XXIX Метод Тейна

В очередной рукопашной схватке пятка Шепард летела Гаррусу в лоб. Удар оказался перехвачен крепким хватом, и вся её аппетитная конструкция рухнула на подобие мата, выбивая воздух из лёгких. Гарруса осенило: — Ты слишком медленная. Это знание сосуществовало с ним и до спарринга. Но только сейчас он понял, как это можно исправить. — Куда ещё быстрее?! — недовольно брызнула она, в который раз поднимаясь с пола. — Я и так на пределе! — Ты часто… в настоящем бою используешь биотику во время ударов. — Это непроизвольно происходит, — горячо выдохнула она. — Когда ты злишься? — Когда я в долбанном гневе, Гаррус! — Нужно попробовать. — Ты хочешь, чтобы я случайно раскроила тебе черепушку? — она прикрасила вопрос очаровательной улыбкой. — Нет, — ответил он серьёзно. — Хочу, чтобы ты использовала её для ускорения движения, а не удара. Понимаешь? Давай посмотрим, что из этого может получиться. Шепард немного подумала, и кивнула. С учебного корпуса повелось, а затем закрепилось бойней Элизиума — ускорять своё тело для сокрушительного удара в голову. Пробивать черепа, оставлять после себя расквашенную жижу серого вещества вперемешку с раздробленными костями. А вот двигаться… Знать бы ещё, когда нравоучительный тон Гарруса стал в их общении нормой… Стараясь воспользоваться советом, Шепард усердно распаляла себя в драке, стискивая зубы, но до главной задачи — плавной остановки в разгоне вместо сокрушительного удара по врагу — дело даже не дошло. Они упёрлись в фундаментальную основу: её способности к ускорению являлись частью рефлекторной дуги, сросшейся с подсознанием за десятилетия боёв. Биотика была продолжением слепой и яростной воли. Чтобы вызвать разрушительную скорость в тишине, без адреналина и угрозы, не нашлось главного ключа — гнева мясорубки и животного страха. В памяти Шепард невольно всплыла Лиара, у которой, разумеется, всё получилось бы без ощутимого труда. Да, без той же колоссальной мощи, но с невообразимым контролем над собой. Азарийская дева относилась к своему дару со всей ответственностью, прорабатывая каждую его грань. На первой Нормандии она не раз предлагала Шепард медитацию для познания собственной сущности. Лиара училась владеть своими рефлексами. Шепард удивлялась, когда они сами вырывались на волю. Взрыв барьера на корабле Коллекционеров — идеальная тому иллюстрация. Она совершила прорыв на чистой интуиции, и её изумление превзошло удивление всей команды. Лиара подстраивалась под окружение, пока Шепард разрушала его, изменяя под себя. Поэтому сейчас, в мирной рукопашной схватке с этим классным парнем, что отлично шутит, целуется и знает так много всего и обо всём — злиться не удавалось даже на крохотную капельку. Следовательно, и распалить себя для результата. Когда её лопатки касались «мата» и Гаррус довольно ухмылялся, желание без сдерживания прописать ему в челюсть становилось почти неудержимым. Но всё ещё недостаточно сильным, чтобы по-настоящему приправить себя биотикой. И как быть? Шепард нырнула под его руку, взяла её в захват, до боли выворачивая в локте. Попыталась поставить подножку и повалить — даже успела ощутить слабую, ликующую радость. Но Гаррус сделал резкий полушаг вперёд, использовав её вес против неё же. Слабо толкнул в грудь и замер, наблюдая за очередным красочным падением. — ТВОЮ МАТЬ! — воскликнула Шепард и сразу же раскатисто засмеялась. Смех быстро сменился громким пыхтением, перетёк в стон, а после и в злобное рычание. Перекатившись на живот, ладони звонко соприкоснулись с брезентом. Шепард быстро поднялась, наскоро вытирая лоб. — Ты просто. Невообразимо. Бесишь! — Невообразимо, — ухмыльнулся Гаррус. — Ты как куча… всего в мире, что меня раздражает! — Шепард яростно сжала кулаки. — Раздражаю, — продолжил улыбаться Гаррус. Такой он её просто обожал. Прям от ноготочка до кончика волос. Раздражать Шепард — целое искусство. — И это эхо! Ты повторяешь за мной чтобы… что?! — Чтобы… что?! — А ну иди сюда, гадкий, мерзкий, проворный… — проговорила она, не разжимая зубов, и встала в боевую стойку. Натужно соображая, о чём бы таком подумать, чтобы вызвать в себе сияние энергии не для привычного стазиса, не для простецкой сингулярности, а для мощнейшего толчка, который помог бы смыть эту нахальную улыбочку с лица, чёрт подери, но и не прибить его ненароком! Принципиально новый способ использования гравитационных вихрей. — Ужасный… Шепард аж покраснела. То ли в попытке вспомнить ораву обзывательств, то ли причиной послужил неприятный голый факт — из шестнадцати боёв пятнадцать она закончила лёжа на спине. Шестнадцатый — чистая случайность. Она рассмешила Гарруса так сильно, что тот даже не пытался сопротивляться, едва не задыхаясь от хохота, пока Шепард усердно укладывала его на пол. — Омерзительный?.. — подсказал он. — Молчи! Я и сама знаю, как тебя обзывать. Хм… — они шагали в паре метров друг от друга в боевом танце, ожидая, кто первый решится на атаку… — омерзительный! — Отвратный? — Нет, ну это слишком, — серьёзно произнесла Шепард и опять задумалась. — Негодяй! — Неплохо. — Ну вот, — Шепард остановилась, опустив руки и расслабив кулаки. — Я забыла, зачем обзываюсь. — Просто я снова доказал, что рукопашник из тебя, как почётный гость на светском рауте из Заида. — Гадёныш, — на кончиках пальцев появилось лёгкое, синеватое свечение. Столь прозрачное и безобидное, что не идёт ни в какое сравнение ни с одним из сотен случаев, когда Шепард пугалась неожиданных звуков (один раз громко захлопнутого мусорного бака на улице) и спешила непроизвольно защитить себя, мигнув плотным слоем биотики. — Это несерьёзно. — А ты прове… — в два резких движение Гаррус настиг её. Без ухищрений снёс с ног удачным ударом ноги, навалился сверху, зафиксировал руки за шеей и теперь глядел на неё, ужасно довольный, с расстояния десятка сантиметров. — Класс, — безрадостно произнесла Шепард на выдохе. — Просто признай, я — лучший специалист рукопашного боя, чем… — Ты ел что-то острое, и теперь дышишь мне прямо в глаз! Он слезится! — Шепард предприняла безрезультатную попытку вырваться, немного подёргалась, и лишь смиренно выдохнула, уставившись в потолок. — Кхм. Какая жалость… Признай. — Морепродукты? — принюхалась Шепард, приблизившись носом к его рту. — Ты не засмущаешь меня. — Гаррус, давай встанем. — Пока не признаешь, что я — лучший, и к моим советам стоит прислушиваться — я никуда не сдвинусь. Очередное барахтанье в попытке вырваться окончилось неудачей. — Ладно, — стазис окутал каждую конечность подобно сплошному крепкому объятию. Ласково поднял Гарруса на десяток сантиметров, давая пленнице выбраться из турианского захвата. — Нечестно, — заметил он, пока Шепард неспешно поднялась, отряхнула коленки и наконец отпустила спарринг-партнёра. — В реальном бою ты не продержался бы и минуты, Гаррус. Я бы размазала тебя, как букашку. — А если тебе предстоит реальный бой не с дальним техником, — произнёс он, поднимаясь, — а с сильным биотиком с неплохими физическими данными? С Талой Вазир ты не справилась бы, не будь рядом меня и Лиары. — Ты… меня раздражает, когда ты прав. Знаешь? — Да, — Шепард коснулась его ворота пальцами. Гаррус в секундной ласке быстро прижался к её руке подбородком и продолжил со всей серьёзностью: — ты очень медленно двигаешься. Если бы у меня была цель убить тебя, я бы воспользовался холодным оружием и подобрался ближе. Ты неповоротлива, привыкла бить как молотом по наковальне, а порой надо вести себя… как рапира. Понимаешь? Шепард кивнула. — И если исправить твои движения не получится — надо воспользоваться неоспоримыми плюсами. — Биотикой, — закончила за него Шепард. — Да. Давай попробуем ещё. Я приближаюсь, замахиваюсь, твоя задача — уходить, ускоряя себя. Двигаться максимально много, не позволить приблизиться, обходить с неожиданных сторон. Я быстро вымотаюсь, если всё получится. И тебе не составит труда победить. — Я… Ладно, Гаррус. Ладно. Я постараюсь. Грузовой отсек пах чесноком и новой резиной. Прикреплённый багаж пассажиров располагался на полу, выстраиваясь в плотные, ровные невысокие стены. Проходы между ними у обоих невольно ассоциировались с окопами. Пространство для дружественного боя занимало не больше двадцати квадратных метров и располагалось ближе к высокой гермодвери — на металлическом отливе у самого стыка тускнела надпись: «10 тонн». Гаррус без колебаний позаимствовал пару одеял, предназначенных для вип-мест средненького ресторана на верхней палубе лайнера. Шепард бесцеремонно вытащила из оравы вещей чей-то брезент неизвестного предназначения — чистый, не военный, с необычными щелями. Напоминал плащ-палатку о-о-очень большого человека с лишней конечностью… На грузовой палубе было холодно. При первом его посещении в углу отчётливо пискнула крыса. Но Шепард окружающая нелицеприятная застоялость даже радовала, почему-то оказавшись куда ближе сердцу, нежели вылизанные до блеска плинтуса судов высшего класса благоустройства. Она и думать забыла, какого это — путешествовать общественным транспортом нижним классом. Когда все пассажиры подобно содержимому консервной банки набиты в отсеки на сидячих местах. В нос бьёт запах разнообразной еды — кислой и острой. Вокруг вихрем закручивается шум множества голосов и диалектов, а мимо пробегающие дети воруют из твоих карманов всё, что плохо лежит. Заид в подобном окружении чувствовал себя в родной стихии. Попытки вызвать контролируемый всплеск энергии закончились ничем — короткие вспышки резко обрывались своей родительницей. Помимо того, что Шепард не удавалось себя распалить, она ещё и тормозила процесс в страхе случайно нанести серьёзный урон неотработанным способом воздействия на энергию. Одно дело — ураганом влетать в ораву противников, не заботясь о сохранности их голов. И совсем другое — управлять как силой удара, так и скоростью, против Гарруса. Их бой кончился необходимостью прятаться от охраны, и с тех пор устраивать спарринги стало негде. Охрана регулярно дежурила в грузовом отсеке гражданского судна, надеясь наткнуться на нарушителей, позволивших себе рыться в чужих вещах. # На следующем судне им повезло с пространством — просторный, отлично оборудованный спортивный зал, ринги с разным покрытием, тренажёры последней модели, даже отдельная зона для работы с грузами. Гарруса захлестнуло энтузиазмом. Утром и днём — зал, в котором они отрабатывали механику. Гаррус разбивал движения на сотню микродействий: смотри, Шепард, вот так надо читать напряжение в теле за долю секунды до удара; вот, как смещается вес, выдавая направление броска; вот, как самому сделать шаг-обманку и спровоцировать нужную тебе реакцию. — Не угадывай, — говорил он, бесконечно повторяя одно и то же. — Смотри. Видишь? Моё движение уже всё тебе сказало. Теперь — уходи. И атакуй. Гаррус пребывал в своей стихии: анализ, алгоритм, доведение до автоматизма. Шепард старалась, как могла, работала с упрямством, но Гаррус без труда замечал момент, когда её взгляд затуманивался от монотонности. Её стихия — хаос и интуиция, а не шахматы из мускулов и сухожилий. Стоило ей поймать волну скуки, как Вакариан заканчивал сессию, подводя итог разными словами, но с одним и тем же смыслом: — Всё это ты можешь сделать это в десять раз быстрее. С биотикой. Всё, что ты сейчас делаешь мышцами, биотика может сделать за тебя. Она молча кивала, вытирая пот. По вечерам они спускались в грузовой отсек, в котором повторяли всё те же связки, только Шепард должна была вплести в движение биотический импульс. И ничего не работало. Она запаздывала, и импульс бил в пустоту уже после его атаки, порой и вовсе срабатывал слишком рано и слабо, не влияя на скорость вовсе. Чаще всего биотика вообще не отвечала на её призыв, оставляя Шепард один на один с его отработанными движениями, которые легко находили её слабые места. — Не думай об энергии как об ударе, — снова и снова повторял Гаррус, понимая, что начинает ходить по кругу в этом монотонном объяснении. — Думай о ней как о пружине. О толчке под ногами. — Легко тебе говорить, — цедила она в ответ, поднимаясь с пола после очередного чистого попадания. — У тебя в черепе нет этой… штуки, которая живёт своей жизнью. Её разочарование сложно не заметить — оно ярко отражалось в хлёстких движениях, в развороте плеч и дыхании, но лучше всего — в лице. Застывало, стоило переступить порог, в чём-то среднем между натужной безмятежностью и видом человека, проглотившего жука. Злилась на себя, на него, на этот проклятый отсек, на сам факт, что одолеть свои рефлексы не может, но Гаррус упорно верил в методику, которой когда-то учили его самого: надо продолжать, пока мышцы не запомнят лучше мозга, зазубрить до идеала, до автоматизма, и в конце подключить маленький и убойный бонус синего цвета. Рано или поздно получится. И вот, на какой-то по счёту вечер, — получилось. Сделав свой стандартный выпад, Гаррус заранее шарахнулся вбок, знал, как она среагирует, — уход влево с последующей попыткой зайти за спину. Шепард начала движение, тело напряглось в знакомом усилии… и пространство за её плечом сжалось и резко вытолкнуло её в сторону мощным толчком. Именно в ту сторону, куда он, по инерции старого сценария, делал шаг для перехвата. Удар пришёлся ребром ладони и предплечьем прямо в грудную пластину. Не со всей сокрушительной силой её мощи, но с достаточным усилием, которого хватило, чтобы выбить воздух из лёгких и отправить его в небольшой полёт на груду мягких тюков. Мир на мгновение поплыл, в висках застучало. Пару раз тряхнув головой, отгоняя хаотичную россыпь звёзд перед глазами, Гаррус поднялся. Сквозь острую боль в груди пробивался чистейший восторг. — Получилось!.. — попытался он радостно воскликнуть, но по итогу прохрипел. — Видишь? Импульс! — тяжело вдохнув, игнорируя дрожь в руках, Гаррус быстро, почти-бодро продолжил: — Направление хромает, но это мелочи! Давай ещё. Шепард стояла, как вкопанная, смотрела на него абсолютно пустым лицом, будто все чувства вымерли, оставив после себя сплошное ничто. Пустота довольно быстро взорвалась… — Ты чё, совсем, дубина?! Я тебя чуть не угробила! — Не драматизируй, — автоматически отмахнулся он, делая шаг вперёд. Боль в груди пульсировала, напоминая о себе, но это ерунда. Всё ерунда, мелочь! Побочный эффект успеха. — Слегка задела. Ничего страшного. Главное — сработало! — Нет, Гаррус. Всё. — Шепард, — настойчиво произнёс Гаррус. — Это — прогресс! — Всё! — крик, сорвавшийся с хрипоты в высокую ноту, разнёсся по отсеку эхом. — Никакой биотики! Точка! — Да это пустяк! — не сдавался Гаррус, срываясь от раздражения. В абсолютном непонимании по какой чёртовой причине она не видит главного? — Я же в порядке! Смотри! — он даже потряс плечами, демонстрируя целостность, и боль в груди тут же ответила резким уколом. — А если бы сильно?! Если бы импульс был чуть мощнее? Если бы я не в грудь, а в горло?! Ты что, думаешь, это шутка?! — Ну не сильно же… Она замерла. Весь ужас в её глазах сконцентрировался, закристаллизовался и превратился в беспощадную ярость. Та самая ярость, которую он тщетно пытался вызвать в спаррингах, наконец-то вышла на свободу, и оказалась направлена целиком и полностью на него. — Ты реально не понимаешь? Он опешил. Понимал? Конечно… понимал, что есть риск. Но его всегда можно минимизировать расчётом! Цель… — Я понимаю, что тебе надо тренироваться, — произнёс он глухо, казённо, как цитату из полевого устава о необходимости преодоления трудностей, и поморщился. — Чтобы в реальном бою не оказаться в такой ситуации… Она резко вдохнула, и Гаррус увидел, как Шепард буквально прикусила себе язык, чтобы сдержать поток слов. Грудь её тяжело вздымалась. Один глубокий, дрожащий вдох. Второй. Она глотала воздух, чтобы не взорваться. — Никаких, — выдохнула она тоном, не оставляющим места для дискуссий, — больше. Боёв. Всё. Развернулась и пошла прочь. # После того дня по вечерам Шепард стала уходить из каюты на несколько часов. На каком бы корабле они ни появлялись, каждый раз после ужина, как часы, она поднималась, прерывая чтение, отставляла кружку, выключала датапад и уходила. Сначала он думал — к Тейну или Заиду, но случайные вопросы, заданные ребятам вскользь, показывали — нет. Ну и что не так? Он видел проблему. Он нашёл единственное логичное, естественное, последовательное, прекрасное решение, и не смог заставить механизм работать. Все его инструменты в виде расчёта, тактики, и прочей скучной менторской фигни, от которой у Шепард кривилось лицо, напрочь разбивались о стену её стихийности. И ладно бы эта стена распространилась только на занятия, нет — она разрослась по всему пространству. Слишком долго её не видеть в такие вечера — та ещё пытка. Беспокойство объединилось с паранойей и методично прогрызало в груди дыру. Где она? Что делает? Почему, зная, что он взвинтит себе нервы до предела, не предупреждает, куда идёт? В один из таких вечеров, наблюдая за её слишком уж раздражённым видом за ужином, Гаррус выждал пять минут после её ухода и вышел следом. Логика — чудесный, верный союзник, — подсказывала маршрут. Отсеяв все места, куда мог пойти человек в её случае — смотровые площадки, каюты других членов команды, бары и рестораны — остался только один вариант. Он отправился прямиком на грузовую палубу. Воздух был на несколько градусов холоднее, и Гаррус почувствовал, как по коже пробежали мурашки — а может от того, что тайно следишь за своей женщиной? Мысли улетели прочь. Бесшумно двигаясь вдоль контейнеров, используя тени от высоких штабелей как укрытие, его слух улавливал лишь трение обуви о пол, и вдруг красочное, яркое ругательство. Он прижался к ребру контейнера и заглянул в проход. Одна, посреди контейнеров и чужих вещей, Шепард пыталась заставить тело слушаться. Стояла в центре расчищенного пятачка со сжатыми кулаками и шевелила губами, беззвучно матерясь. Гаррус видел, как по её спине пробегает лёгкая судорога, вокруг предплечий вспыхнула синеватая дымка — и тут же погасла, словно её задули. Она издала звук, похожий на рычание, сделала пару движений ногами вперёд и словно закрутила сама себя, пытаясь вплести в движение импульс… и её резко швырнуло в сторону, к стене из контейнеров. Успев погасить инерцию в последний момент, она, мягко приземлившись на плечо, неконтролируемо, грубо перекатилась через себя. Поднялась, отряхнулась, обернулась, чтобы вернуться к центр. Злая и… грустная? На это… оказалось больно смотреть, хотя нашёлся повод и для гордости. Неукротимая буря, способная смести батареи противника, оказалась сломлена собственной неспособностью к послушанию. Её абсолютная бесконтрольность, биотический удар, раш, рывок, взрыв, ракета — во всём этом нет и ни капли изящества, всё — продукт ярости. И он, Гаррус Вакариан, стоял в тени и ничего не мог с этим поделать. Все доступные методы, никакая пошаговая практика — не работали. Может, не работали именно из-за него? Ей нужен был не тренер, который разложит всё по полочкам. Ей нужно было… что-то другое. Кто-то другой? И тогда, наблюдая за её очередной безрезультатной попыткой, когда Шепард в отчаянии ударила кулаком по бесчувственной металлической стенке контейнера, — и сразу же вскрикнула сама на себя «ай! совсем с ума сошла…» — его осенило. Тейн. Контролирующий каждую искру ассасин, чья сила больше походила на скальпель, нежели на взрыв. Кто, возможно, понял бы её ярость и нашёл, как к ней подступиться, со всей своей одухотворённой лабудой и завидным терпением. Мысль резанула по самомнению лезвием. Передать её кому-то? Проскользнула в груди, прострелила мозг — ревность. Ревность к Тейну не как к мужчине, а как… к специалисту, способному дать то, что Гаррус дать не мог. Что за глупость? В мире полно вещей, в которых он, Гаррус Вакариан, не лучший из лучших, и Шепард имеет полное право обращаться к ним за консультацией и помощью. Только эти слова твердила логика, а остальное — сплошное и безумное, тянущееся откуда-то из возраста, о котором даже думать не хотелось, оказалось до глубины души уязвлено. Ну и глупость, Вакариан. Ну и безумие. Мальчика-отличника не могут обойти? — шепнуло в голове интонацией сестры. Отвали, — подумал Гаррус, вмиг ощутив себя младше лет на пятнадцать. Стиснув челюсти, Гаррус заставил себя смотреть на факты. Единственный факт, это потребность в том, чтобы у неё получилось. И чтобы она перестала мучить себя в одиночестве. И если он сам не может оказаться полезным, то его долг — найти способ, который сможет помочь. Всё. Взрослый, прагматичный подход. Да? Да. Пошёл отсюда. Словно в спину пнул невидимый оператор. Гаррус заставил себя уйти. # Глубокой ночью, когда Шепард погрузилась в сон, а её дыхание выровнялось, став глухим и тяжёлым, Гаррус осторожно высвободился из-под её руки, вышел в коридор, открыл омни-инструмент и написал Тейну сообщение:

— Вакариан 03:18

Выйди. Есть разговор.

Меньше чем через минуту Тейн уже стоял в коридоре одетый, как и всегда, — безупречно, будто и не ложился. Взгляд быстро окинул пространство, задержался на лице Гарруса. — Что случилось? — низко проговорил дрелл, не нарушая ночную тишину. — Ничего не случилось. Я хотел… — Гаррус запнулся, внезапно осознав, что понятия не имеет, как начать разговор. Как объяснить своё беспокойство, не выставив Шепард — слабой, а себя — подглядывающим за любимой параноиком. Пока он подбирал слова, Тейн чуть склонил голову набок, скользнул взглядом по напряжённым мандибулам Гарруса, по тени под глазами, и остановился на его руках. — Почему у меня ощущение, что ты пытаешься говорить с огнём на языке механики? — ровно спросил Тейн. Ах, твою… Как он это делает? Мало того, что видит насквозь, да ещё и подбирает формулировки, от которых кожа холодеет, как от порыва ветра? — Кхм. Да, — выдавил Гаррус. — Она… Ты читал доклад о задаче на Иллиуме и азарийском Спектре? — Тала Вазир, — без колебаний ответил Тейн. — Верно. Шепард… старается научиться двигаться подобным образом, но… столкнулась с определёнными трудностями. — Ещё бы, — тихо заметил Тейн. Да что ты уже мог что-то понять?! Что вообще значит это ещё бы?! Гаррус смерил его взглядом, и, видимо, в глазах отразилось слишком многое, потому что Тейн тут же ответил на незаданные вопросы: — Её стиль боя не предполагает подконтрольных замедлений. Чуть меньше осознанности, — продолжил он задумчиво, — чуть больше… ну… — изобразив нечто взрывное руками, он замолчал. Гаррус кивнул. — Верно. У меня… не получилось ей помочь. По её мнению, я слишком плохо понимаю, что подразумевает под собой биотика. — Так и есть, — без тени упрёка согласился Тейн. — В общем. Я… — Гаррус развёл руками в жесте полного поражения. — Понятия не имею, как к этому подступиться. Но ты… ты сам биотик. И ты знаешь, что такое контроль. Не в теории. На практике. — Ты просишь меня тренировать её, — наконец произнёс он. — Я прошу тебя помочь ей, — поправил Гаррус. — Возможно, ей нужен… другой подход. Опять шевельнулась в груди эта уязвлённая гордость, раненная признанием собственной несостоятельности. Гаррус жёстко напомнил себе, что отец не подглядывает за делегированием ответственности из-за угла, осуждающе качая головой, и заставил себя смотреть Тейну ровно в глаза. — Она изматывает себя в одиночестве, — добавил он. — Это бесполезно. Дрелл ещё секунду изучал его, затем медленно, почти незаметно кивнул. — Я посмотрю, что можно сделать. — Доброй ночи, Тейн. — Спи крепко, Гаррус. И исчез в каюте. Спи крепко… прозвучало, как проклятье, потому что всю ночь Гаррус не мог сомкнуть глаз. # Голубая энергия, похожая на дымку от огня, обвила предплечье. Рука поднялась сама собой — без усилия мышц, а силой мысли, уплотняющей пространство, выталкивающей конечность, как воду выталкивает тело. Лёгкое давление, толчок, импульс… И рука рванула вверх, дёрнув сухожилие острой, жгучей болью. — Сука… — прошипела Шепард сквозь зубы, хватаясь за плечо, и резко обернулась на скрежет за спиной. Тейн стоял на последней ступеньке решётчатой лестницы. Его взгляд — тяжёлый, внимательный — скользнул по её перекошенному от досады лицу, затем по руке, на которой ещё догорали синие искры. — Станцуем? — спросил он тихо, сделав беззвучный шаг вперёд. Очередной грузовой отсек. Очередной корабль, названия которого она даже не постаралась запомнить. — Тейн… — Шепард отступила назад, качнув головой. — Лучше уйди. Я невыносима, когда что-то не получается. — Никаких нравоучений, — заверил он мягко, не останавливаясь. — Ни единого слова, если захочешь. — Из-за его спины, покрутившись на пальцах, появилась длинная палка… черенок. Шепард прищурилась, разглядывая её сломанный край. — Очередная несчастная швабра… — выдохнула она. — И где тряпка? — Где-то, — беззаботно пожал он плечами, и в уголке его рта дрогнула скуповатая улыбка. Он замер в двух шагах, перехватывая палку удобнее. — Я не собираюсь разбирать твои ошибки по косточкам. Обещаю не грузить техникой. Я вообще не собираюсь с тобой драться. — Не поняла, — призналась Шепард. — Что тогда… — Джейн, — прервал Криос, и его стойка из расслабленной вмиг обрела полную боевую готовность. — Я не собираюсь с тобой драться. Я собираюсь тебя бить. — Он сделал микроскопическую паузу, и его голос стал тише, твёрже: — Убегай. Взмах произошёл быстрее, чем Шепард успела бы моргнуть. Рефлекс швырнул её влево ещё до того, как сознание зафиксировало стальную дугу, рассекающую воздух. Жгучая боль впилась в локоть, побежала по нервам. — Ай! В своём уме?! — гаркнула она, схватившись за пульсирующую точку. — Убегай, — неумолимо повторил он и вновь грациозно замахнулся. На этот раз она рванулась задолго до удара, но это не спасло — черенок нагнал её по плечу, больно и обидно. И всё повторилось. Снова и снова. Палка взвивалась со свистом, находя её по пальцам, пояснице, бёдрам, коленям… Куда бы она ни кинулась, какой финт ни попыталась сделать — он уже был там. Тейн считывал каждое движение, угадывал направление до того, как Шепард его выбирала. И, чёрт возьми, будь в его руках меч, несомненно смог бы перерубить падающее яблоко на четыре дольки, настолько хорошо он развивал скорость… Мысль о том, что она и правда медленна, как элкор, больно кольнула под рёбра ровно в миг, когда отломанный край швабры шлёпнул её по уже занывшему плечу. — Да чёрт! — выдохнула Шепард больше от ярости, чем от боли. — Тейн! Хватит. — Шепард отбежала на несколько шагов, взмахнув ладошкой. — Почему? — он крутанул черенок, звонко поставил его на пол, сложил на нём руки и уместил поверх подбородок. — Что не так? — Не получается, ты же видишь, — выдавила она, стараясь вложить в голос равнодушие, под которым клокотала злость — и на себя, и на эту непослушную силу, и на его невозмутимость. — Ты не пыталась. — Серьёзно?! — Ты не позволяешь себе полноценно принять помощь, как и признать трудность. Поэтому не можешь её преодолеть, — Шепард сглотнула, не в силах возразить. — Продолжим на твоих условиях. Ни советов, ни давления. Только рефлексы. Ты справишься сама. А я… ты знаешь, я — просто инструмент. — Боксёрская груша, кажется, должна работать наоборот? — буркнула Шепард. Тейн серьёзно кивнул. — Уходи, если хочешь. Я собираюсь продолжать. Короткая пауза, и палка уже вырисовывает в пространстве новый круг, опускается, звянчит о пол, скрежещет и направляется на неё. Он не красовался. А дал тебе время уйти. Ты не ушла. Что будем делать? Шепард почти без труда вызвала синеву, и заставила себя двигаться, выталкивая тело из уплотняющегося за спиной пространства. Первая попытка не принесла никакой пользы — лишь блеснула искоркой в зарождающемся костре. Вторая же, подбодрённая перспективой больно схлопотать, уводя её от удара, оказалась настолько сильной, что бесконтрольно вытолкнула её на десяток метров, впечатав прямиком в огромный контейнер с надписью: «МУКА». Когда Тейн подбежал к ней, валяющейся на полу, Шепард уже нервно хохотала, закрывая лицо руками. — Я чуть не самоубилась об муку! — Тейн протянул руку, но Шепард поднялась сама. Его рука, всё ещё протянутая в пустоту, на мгновение дрогнула, прежде чем он опустил её и принял привычную позу, сцепив руки за спиной. Взгляд его, обычно абсолютно нечитаемый, выдал мгновенную вспышку тревоги, которая тут же угасла, сменившись сдержанностью. — Что, испугался? — спросила она, всё ещё давясь смехом. — Вроде того, — он бросил взгляд на контейнер, потом на неё. Целую, невредимую. Лицо его осталось непроницаемым, но в уголках глаз обозначились лучики тонких морщин — едва уловимое облегчение. Она успела погасить инерцию. Значит, получилось. Теперь нужно повторить то же самое, но в десять раз слабее. Тейн хмыкнул, поднял палку, что в его руках в миг стала грозным орудием, и кивком указал отойти на пару метров, приглашая продолжить. — Советы будут? — ехидно спросила она, возвращаясь туда, откуда улетела. — Никаких советов. Сияй, как умеешь, Джейн. Только и всего. В груди у неё что-то ёкнуло — тепло и нежно. Он не давил, не учил (хотя имел на это куда больше прав, чем кто-либо). Он отпустил. И в самой атмосфере между ними, в натянутом, тихом пространстве грузового отсека, не было и тени того напряжения, что сжимало её в тиски. Вместо этого было… понимание. Он насквозь видел её ярость, стыд за собственную неумелость, и не тыкал в них носом, а просто давал пространство, чтобы она разобралась со всем сама. Больше всего Шепард ненавидела свои слабости. И, откуда-то зная это, Тейн настолько уважительно отнёсся к этой черте, что… Шепард закрыла глаза на несколько глубоких вдохов, успокаивающих сердцебиение. Невольно вспомнила академию Гриссома, когда у неё начало получаться. Действительно получаться. Произошло это не потому, что отличные специалисты хорошо объясняли природу взаимодействия биотиков с тёмной материей, тесную связь физических возможностей с психологией и прочую теоретическую лабуду. А потому что Шепард смогла вызвать в себе бурю. И обуздать её. Сама. И лучшие результаты у неё были в одиночестве. И сейчас, благодаря вкрадчивости Тейна, она ощущала себя так же легко, но… не одиноко? — Давай, — выдохнула она. И палка с грозным свистом разрезала воздух. # Вся жизнь Гарруса теперь была расписана по минутам, разорванная на два параллельных потока. Первый поток — бесконечная работа. Он согласовывал, составлял графики встреч на десятке станций, прокладывал маршруты между системами, стараясь не попадаться на радары, меняя идентификаторы всей группы снова и снова, сопровождал Шепард на переговорах, стоял за её спиной немым изваянием, пока она говорила, убеждала, продавливала. Объединившись с Лиарой он вёл переговоры с владельцами тяжёлой промышленности, с производителями оружия и брони, с поставщиками, пытаясь собрать каркас будущего тыла. Гаррус-операционный-центр, Гаррус-логист и Гаррус-телохранитель. Приятные, понятные роли. Цифры, маршруты, риски, которые поддаются учёту и при должном упорстве — минимизируются. Второй поток — Шепард, возвращавшаяся с «занятий» молчаливой, замкнутой, усыпанной свежими жёлто-лиловыми отметинами. Он видел синяки за ужином, когда она, рассеянно ковыряя еду, подворачивала рукав, и на сгибе локтя проступал новый след. Следил за тем, как незаметно Шепард потирала плечо, когда думала, что он не видит. Фиксировал её взгляд, порой уходящий глубоко в себя, во внутреннюю даль, куда ему не было доступа, и ловил себя на том, что, по-хорошему, ему следовало бы переживать только об её боли — он и переживал, но… но гораздо больше переживал о том, что остался не у дел. И холод этот, чёртов пронизывающий холод между ними, мешал всему. Шла уже не пятая, и даже не десятая их тренировка с Тейном. Гаррус давно потерял счёт неделям, в которые вплелись странные встречи в грузовых отсеках. И тихо, в собственной голове, сходил с ума, не позволяя и капле вырваться наружу. Чушь же. Полная чушь. Он сам понимал, что это — чушь, но копаться в ней себе позволял, как не позволял анализировать и интерпретировать. Потому что боялся — если начнёт копаться, если впустит в себя хотя бы намёк на размышления о собственной роли и нужности, сможет потонуть в такой иррациональной бессмысленности, что голова взорвётся. Глупость же? Мелочь? Однако… Он забивал тревогу бесконечной, всепоглощающей работой. Стоило краем сознания зацепиться за мысль о Тейне, об её усталом лице, о той стене, что разрасталась между ними, — он немедленно углублялся в проверку инвентаря или составлял новый маршрут. Не думать. Не думать. Работать. Может, будь Шепард теплее… будь она чуть более мягкой в своём новом увлечении, его бы не захлёстывало с головой. Оказывается, от этого тепла так много зависит… кто бы мог подумать? В один вечер что-то сорвалось. Ужиная в почти полном молчании, Гаррус разглядывал свежий синяк на её предплечье, похожий на грозовое облако, и поймал себя на мысли, что последние десять минут вычисляет, под каким углом и с какой силой надо было так ударить, чтобы оставить именно такой след — почти чёрный в сердцевине, расползающийся, широченный. Почти со всю ширину конечности. Шепард отодвинула тарелку, не доев. — Всё, мне пора. — На занятие? — нейтрально, почти бесстрастно спросил Гаррус. — Да, — она уже натягивала толстовку. — Не жди, ложись спать. И ушла. Гаррус почти на автопилоте поднялся через минуту и вышел в коридор. Ноги сами понесли его за ней, вниз, к грузовой палубе. Увидеть, просто увидеть, просто… На полпути, в полутьме коридора, его настигло неприглядное осознание: Гаррус, ты что делаешь? Он замер. Идёшь шпионить. За Шепард. За Тейном. За своими товарищами. Это кто в тебе говорит? Стратег? Тень отца? Уязвлённое эго? А может ревнивый дурак, который не может справиться с тем, что не контролирует каждую секунду её жизни? Гаррус заставил себя развернуться и двинуться обратно, наверх, в жилые отсеки. Нет. Так нельзя. Доверяй, если дело в этом. Или делай вид, что доверяешь. Но не опускайся до этого. Открыв на омни-инструменте отчёт Лиары по артефактам, Гаррус уставился в строки цифр, только всё расплывалось. Вместо них он видел её лицо за ужином — отсутствующее, закрытое, как и все последние недели. Видел свежий синяк на её руке. Тейн не щадит её. А она позволяет. Он не дал мыслям развиться, грубо отшвырнув их. Но взамен им тут же пришла новая цепочка: она устаёт, молчит. Они вообще перестали говорить. Она отдаляется. Мысли ходили по кругу, вытаптывая одну и ту же глубокую колею беспокойства. Он встал, чтобы налить себе воды, прошёлся по каюте. Беспокойство уходить не собиралось, оно шумело по нарастающей, как встревоженный улей. И лишь когда он поднял голову и осмотрелся, до него дошло. Он не в каюте. Он стоит в темноте узкого технического коридора на нижней палубе, в пятнадцати метрах от двери грузового отсека. Его ноги, безо всякого приказа со стороны сознания, принесли его сюда, обойдя охрану. Чёрт подери. Он простоял так, может быть, минуту, слушая стук сердца в висках, потом с тихим проклятием самому себе развернулся и ушёл. Сев на кровать в пустой каюте он попытался сделать то, чего избегал все эти недели, глуша тревогу работой. Задать себе честный вопрос: почему я так нервничаю? Ответы приходили обрывочно. Потому что она в опасности? Нет. Она всегда в опасности. Её тело всегда украшено болью. Даже парень её — каменный мальчик — не может её не причинять. Это её норма, с которой он уже научился жить. Потому что её обучает кто-то другой? Частично. Но это был его собственный выбор. Его решение. Так почему же так гложет? Потому что ты бесполезен. Ну… он мысленно шарахнулся от этой мысли, и такая резкая реакция заставила вернуться конкретно к этой идее и препарировать её. Да. В сфере, которая сейчас для неё важнее всего, он оказался бесполезен. Хуже того — вреден. Его методы стали преградой. Он не просто не мог научить её — он мешал ей учиться. И позволил этому встать между ними. Так не хотел признавать свою некомпетентность в одном узком вопросе, что предпочёл отстраниться, хмуро молчать, делать вид, словно его ничто не заботит. Может, не она не-тёплая, а он — ледышка? Контроль — да. Контроль — ахиллесова пята. Его контроль, мобилизация ресурсов — прекрасны, когда нужно пустить всё в дело и быстро выдать результат, но крайне разрушительны, когда вот… вот так. Такая глупость. Неужели подобное правда может всё пошатнуть? Клинический случай. Кретинизм на грани фола. Кто это привил, как это убрать? Он не мог исправить недели тишины, как при всём желании не мог бы исправить самого себя за пару правильных идей, за то, что поймал нечто разрушительное за хвост и теперь разглядывал. Но мог начать. Например, признаться честно самому себе: если бы она сломала руку — он бы выучил всё о человеческих костях, о нутриентах, о том, как на ткань влияют кальций и время. Он бы стал ходячим справочником по её перелому и сидел бы рядом с пользой. Потому что знаниями контролируется ситуация. И так доказывается нужность.Кому? Себе. Ей. Потому что без постоянного доказательства своей полезности он тонет. Хотя, казалось бы… Гаррус оглянулся, посмотрел на датапады. Откуда эта гаденькая, тонкая мысль, как бесконечный радиофон в башку — ты делаешь недостаточно. Вот это — разве не доказательство? Шепард бы в жизни всё это не структурировала. Собрала бы, ну, процентов двадцать из того, что собрал Гаррус. Стоп. Её бы вообще тут не было, если бы не он. Так откуда эта гаденькая мыслишка: ты всегда можешь больше? Нет. Всегда должен больше. Просто обязан. Она виновата, что ты — контролирующий всё вокруг балбес? Это… при должном упорстве, это и вправду могло навредить их союзу. Гаррус это доказал. Что в его силах? Перестать быть тем, кто усугубляет ситуацию. Он мог… попробовать снести эту стену, которую сам же и возвёл. Отбросив логику. Вышвырнув стратегию. Чем-то более хрупким — простой честностью, которую только что сам для себя и открыл. Он решил дождаться её. И заговорить первым. Когда дверь наконец отворилась, Гаррус так же сидел на краю кровати, и свет из коридора выхватил его фигуру. — О, ты не спишь, — устало констатировала Шепард, щёлкнула выключателем и, не глядя на него, ушла в душ. Вернулась спустя пять минут, обматывая волосы полотенцем, наклонилась к своей сумке, достала футболку, чтобы спрятаться под неё. Гаррус поднялся. — Подожди. Её спина, усыпанная синяками, напряглась, в руках застыла футболка. Шепард оглянулась через плечо с зарождающимся любопытством. Гаррус подошёл и осторожно развернул её к себе. Взгляд скользил по телу — по жёлто-лиловым разводам на боках, по свежей ссадине на ключице, по тонкой царапине вдоль ребра, по чёткому синяку почти под самым соском. Смотрел на открывшуюся картину не как на свидетельство экзекуции, с которым он не способен что-либо сделать, нет. Как на свидетельство её борьбы, упрямства и силы. Взял её руку, пальцы коснулись края тёмного синяка на предплечье. — Шепард, — тихо проговорил он. — Я… думал, если найду правильный алгоритм, правильный подход, то смогу помочь тебе. Заставить биотику подчиниться. А… поскольку ничего, кроме упрямства, мне неведомо, — он коротко, невесело усмехнулся, проведя большим пальцем по коже, — то, получилось, наседал. Давил. И… честно говоря, в итоге испугался. За нас. Потому что увидел, что моя помощь только вредит. И вместо того чтобы найти какой-то баланс, я просто… отступил. Он наконец встретился с её взглядом. — Я молчал не потому, что мне всё равно. Просто… не хотел снова наломать дров. Взгляд Шепард смягчился, стал почти ласковым. — Гаррус… — Я вижу это, — мягко перебил он её, указывая пальцем на чистый участок кожи между двумя старыми синяками на рёбрах. — Вижу, что их становится меньше. Новых почти не появляется. И это — твоя победа, которой я горжусь. Просто… понимаешь, я ничего не могу с собой поделать. Так работает моя голова. Мне стыдно, что я не у дел. Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него вышла каменная глыба, что давила на грудь все эти недели. — Я не прошу прощения за то, что беспокоился, — быстро добавил он. — Но… прошу прощения за то, как я это проявлял. Шепард долго смотрела на него. Её рука поднялась и легла ему на щёку, на грубую кожу у угла мандибулы. — Гаррус, — прошептала она. — Я себя сейчас очень странно чувствую, будто со мной поссорились, а я и не в курсе. Ты… ты так чудесно делаешь из мухи слона. Это… поговорка. Я рада, что ты рассказал. Стало заметно теплее. — Правда, я и не заметила, что тебя что-то беспокоит. Попробуй в следующий раз сказать сразу, ладно? — Постараюсь, — усмехнулся он. Она приподнялась и прижалась лбом к его лбу. Гаррус бережно обнял, старательно избегая синяков. — От тебя пахнет овощами и лакрицей… — тихо прошептала она. — На ужин был салат. А… а в душе был подарочный гель. Лакрица — это гель. — Сладенько, — заметила она, улыбнувшись. — Скажи, душ смыл с меня пыль грузовой палубы? Гаррус принюхался. — Нет. Но она неплохо сочетается с чёрной смородиной, — ответил он. — Шепард, — обняв за плечи в желании прижать к себе со всей силы, он с усилием заставил руки замереть. Чёртовы синяки мешают сжать её так сильно, как хочется… — Просто… пообещай, когда у тебя всё получится — ты опробуешь этот новый приём на каком-нибудь ублюдке. Она рассмеялась, и её смех, звонкий и чудесный, разогнал последние тени в каюте. — Обещаю. На самом мерзком. И сделаю это от твоего имени. Всё-таки твоя затея. # Вот черенок с лайнера, давно оставленного позади, раскрученный до тонкого свиста, летит ей точно в лицо. И Шепард исчезает. Пространство за спиной сжимается и выталкивает вперёд невесомым рывком. Она проскальзывает сквозь линию атаки и плавно, почти лениво гасит инерцию в метре от Тейна. Едва пятки касаются пола, древко, уже изменив траекторию, бьёт по месту, где только что была её ступня, взрывая пыль. Короткие всплески биотики швыряют её в опережение, из одной точки в другую. Она видит зачаток движения его плеча и уходит в сторону, оставляя черенок рассекать пустоту. Рёбра металлических контейнеров, пылинки в воздухе, мельчайшие искорки на сломанном краю швабры кажутся тихим, почти замедленным балетом, пока она — единственная, кто на всей палубе движется в настоящем времени. Ровный ритм дыхания, вбитый неделями тренировок. Обида и ярость трансформировались в чистое внимание - Шепард всегда очень хорошо училась посредством физической боли; очередной взмах, и она вливается в его атаку, проскальзывая так близко, что кожей чувствует завихрение воздуха от рукава, и оказывается у Тейна за спиной, в идеальной позиции для контратаки. Шепард замирает в ожидании следующего движения, но его не происходит - резкая тишина обрушивается на грузовой отсек. Плечи Тейна тяжело вздымаются; свистящее, хриплое дыхание постепенно заполоняет собой пространство. Палка в его руке вмиг перестаёт казаться таким уж грозным оружием — всего лишь кусок дерева и металла. Тейн медленно упирает её торцом в пол. — Ты вымотала меня. — Что? — усмехнулась Шепард. — Шутишь. — Нет. Сердце сбилось. Дыхание поверхностное. Мышцы дрожат от перенапряжения. В реальном бою я бы начал допускать ошибки через минуту, и ты убила бы меня. Всё, Шепард. У тебя получилось. Улыбка сползла с её лица. — Ты серьёзно? — Да, — он обернулся, всё ещё переводя дыхание. Шепард заметила, как напряжена шея, как непривычно он опирался на древко. С его болезнью час почти без перерыва... можно было бы и занервничать, но раз он не нервничал, то и она не будет лезть со своими тревогами. Только разглядывала свои ладони, как будто видела их впервые. Кажется, даже энергия вокруг ощущалась иначе. Тейн наблюдал за ней, не двигаясь с места. — Довольна? Шепард задумалась. Честный ответ вертелся внутри, бесформенный и неприятный. — Не знаю, — призналась она, избегая взгляда. — Я… что-то чувствую. Но… Тейн смиренно ждал, давая время найти слова, пока Шепард явно выискивала подсказки на потолке. — Я стала быстрее, — наконец выдавила она. — И от этого… как-то… — она усмехнулась, вспомнив, что совсем не умеет облачать в красивое внутренние бури. — Будто я не поднялась на ступеньку выше, а… подошла к двери. И чем лучше я готова к тому, что за ней… Она замолчала, смущённая собственной нескладной исповедью, и бесцельно провела ладонью по бедру, смахивая несуществующую пыль. — Чем лучше ты готова к этому кошмару, тем реальнее он становится, — заключил Тейн. Шепард сглотнула ком в горле. Криос не стал развивать тему дальше. Он крутанул бывшую швабру, с лёгким стуком прислонил её к ближайшей опоре и направился к лестнице, к своему пиджаку. Движения его были спокойны, размеренны, будто только что не закончился изматывающий поединок. — Спасибо, — выдохнула она ему вслед, когда тот уже поднимался на первую ступеньку. Он остановился, обернувшись. — За то, что был здесь, — продолжила она. — Не только как тренер. А как… — она запнулась. — Как сплошное понимание. Ты знал, что мне нужно, ещё до того, как я сама додумалась. В его взгляде нашлось столько бездонной, молчаливой преданности. Разом сложилась картина всех этих недель, и даже периода до них, на Нормандии — его терпение, умение быть именно тем, что ей нужно, умение появляться ровно тогда, когда необходим. Тёплое и щемящее знание, которое она упорно игнорировала. И за ним следом пришла другая мысль — о той невозможной вселенной, где её сердце было бы свободно. Где она сейчас сделала бы шаг навстречу этому молчанию и нашла в нём убежище. Но они жили не в той вселенной. И оба это знали. Шепард собрала всё это в одну улыбку, и выдавила наружу самую безопасную фразу из возможных: — Мы чертовски круто провели время. Он медленно кивнул и улыбнулся в ответ. — Согласен, — сказал он, и ушёл. # Гаррус работал над сводками — выверял маршруты будущих поставок, корректировал списки. Работа бурлила в привычном русле. Полтора месяца войны без единого выстрела, где полем боя стали кабинеты с видом на звёздные системы и колонии, а оружием — убедительные речи. Они с Шепард, Заидом и Тейном метались между станциями, лайнерами, укреплёнными резиденциями, вычурными небоскрёбами, и Шепард просто говорила. Чудесная работа. Даже по стрельбе не скучалось. На исходе марафона случился прорыв. Все директора гигантских корпораций и воротилы рынка тяжёлой промышленности, акционеры, чьи состояния измерялись бюджетом небольших планет, брокеры, торгующие будущим, теневые правители систем, парочка влиятельных элкоров, волусов и саларианцев дрогнули достаточно, чтобы договориться о главном: о необходимости закрытого совещания. Место ещё обсуждалось, дата уточнялась, но принципиальное решение было принято. Они должны были собраться, чтобы обсудить общую стратегию поведения. Проработать планы, поделиться аналитикой, сложить в единую мозаику сухие цифры своих возможностей. И уже с этим — с конкретикой мощностей и ресурсов — выйти на государственные структуры своих миров. Кто бы мог подумать, что заставить эту машину зашевелиться — вообще возможно? Среди черновиков протоколов и схем безопасности будущей встречи, на датападе Гарруса вспыхнуло уведомление от Шепард. Без текста, только видео. Он открыл его. На записи — она в грузовом отсеке, одна. На полу в разных концах пространства замерли три консервные банки. Она сделала глубокий вдох, и исчезла. Синеватый ореол тлел вокруг едва различимого силуэта, пока одна банка упала, сметённая воздухом, затем вторая, в другой стороне площадки, третья — и вот Шепард уже замерла в самом дальнем конце отсека, преодолев десятки метров за секунды и цепанув три цели в разных местах. Сверхъестественно. Потом она подошла к камере, и её сияющее лицо расплылось в самой широкой, беззаботной улыбке, какой он не видел неделями. Может, даже до взрыва Альфа-реле? Она подмигнула, видео закончилось. Грубый, счастливый смех облегчения вырвался из груди. Гаррус отшвырнул датапад и направился вниз. — Ну что? — встретила она, стоя посреди расчищенного пространства. — Впечатлило? — Шепард, это было… — он развёл руками, не находя слов. — Я даже не знаю, как это назвать. Ты двигалась как что-то не из этого мира. — Хочешь попробовать на практике? — губы тронула озорная улыбка. — Догони меня. Он согласился, ещё не понимая, на что подписывался. Первые минуты он действовал по привычке — предугадывая, делая обманные движения, пытаясь загнать её в угол без усердия — поддавался и не наседал. Шепард ускользала легко, почти небрежно, и Гаррусу оставалось только хватать хвосты биотического шлейфа. Не получилось даже коснуться её рукава. Тогда он перешёл на серьёзный режим, перестав поддаваться. Использовал всю свою скорость, весь опыт, все низкие, цепкие приёмы, которые отрабатывал годами. Он нырнул под её мнимое движение, сделал резкий выпад, чтобы перехватить — и схватил воздух. Шепард уже была в трёх метрах за спиной, и её тихий, победный смешок звенел в ушах. Гаррус пытался, загоняя себя в темп максимального напряжения, в котором обычно по-настоящему воевал. Дыхание быстро сбилось, кожа полыхнула огнём, пока Шепард парила вокруг, будто издевалась, перемещаясь невероятно точными рывками, то и дело похихикивая над его попытками. В конце концов он сел на ящик, почти падая, и просто уставился перед собой, пытаясь отдышаться. Из горла вырвался низкий, хриплый звук, больше похожий на стон. В глазах мерцали пятна. Шепард подошла к нему, даже не вспотев. Лишь слегка порозовели её щёки. Она остановилась перед ним, заложив руки за спину, и наклонилась, чтобы заглянуть в лицо. — Ну что, котёнок? Сдаёшься на мою милость? — Котёнок, — он фыркнул, поднимая на неё взгляд. Дышал так, будто только что пробежал марафон в полной разгрузке. — Это жестоко. Я вымотан как… — он махнул рукой, не находя сравнения. — Как почётный гость на светском рауте из Заида? — усмехнулась она, присела перед ним на корточки, и мягко провела пальцами по его груди. — А знаешь, что мне сейчас хочется сделать с этим уставшим, благородным турианцем? — Что? — хрипло поинтересовался он. — Всё, — прошептала она, и пальцы скользнули к шее, к чувствительной коже под подбородком. Гаррус почувствовал — наконец-то — как в груди вспыхнуло пламя. Рука молниеносно взметнулась, обвила её запястье, и он резко притянул её к себе. Они встретились в жадном поцелуе, в который выплеснулось всё, что копилось долгие полтора месяца, в которые они физически были рядом, но разделены стеной тренировок и непрекращающейся работы. Полтора месяца, в которые их единственной близостью был сон в одной кровати, слишком глубокий и истощённый для чего-то большего. Теперь взаимный голод прорвался наружу. Гаррус целовал, точно одержимый, прорывался в её рот языком, и Шепард отвечала с той же неистовой силой, впиваясь пальцами в плечи, притягивая ближе. Поцелуй-вспышка, поцелуй-избавление. Свобода. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижался лбом к её виску, пальцами путаясь в угольно-чёрных волосах, отросших до лопаток. — Знаешь, Шепард. Я по ним скучаю. По твоим рыжим волосам. Она откинулась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты неправильный не только турианец, но и мужик, Гаррус. Любой мужчина хотел бы, чтобы его девушка почаще меняла амплуа. — Это… какие-то неправильные мужчины, — отрезал он, и снова притянул её к себе в поцелуе горячем, властном и бесконечно нежном одновременно. Исчезли мысли о синяках, которые нужно было щадить, исчезла скорость, которую нужно было достичь. Осталось только это: пластина под её ладонью, за которой заполошно долбило сердце, общее дыхание и навязчивая мысль, вертевшаяся в его голове, с каждой долей секунды обретавшая чёткую форму, становясь шёпотом, вырывающимся наружу: — Моя. Моя любимая. Прекрасная. Невозможная. Чудаковатая, отчаянная, невероятная девочка. — Моя… И прежде, чем он успел понять, что эти слова звучат не в его черепе, а в тишине отсека, Шепард, не открывая глаз, уже отвечала, прижимаясь к нему всем телом: — Твоя-твоя. А ты — мой. Он утянул её на себя, заваливаясь за груду ящиков.