нажрёмся? Вот тебе план: ты поднимешь тост за то, какой я красивый, а я подниму тост за то, что ты ещё не разучилась эту дыру чувствовать. — Не дожидаясь ответа, Рекс перевёл взгляд на Гарруса, стоящего за её плечом. — Ты подрос, что ли, Вакариан? — Или ты иссох на своём троне? — Хах. Да… Ну что, поможете мне перетащить сюда пару ящиков ринкола? — спросил Рекс, и развернулся обратно к шлюзу. — Я бы пригласил вас выпить у себя, но там дурдом. С минуту Шепард смотрела ему вслед, потом фыркнула, с силой потёрла лицо ладонями, сметая слабость. — Ладно, — бросила она ему в спину, догоняя. — Но только если это не тот твой дешёвый самогон, от которого ноги скручивает. — Самый лучший. Кстати, Вакариан. У меня есть кварианское пиво. # Рекс остался, и Шепард стало заметно проще вытаскивать себя с койки по утрам. Они не делали ничего существенного. Вернее, существенным было всё, но выглядело оно пустяком. Рекс ворчал на слабый кофе, Шепард парировала, что на его судне, наверное, напитки делают из ржавых болтов. Рекс потребовал показать её фирменный способ срыва барьера, которым она овладела, и на полдня они зависли в грузовом отсеке. Сухой треск разрядов, лязг кроганской стали да его одобрительное рычание, когда её удар всё-таки достигал цели. Потом — бар. Рекс, Шепард, Гаррус, Заид. Общались. Вернее, Рекс изрекал, Шепард парировала, Гаррус вставлял едкие комментарии, Заид наблюдал. Выпивали. Общались снова. Потом устраивали состязание: кто кого перепьёт, не дрогнув взглядом. Он — свой ядерный ринкол, она и Заид — табачный виски, Гаррус — хороск. Иногда Рекс и Шепард обменивались бутылками, делали по глотку, хмыкали почти синхронно и возвращали обратно со скривившимися в одинаковой гримасе губами: «Всё ещё отвратительно». Под вечер второго дня Гаррус, прислонившись к косяку и скрестив руки, заметил, глядя, как они молча играют в покер на четыре стейка Руперта: — Вы как супружеская пара, которая забыла, как разговаривать, но прекрасно помнит все привычки друг друга. Забавно. Рекс лишь хрюкнул и выложил каре. Шепард сбросила свои карты без малейшего сожаления, будто только этого и ждала. Потом они расходились. Рекс — через стыковочный шлюз на свой корабль, что в мёртвой сцепке висел рядом с Нормандией, как угрюмая скала-спутник у стройного фрегата. Шепард и Гаррус — в каюту капитана. В логово ночных кошмаров, где каждое пробуждение превращалось в священный обряд — нежными движениями смахивать слёзы с её лица и упорно говорить, говорить, говорить неизменно хорошее и невероятно светлое. # Очередным утром он проснулся от её внимательного взгляда. Шепард лежала рядом, подпирая голову рукой, и смотрела на него с неописуемым выражением. Нечто среднее между нежностью и яростью. — Я тебя ненавижу, ты знаешь? — спросила она тихо, без всякой интонации. — Догадываюсь. За что в этот раз? — За то, какой ты замечательный, — её пальцы легонько провели по пластине на его щеке. — Такой тёплый. Такой добрый ко мне. Такой заботливый и понимающий… Бесит невероятно. — Ненавидишь… Ты уверена, что не путаешь слова? Кажется, это называется иначе… Шепард долго смотрела на него без тени улыбки и сказала максимально серьёзно: — Это сторона одной медали, Гаррус. Она поднялась, принялась одеваться и направилась к выходу. — Куда ты, Шепард? Странно… впервые за неделю она уходила из каюты без него, без объяснений. — Спасать эту паршивую галактику и имбецилов, что её населяют. И одного турианского зануду, — бросила она через плечо, и дверь за ней закрылась. Она связалась с Советом. Спустя двое стандартных суток к Нормандии пристыковался турианский стелс-фрегат без опознавательных знаков, и в пучине космоса, в неизвестной дали, замерли уже три корабля: изящный фрегат, угрюмый кроганский крейсер и угловатая турианская тень. Сквозь шлюз прошёл турианец в простой, безупречно чистой форме без нашивок. Невысокий, почти одного роста с Шепард, с чёрными метками на лице, на котором жизненный опыт оставил куда больше следов, чем могли бы оставить года. Скользнул ледяным взглядом по Гаррусу, Заиду, Джокеру, застывших на мостике, и остановился на Шепард. — Спектр Вандер Велан, — представился он. — По поручению Совета прибыл. — Коммандер Шепард, — кивнула она. — Пойдёмте. Гаррус наблюдал, как они уходят в переговорную, и по спине пробежал холодок. Сквозь всю его уверенность, что распирала грудь последнюю неделю, отчётливо просочилось сомнение, стоило двум фигурам скрыться в дверях. Он отчаянно хотел верить, что не ошибся в своих расчётах, и Совет, — или хотя бы те его прагматичные отростки, что дотянулись до Нормандии, — действительно верят ей, а визит, как и вся его секретность — протокольные детали большой игры, а не пролог к камере с магнитными наручниками и биотическим ошейником. Как только двери за ними закрылись, Джокер тут же заявил: — Сузи, расчехляй микрофоны, — прежде, чем Гаррус успел их остановить, СУЗИ ответила своим меланхоличным, безупречно вежливым тоном: — Это — секретно и неэтично, Джефф. К тому же, они заглушили связь. Я слепа и глуха. — Дерьмо, — буркнул Джокер, беспомощно шлёпнув ладонью по креслу. Гаррус и представить себе не мог, о чём думают остальные, застывшие на мостике. Никто не заговорил за всё время бесконечно долгого совещания, но никто и не ушёл. Заид всё так же стоял, скрестив руки. Джокер беспомощно водил пальцами над сенсорными панелями, не включая их. Даже СУЗИ молчала, хотя её голограмма никуда не делась — мерцала на своём месте чуть тише обычного. Гаррус ловил себя на том, что его пальцы сами нащупали на запястье фенечку и перебирали узлы, один за другим. Час, на удивление, пролетел незаметно. Турианский Спектр Велен выглядел таким же невозмутимым. Перед шлюзом он обернулся и произнёс, пожимая Шепард руку: — Будем оставаться реалистами. — Реалисты иногда творят чудеса, — парировала Шепард почти так же бесстрастно. Уголки её губ дрогнули в приветливой улыбке. Велен дёрнул мандибулами с той же мягкой доброжелательностью. Едва шлюз закрылся за спиной турианского Спектра, Шепард, не теряя ни секунды, повернулась и положила ладонь Джокеру на плечо. — Собирайте всех, — сказала она. — Общее совещание. # В конференц-зале Гаррус занял место у стены за её спиной, скрестив руки. Пока команда собиралась, она, не глядя на него, спросила тихо и сухо: — Ты не передумал? — Ни в коем случае, — так же тихо ответил он. — Хорошо. Когда все замерли в ожидании, Шепард выпрямилась. В её позе, голосе, взгляде не осталось и следа той женщины, что просыпалась среди ночи, хватая ртом воздух. Капитан… ну как преображается, — думал Гаррус, разглядывая её лопатки. Наверно, ложь, всё-таки, неотъемлемая часть подобных званий. — Суть в следующем, — начала она ровно. — Фрегат Нормандия СР-2 будет передана совместной инспекционной группе Альянса Систем и Комитета по безопасности Совета для проведения диагностики, анализа журналов и дампов памяти. Основание: необходимость установления всех обстоятельств инцидента в батарианской системе. Нахождение Нормандии у ретранслятора является установленным фактом, подлежащим расследованию. Официальных доказательств моего участия — пока нет. Я была на задании, всем это хорошо известно… И доказательств не будет, пока удастся балансировать между гневом батарианцев и общественным недовольством. Вдохнув поглубже, она продолжила: — Процедура расследования займёт ориентировочно от двух до четырёх месяцев. На этот период текущая миссия считается приостановленной. С техническим персоналом есть путаница — официально никто из них не состоит в легитимной структуре Совета систем, но Хакет готов пойти на уступки и принять бывших сотрудников Цербера на службу на свой дредноут. Всем желающим не связываться с Альянсом будут предоставлены документы, финансы и рекомендации. Остальные отправятся вместе с Нормандией на Землю. Она перевела взгляд с одного лица на другое. — Моя дальнейшая роль будет носить консультативный характер. Гаррус Вакариан сопровождает меня по личной инициативе. Наша задача на ближайший период — сбор дополнительных разведданных и взаимодействие с отдельными лицами. Это будет гражданская, невоенная операция. Без поддержки. Без официального статуса. С необходимостью соблюдения режима максимальной скрытности от таких организаций, как Цербер и Батарианская Гегемония. Она слегка наклонилась вперёд, уперев ладони в стол. — Каждое наше действие, ставшее достоянием общественности, будет наносить репутационный ущерб как Совету, так и Альянсу, и осложнять процедуру затягивания судебного процесса. Если среди вас есть те, кто, полностью осознавая вышесказанное, желает присоединиться к этой добровольной и крайне неофициальной активности — сделайте шаг вперёд. В тишине конференц-зала почти синхронно прозвучали два шага. Заид и Тейн вышли из строя. Джокер, бледный, как мел, попытался что-то сказать: — Коммандер, но Нормандия… — Это приказ, Джокер. Ты отправишься на Землю вместе с ней. Корабль будет законсервирован. Все всё поняли? Она обвела взглядом комнату, встречая взгляды, полные немого вопроса «а что дальше?». А дальше ничего. Совещание было окончено. Когда последний покинул переговорную, Шепард отпустила опору и позволила себе на мгновение закрыть глаза. Маска спала, обнажив невероятную усталость. — Ну что, — проговорила она, не открывая глаз. — Пошли в подполье, зануда. — Куда угодно, — ответил он. # — Мордин… — мягко позвала Шепард. — Коммандер! — оглянулся профессор. — Сбросил на омни-инструмент список продуктов, отвечающих за достаточное количество микро и макронутриентов… — Мордин, — твёрже повторила она. — …калорийная пища, здоровый сон. Не забывайте кушать яблоки! Больше натуральной зелени, хорошо приготовленного мяса! Без жаренной корочки, Шепард! — Мордин… — саларианец махнул рукой собственной наивности, активировал портативный компьютер в поисках более ответственной в вопросах здоровья половины данного тандема. — Сразу продублирую информацию Вакариану. Дай вам волю — будете жить на одних шоколадных батончиках и бургерах, — пробубнил он себе под нос. — И… второй файл. Тоже вам обоим. Направление другого рода. — А именно? — насторожилась Шепард. — Имплант. Биоадаптер для нейрочипа омни-инструмента. Коктейль регуляторных пептидов и ингибиторов, они перенастроят иммунную реакцию системы на чужеродные белки — в вашем случае, противоположной спирали. Проще говоря, решает проблему аллергии. Окончательная толерантность разовьётся через три стандартных года. До этого — процедура реимпринтинга раз в два месяца в любой клинике уровня не ниже среднего. После полной адаптации даже совместное употребление пищи станет биологически безопасным. Хотя я бы не советовал — пищеварительный дисбаланс никуда не денется, просто перестанет быть смертельным. — Почему… почему вы сразу это не предложили? Ограничились таблетками, — не удержалась Шепард. — Серьёзное вмешательство в базовые иммунные алгоритмы! — заявил Мордин, его пальцы замерли над интерфейсом. — Был уверен — после стресса миссии против Коллекционеров ваша связь распадётся. Статистически наиболее вероятно. Но наблюдаю — ваш обычный жизненный фон и есть непрерывный стресс, требующий регулярной разрядки. Вывод: если расчёт на долгосрочную перспективу, имплант — оптимальное решение. Советую. — Он умолк, одарив Шепард взглядом огромных, добрых глаз. — Спасибо, Мордин, — произнесла она просто и быстро. — За всё. — Всегда рад помочь, — честно ответил он. Чаквас за его спиной опёрлась о косяк двери в медотсек, приобняв себя руками. — Ещё увидимся, я полагаю! — Надеюсь, — ответила Шепард, протягивая руку для пожатия. Длинные пальцы осторожно обхватили её ладонь. — Лечить вас — одно удовольствие. Такое разнообразие увечий не в каждой клинике встретишь, коммандер! — До свидания, Мордин. — Прощайте, милая Шепард. Обогнув Солуса, Шепард подошла к Чаквас, которая тут же, без какого-либо стеснения, обняла её, уткнувшись головой в плечо. Шепард на мгновение закрыла глаза, вдыхая успокаивающий запах — лакрицу и лёгкий шлейф цитрусовых. Запах единственного врача, которому она могла добровольно доверить все свои раны без остатка. — Вы так рисковали, отправившись за нами. — А как иначе? — Именно поэтому я всегда с вами. Буду ждать вашего возвращения, коммандер, — Шепард почувствовала, как глаза предательски защипало, и резко вдохнула, заталкивая щемящее чувство куда подальше, в самый тёмный и глубокий уголок внутри. — До свидания, Карин. Она оглянулась и невольно вздохнула. Вся столовая была полна людьми, пришедшими проститься. Касуми, Миранда, Джек, Джейкоб, Легион… Даже техники, все как на подбор. Кеннет стоял в стороне, а Джордж и вовсе держал в руках какую-то загадочную штуковину, завёрнутую в праздничную бумагу. — Да вы издеваетесь, ребята, — проговорила она без капли злобы. — Давайте разом одно крепкое объятие, и я побежала? Так и произошло. # Гаррус мучился вопросом, оставлять его комплект брони здесь, на Нормандии, или забрать с собой и продать. Очевидно, в их нынешней ситуации, в необходимости оставаться инкогнито, носить её — слишком узнаваемую — он не сможет. Носить её в перспективе — и вовсе не хотелось. Всё, что было в нём, что прикипело к ней — отпустило так же, как он окончательно отпустил своих ребят. Броня стояла в грузовом отсеке на своём месте в стойке для амуниции. — Вы оставляете материальный якорь вашей прежней идентичности, — раздался ровный голос позади. Гаррус не обернулся, лишь его мандибулы дрогнули. — Оставляю броню, Легион. Не идентичность. Это — не я. — Вы хотите забыть? — Моих ребят? Нет. В некотором смысле они теперь всегда будут частью меня. Броня была физическим напоминанием. В нём нет необходимости. — Мы понимаем. Комплекс алгоритмов обработки у нас похожий, — Легион слегка склонил голову. — Расскажи мне, что испытывают геты на тему прощания с Шепард? — Сузи классифицирует определённые циклические процессы в нейронной сети как «эмоции», — задумался Легион. — У нас нет эквивалента. Есть анализ потери ключевого операционного фактора, перераспределение приоритетов задач, пересчёт вероятностных моделей без её участия… — Давай попробуем это… классифицировать? — предложил Гаррус. Легион наклонил голову. Светодиод замедлил мигание. — В текущий момент активированы модули анализа и долгосрочного прогнозирования. Загрузка составляет 87%. Наблюдается циклический запрос к файлам с меткой «Шепард-Коммандер». Можно ли классифицировать этот набор процессов? — Да, — произнёс Гаррус. — Думаю, да. Как грусть, например. Светодиод Легиона расширился и вновь сузился. — Нас больше интересует процесс, связанный с вами, Гаррус Вакариан. Первоначальная оценка угрозы с нашей стороны была зафиксирована как максимальная. Платформа «Сузи» получила от вас более высокий исходный приоритет доверия. Это противоречит логике: обе единицы в равной степени — нетипичные ИИ-платформы. — Сузи поддаётся логике. К тому же, она была подконтрольна. Да и… честно говоря, когда я поднимался на Нормандию, я не очень хорошо соображал, — усмехнулся Гаррус. — А ты… проклятье, Легион, ты пугал меня до ужаса. Но ты оказался не так уж и плох. — Ваш страх был рационален — все геты, с кем вы встречались ранее, пытались вас уничтожить. Ваше последующее доверие — статистическая аномалия. В момент его предоставления наши сенсоры зафиксировали… сбой в шаблонном мышлении. Мы можем классифицировать наш ответный сигнал, как благодарность? — Полагаю, что так. — В таком случае мы благодарны, офицер Вакариан. Если самый рациональный и недоверчивый член экипажа смог преодолеть предубеждение, значит, это возможно в рамках более широкой статистической модели. Ваш поступок — это ценные данные. — Рад, что смог послужить экспериментом. — Вы послужили примером, — поправил его Легион, и совершил неожиданное движение, раскрыв свои длинные руки в стороны. — Шепард-Коммандер настаивала на тактильном ритуале прощания. Она назвала это «объятием». Наши корпусы не адаптированы для такого контакта, и его эффективность сомнительна, но… она была крайне настойчива. Гаррус сдержанно усмехнулся. — Она такое умеет. Нет, Легион, я не буду тебя обнимать. Но… — он выпрямился и протянул руку. — Мы можем попрощаться иначе. Как союзники. Как ты на это смотришь? Светодиод Легиона замер на мгновение, затем загорелся ровным жёлтым светом. Он поднял свою руку и положил её ладонью к ладони Гарруса. — Как союзники, Гаррус Вакариан, — сказал Легион. Гаррус слегка сжал пальцы, Легион ответил тем же. — Передай своим… что есть один турианец, который не станет стрелять при встрече. Пока вы не начнёте первыми. — Мы передадим. Прощайте, офицер Вакариан. — Прощай, Легион. Гаррус плавно отнял руку, кивнул гету, бросил последний взгляд на броню и пошёл к выходу из грузового отсека; гет остался стоять, рассматривая свою собственную руку. В его памяти с высокой чёткостью сохранились три параметра: температура поверхности ладони Гарруса, сила давления и микроскопический узор трещин на его коже, переданный через тактильные сенсоры. Абсолютно бесполезные данные. Но процессорный блок, отвечающий за анализ социальных взаимодействий, поместил этот сенсорный пакет в файл с приоритетом «Сохранить». Рядом с файлами «Лояльность» и «Доверие». # На второй палубе, с увесистой сумкой на плече, уже стояла Шепард. Рядом с ней застыл Грюнт, смотрящий в пол с неподдельной, детской тоской; Тейн, как обычно собранный и сдержанный, терпеливо ждал. Заид скучающим взглядом изучал световые узоры на потолке. Гаррус поправил свою сумку и направился к ним. На подходе к стыковочному шлюзу его окликнул кто-то, несущийся из лифта: — Офицер Вакариан, офицер! — Гаррус обернулся. Руперт, запыхавшийся, с очередной огромной сумкой в руках, подбежал и с силой упёр в него тяжёлый свёрток. — Вот! Здесь продукты. Ваши пайки на несколько дней. Её сладости, пара салатов, вяленое мясо, колбаса… ещё… сыр! И… и всё. Вот. — Спасибо, — принял ношу Гаррус. — Руперт, — позвала Шепард. — Тебя я, кажется, ещё не обнимала. — Я был в хранилище, подбирал… — Иди сюда. Она раскрыла объятия, и Руперт, не сдерживаясь, шагнул вперёд, крепко обхватив её. Пол-лица, руки и ноги повара были скрыты под регенерирующими повязками — последствиями химических ожогов, полученных при спасении из капсулы. — Спасибо… — Да что меня сегодня все благодарят! Так, — она отстранилась, продолжая удерживать руки на его плечах, — если что, имей в виду. Когда я получу Нормандию назад, и мы вступим в войну по-взрослому, я буду ждать в своей столовой именно твоих стейков. Принято? — Я… так точно, коммандер! — лихо отсалютовал он. — Отлично. Ну, вроде всё. Шепард оглянулась на хмурого Джокера, восседающего в кресле пилота. — Джокер, не раскисай. — Не волнуйся. Я буду вести себя как образцовый заключённый. Буду беречь твою каюту… для следующего командира, — ядовито прыснул он, сглотнул и быстро добавил, выдавливая из себя смешок. — Шутка. Я запру её на ключ и скажу, что там завелась плесень. Непригодно для жилья. — Сузи, следи за ним. — Обещаю, коммандер, — мягко ответила СУЗИ. Шепард развернулась и пошла к светящемуся проёму шлюза, за ней двинулись остальные. Дверь с мягким шипением начала опускаться за спинами, отсекая вид на родные стальные стены и лица, и, наконец — закрылась.