XXX.I Комфортное оцепенение

Стук капель ворвался в сон, видоизменил его, дорисовывая картинам и событиям обилие небывалой влаги, и быстро вывел на свет. Шепард открыла глаза с резким вдохом, боясь провалиться в пропасть. Никакой пропасти и даже намёка на неё. Кровать-полуторка. Тяжёлое, но тонкое одеяло. За приоткрытым окошком по листу железного козырька тарабанил дождь, в щёлки рваной шторы просачивался красно-розовый рассвет, рассеивающийся блеском множества капель. — Грибной… — прошептала Шепард тихо, с придыханием, и упёрлась в плечо спящего Гарруса подбородком. Последнее время она часто, каких бы габаритов не оказалась кровать, просыпалась развалившись подобно звезде, занимая ровно две трети спального пространства, пока Гаррус, отвернувшись от неё, гордо сопел на боку, подложив под подушку руку. Пол оказался ледяным. В чём родила её мать далёких тридцать лет назад, Шепард метнулась в ванну и, приведя себя в приятно пахнущий порядок, возвратилась в тёплую постель под тяжёлое одеяло. Запах Гарруса ударил по рецепторам, стоило подобраться к нему всем телом, прислониться к спине голой грудью и животом настолько плотно, что между ними не просочилась бы и капелька воды. Шепард втянула воздух медленно, с наслаждением. В сознании давно выстроились ассоциации — человеческие, привычные — лёгкие сосновые нотки, древесный мох и нечто, весьма отдалённо напоминающее лаванду. И почему от тебя пахнет Мендуаром, интересно? Моим домом. И чистотой. Всегда, из каких пещер, каких канализаций не вылез бы Гаррус, он всегда пах чистотой, словно бесконечно отполированный кусковым мылом. Однажды, на одном из заданий, — после трёх дней на ногах, сна на грязной земле, будучи полностью в крови и своей и врагов, — она прямо спросила: Вакариан, какого хера ты так вкусно пахнешь?! Турианская магия, Шепард. Да уж. Турианская магия. Короткая улыбка коснулась губ. Шепард легонько повела рукой, циферблат омни-инструмента показал время: очень рано. Она радостно зажмурилась и обняла его крепче. Тепло. Дождь барабанил по крыше и козырьку старого домика в небольшом поселении возле космопорта. До нужного им рейса больше семи стандартных часов. Шепард, укрытая одеялом, обнимала своего турианца под лучшую в мире музыку естественности. Под звук самого настоящего дождя. Шторы действительно были рваными, словно изъеденными молью. Только это не ветхость и затхлость, не следствие гастрономического интереса насекомых, а модное веяние последних лет. Где-то в моде платья до пола со строгим горлышком и вырезом, с трудом прикрывающим полумесяцы груди, где-то рваные шторы и имитация пылевого налёта на зеркала. Деревянный стул замер посередине комнаты, на нём повисла любимая, до неприличия растянутая футболка Шепард и аккуратной стопочкой лежали сложенные вещи Гарруса. Звёздный свет, мягкий и ласковый, проникал в сумрачное помещение словно пропущенный сквозь сито, падал на молочную кожу Шепард, в кой-то веке не покрытую синяками и ссадинами боёв. Но покрытой другого рода повреждениями, мелкими и легонько зудящими ссадинами, стремительно исчезающими благодаря крему буквально на глазах. Шепард улыбнулась вспыхнувшему в животе теплу, вспоминая ласковые поцелуи, которыми Гаррус покрывал её этой ночью. Обняла его ещё крепче, наслаждаясь температурой турианского тела. Его тепло всегда так ярко контрастировало с прохладой окружения… Из открытого окна, вторя мыслям, подул свежий ветерок, мягко коснулся открытых участков кожи, вызывая ораву мурашек. После астероида их секс стал значительно нежнее и ласковее, будто они пытались не одолеть друг друга, а занежить до перенасыщенного припадка. Ты хочешь дарить мне нежность, — подумала Шепард, — потому что грубости в моей жизни и так предостаточно. Так ты думаешь. Я знаю это точно-преточно. Шепард поцеловала его в трицепс, втянула воздух носом и, наслаждаясь, закрыла глаза. Что может быть лучше этого утра? Счастье распирало её изнутри, выворачивало наизнанку и заставляло сердце колотиться. Во все те мгновения болезненной, глубокой слабости, что посещали её, она задавалась одним вопросом: зачем? Будь то горящие поля Мендуара, или ненависть к себе после решения об убийстве террористов ценой жизни гражданских, нелепая встреча челнока с ракетой или… две самые страшные ночи после воскрешения, когда ориентиры оказались утеряны, мотивация изничтожена, а Шепард — одна. Совсем, абсолютно одна, перед очередным выбором: сражаться или сдаться. Всё в ней хотело сдаться и больше никогда-никогда не бороться, потому что, честно говоря, уже не понятно, зачем всё это и для чего… Слёзы заливали собой всё, пока Шепард, прячась от лишних глаз в туалете собственной каюты, сидела на полу, стискивая кулаки до онемения и не понимала: зачем ей вообще двигаться дальше? Я подохла, оставьте меня в покое. Прежде яростно мотивировала идея, что она — это натуральный щит, отделяющий мирных гражданских от целого вороха негодяев. Мысли — сделать всё, чтобы никакой ребёнок не видел трупов своих родных, не видел убитых и изувеченных близких — хватало. После воскрешения рухнуло всё. Что может пробудить от мстительного сна лучше, чем собственные смерть и возрождение? Она начала с чистого листа, и лист этот едва не снёс её с ног своей пустотой. И Шепард продолжила по инерции, перенасыщенная попытками понять, что движет ею и зачем. Чужие истории, жизненные перипетии больше не дотягивались до тех нитей души, за которым прятался рычаг к действию. Шепард с удивлением обнаружила, что есть Я, и это изголодавшееся Я, наконец, потребовало к себе внимания. Не соображая, что держит её на плаву и как долго ещё она сможет не давать той своей части вырваться на свободу, Шепард без каких-либо надежд встретила Архангела на Омеге, и больше не приближалась к той пропасти, где под вопросом оказывается человечность, мотивы и наличие сил оставаться на верной стороне. И вот — ответ. Ответ на вопрос, преследовавший её во все эти мгновения. Где-то в глубине сознания, поднимаясь после очередного удара, она гадала: когда же наступит тот миг, ради которого всё это стоило пережить? Он наступил. Прямо сейчас. В эту самую секунду. Вдыхая запах его кожи, она думала, как заведённая: Ради этого момента я не сдалась, убегая от пожарища, ради этого мгновения выстояла в… Гаррус пошевелился, издав на выдохе горловой звук, из-за которого Шепард отпрянула, шлёпнулась обратно на подушку и закрыла себе уши ладошками. Звук, похожий на урчание большого кота и скрежет ногтями по доске одновременно. — Каждый турианец звучит так гадко, или только мой?! — спросила она у потолка. — Говорит женщина, чьим храпом можно заглушить поршень гидравлического цилиндра, — флегматично заметил Гаррус, не раскрывая глаз. — Ой, замолчи, — смущённо улыбнулась Шепард. — Я не храплю… — А ведь я даже не затронул чавканье… — Один раз было! Один раз, Гаррус! Я просто задумалась… — Зато как… — мечтательно произнёс Вакариан, мимолётно глянул на идущие лёгкой волной шторы, подтянул одеяло повыше и повернулся к Шепард, обнял, притянул к себе, уткнулся в ухо и медленно, растягивая мгновение, чавкнул. — Ох, ну и фу… — дёрнулась Шепард. Помолчал немного, смакуя момент, и чавкнул снова. — Боже, хватит! — слабая попытка вновь закрыть себе уши провалилась. Гаррус удержал её руки, чавкнул ещё раз и отпустил Шепард, уставившись в потолок, положив под шею подушку. — Пожалуйста, скажи, что у нас есть ещё пара часов, — хрипло произнёс он, и двинул рукой под одеялом из стороны в сторону. — У нас есть ещё семь часов. Минус сборы и очереди — пять с половиной. Что будем делать? — Обязательно надо что-то делать? — глянул он на неё, приподнялся и провёл ладонью по простыне, будто отряхивая от невидимого мусора. — А как… — Вот так, — Гаррус лёг обратно, демонстративно подложил под голову руку и закрыл глаза. — И что, даже никакой калибровки? — Никакой. — Никаких разговоров? — Легко, — снова движение под одеялом, быстрые и лёгкие попытки что-то сбросить. — Никаких писем, никаких звонков? — Никаких. — И без секса обойдёмся? — Без… кхм. Легче лёгкого. Шепард загадочно улыбнулась, придвинулась к нему, прерывая новые попытки стряхнуть что-то на постельном белье. Гаррус машинально попытался укрыть её от порывов ветерка, но она только закинула длинную, неприлично голую ногу поверх одеяла, и нежно поинтересовалась: — Давно ты не спишь? — Ну… так. Час, наверно. Начал засыпать, когда ты вернулась из ванны… Неважно. Пора было просыпаться. — Почему? — Раздражать тебя во сне сложно, а всё должно следовать расписанию. — У тебя есть расписание раздражения меня? — Ага. Прямо между сном и спасением мира, кхм… — Гаррус наградил окно неодобрительным взглядом, посмотрел на голую ногу Шепард, притронулся к ней, удивившись холоду кожи. — Может, укроешься? — Нет, мне хорошо, — было, пока он опять не начал вертеться. — Да что ты елозишь?! — недовольно спросила она, приподнявшись на локте. — Проклятье, что от тебя сыпется? Вечно всё в крошках. Вжух-вжух-вжух — проскользила рука по простыне. — Как ты их вообще чувствуешь своей слоновьей кожей?! — А вот чувствую. — Принцесса на горошине, — губы растянулись в весёлой улыбке. — Так, — замер Гаррус, слегка приподняв надбровную пластину. — Мне стоит обидеться, или сама объяснишь? — Это сказка такая. А крошки… ну, я проснулась ночью. Тебя не было. И я… съела батончик. Прямо в постели. — Джейн… — Гаррус упал обратно на кровать, принял былую позу и проговорил, демонстративно рассуждая: — Я слышал, изобрели такую штуку… горизонтальную поверхность с ножками, рядом с ним обычно стоят штуки поменьше, на которые можно сесть… кажется, этот предмет называют столом. — И на нём прям едят еду?! — вторила Шепард, широко раскрывая глаза в картинном удивлении. — Именно. — Ох уж этот интересный мир обычной жизни, в которой обеденный стол используется по назначению, а не для калибровки нового коллиматорного прицела, хм-м-м…. Гаррус вспомнил, как ночью, после долгой и сладкой близости, его мозг, вместо того чтобы отключиться, внезапно перешёл в состояние активности, как хорошо смазанный затвор. Идеально, — подумал он, глядя, как Шепард проваливается в крепкий сон. — Абсолютная тишина. Можно калибровать. И занял весь стол разложенной на составляющие Вдовой, распотрошёнными коробками обновок, инструментами налаживания, маленькими оголёнными проводками… — Такая тирада пошла прахом, да, Вакариан? Ты почти проучил меня. — Злорадствуешь, — протянул он. — Наслаждаюсь. — Справедливо. Может ты, всё-таки, укроешься? — Тебе холодно, Гаррус? — Дует. — Давай я перелезу поближе к окошку? Мне наоборот нравится. — Как скажешь. Шепард приподнялась, перекинула через Гарруса ногу, в два движения оказалась на другой стороне — глаза только и успели заметить стоячие на холоде розовые сосочки и зарождающиеся у рёбер мурашки — легла, укрыв себя уголком одеяла от груди до места, где сходятся ноги, и упёрлась спиной в своего мужчину. Рука Гарруса легла на изгиб поясницы. Стало тихо и хорошо. Тучи затянули небосвод, красочный рассвет мигнул напоследок розовато-жёлтым отливом и спрятался за пасмурным небом. Дождь усилился, ветерок то надувал шторы подобно парусу, то пытался вытащить их через оконную щёлку на улицу. Грозно набухшие, низкие, тёмно-синие тучи быстро плыли за окном и Шепард провожала их внимательным взглядом. Грудь поднималась от медленного дыхания. Длинные, изящные ноги тянулись к самому углу кровати, туда, под приоткрытую створку, где вероятность стать обласканными ветром кратно увеличивалась. Аппетитные, едва укрытые ягодицы почти упирались в Гарруса, и порой она соблазнительно, будто бы случайно двигала ими… Настолько почти, что расстояние между сочными окружностями и пахом Гарруса исчислялось миллиметрами. Это нарочно или случайно? – подумал он, ощущая заволакивающее, закручивающееся в огненную спираль тепло внизу живота. Филигранный изгиб спины, манящая бледность кожи и это едва заметное движение, направленное прямиком к нему… Точно. Я сказал: легко без секса. Это ж надо! Стоило только намекнуть на лёгкость без секса, и ей сразу понадобилось доказать, что кое-кто сломается и затребует сам. Ты хитрая женщина, Шепард. И предельно азартная. — Напомни не пускать тебя в казино без необходимости. — Это почему? — удивилась Шепард, приподнявшись. — Да так. Шепард пожала плечами и легла обратно, скрывая улыбку. Под порывом сильного ветра низкие облака быстро разошлись, оставив властвовать возвышенные, грозовые тучи. Вдали виднелся высокий пик горного хребта, он шкрябал собой о пузо металлического небосвода. Спутник газового гиганта почти полностью состоял из жутких, отвесных скал. Стоило оглянуться при приземлении, как появлялось ощущение, словно ты попадаешь на усеянную стоячими копьями изуродованную поверхность. Но газовый гигант, на котором для дальних путешествий звездолёты сбрасывали нулевой элемент, сделал из единственного пригодного к жизни спутника востребованный транспортный узел, в конце концов обросший внушительным космодромом и зонами отдыха. Постоянно здесь проживало не больше трёх сотен людей, но в неделю космопорт принимал свыше тысячи путников. Небольшая опушка с пару футбольных полей вместила в себе всё необходимое. Она, окружённая стеной уродливых гор, казалась оазисом среди ужасного пейзажа. Этот пейзаж нравился Шепард. Эта женщина умудрялась найти красоту везде, и Гаррус теперь смотрел в окно в попытке понять прелесть прохладного ветра, запаха мокрой растительности и страшной высоты гор, окруживших жилой уголок подобно прутьям огромной клетки. Как только Гаррусу показалось, что он вот-вот уснёт, Шепард тихо произнесла: — Есть кое-что, что интересует меня… довольно давно. — Что? — Почему ты… почему ты присоединился ко мне так быстро? То есть, я понимаю, ты был на распутье, — Шепард повернулась к нему. — Ещё и по башке получил. Но ты мог поехать домой, к матери. А выбрал сомнительное приключение с умершей подружкой. — Эй… — Нет, — мотнула она головой. — Не важно. Ответь на вопрос, Гаррус. Ты даже толком не подумал. Почему? Он немного помолчал, разглядывая пухлые, налитые губы, миниатюрные трещинки на них, которые так приятно облизывать… Голос сам опустился до шёпота, словно кто-то может их подслушивать: — Потому что если ты, это ты, то упустить такой шанс я не мог. А узнать наверняка можно только рядом. Всё просто, — Шепард поджала губы. Закрыла глаза. — И да, — добавил Гаррус: — ты — это ты. Остальное не имеет никакого значения. — Мне тоже так кажется… — прошептала Шепард, и посмотрела на потолок. — Но иногда появляется ощущение, будто я — только её тень. Это странно звучит, и ещё страннее ощущается. Спасибо, Гаррус. Что не сомневался. Не знаю, как повернулась бы моя жизнь, если бы ты ушёл тогда. — Думала об этом? — Да. Мне не хватило бы сил поступать правильно, — она потёрла переносицу, и Гаррус решил, что этот разговор нужно немедленно закончить. — Во многих вещах. Это так, — Шепард приблизилась и поцеловала его в мандибулу, с которой, по настоянию Чаквас, не так давно сняли повязку. Поцеловала прямо в шрам и легла обратно, быстро улыбнувшись. Видела, что Гаррус хочет что-то сказать, но не решается. И если раньше подтолкнула бы его к разговору, то теперь он находил в себе силы сам, стоило только смиренно выждать. Он не подвёл, произнеся спустя минуту: — У меня тоже есть кое-что. Что тянется довольно давно. — Ну-ка? — Это чушь, но… про самый короткий служебный роман. Сколько их вообще было? — Не поняла. Напомни. — Когда я пришёл после того случая на Омеге. С Имиром. Я хотел всё… закончить, а ты сказала, что в таком случае это будет самый короткий… — А-а-а-а-а… — усмехнулась Шепард, и весело воскликнула — Гаррус! — отодвинулась на расстояние вытянутой руки, чтобы беспрепятственно посмотреть ему в глаза и улыбнуться. Гаррус незамедлительно прикоснулся к её плечу, провёл подушечками пальцев по руке, ощущая, насколько холоднее ничем не укрытая кожа. В очередном заботливом припадке он попытался поделиться одеялом, но Шепард нежным прикосновением остановила его порыв. — Что-то не меняется. Ты всё так же жуёшь кактусы. — Ничего не могу с собой поделать. Я исследователь по натуре. — Ага. — Шепард. — Обожаю это «Ше-епард». Будто ты восхищаешься и умоляешь о пощаде одновременно. — Не далеко от истины. И всё же? — Почему тебя это так интересует? Он молча разглядывал изгиб её ключицы. На вопрос он отвечать не собирался, это чётко читалось в плотности прижатия мандибул, в отрешённости взгляда. Шепард быстро это считала, глянула на потолок, приподняв бровь, и спросила: — В каком возрасте у тебя был первый сексуальный опыт? — Хм. В тринадцать, кажется. Возможно в двенадцать. Точно не в четырнадцать. — Ого. Интересно. — У вас не так рано? Или поздно… Что именно тебя удивило? — Нет, нет. Подростки наших видов примерно одинаковые в этом вопросе. Ты встречался с той девушкой? — М-м-м… А я не рассказывал? Дело в том, что я до сих пор не понимаю, как это произошло. Мы не встречались, просто… это случилось. Конечно, я был в шоке, и чрезвычайно вдохновлён! Пригласил её на свидание… через пару месяцев. — Пару месяцев?! — приподнялась Шепард на локте. — Я же говорю, я был очень занятым ребёнком. С полным отсутствием такта и… интеллекта, полагаю, — усмехнулся он. — О, боже, — Шепард закрыла себе глаза ладошкой, падая обратно на подушку. — Да. Она долго объясняла, что не хочет со мной встречаться. Я ещё с подарком припёрся… Ей было вдвойне тяжело. — Ты калибровал с детства, Вакариан. — Вроде того. — Потом? — В четырнадцать была девушка из корпуса. В пятнадцать ещё одна, — с задумчивым видом говорил Гаррус, а потом осёкся и обернулся на свою пассию со столь красноречивым видом, будто решил невероятной сложности уравнение. — Стоп. Теперь ты грызёшь кактус. — В этом наша разница, Вакариан. Я не переживаю по этому поводу. — Кхм. Я тоже. Почти. — Какое дело, что было до меня? Интересно… дополнить картину, узнать о твоей жизни чуточку больше. Что сделало тебя — тобой. Понимаешь? Продолжай. — …в шестнадцать я попал в техническое подразделение, и завис там на несколько лет с… девушкой. — Многозначительная пауза. Ты был влюблён? — П-ха. Нет. Одинаково воспринимали секс. Сбрасывали напряжение. — Угу, значит, пять. Продолжай. — Ещё три в тот же период. Дальше была девушка на станции Натанус. Потом другая на Манае. — Это спутник вашей главной планеты? — Да. Дальше меня направили на Цитадель, и я уже никуда не выезжал. — Значит, девять девушек до Цитадели, верно? — он кивнул. — Сколько на ней? Гаррус чуть склонил голову, обдумывая. Задумчиво стучал указательным пальцем по плечу Шепард, уставившись на дождевую стену за окном. — Ты очень долго считаешь, Вакариан. — Двадцать восемь, — твёрдо сказал он, вернув всё внимание к Шепард, чья кожа даже визуально казалась замёрзшей, но она упорно не собиралась прятаться под одеяло. — Это всё? — Что я помню. — С кем-нибудь из них тебя связывали… отношения? — С одной, — Гаррус легко махнул рукой, качнул головой, всем видом демонстрируя равнодушие. — Ничего существенного. Лучше бы даже не начинал. — … а на Омеге? — тихо задала Шепард вопрос, который откладывала, насколько могла. Быть виной гибели подчинённого — одно. Быть виной гибели любимой женщины — невыносимо другое. И она ужасно боялась, что на Омеге случилось именно последнее. — О, точно! — заявил Гаррус, вспомнив неожиданное для самого себя приключение, на которое его подстегнул алкоголь и ситуация, в которой он чудом избежал смерти. — Там было… две турианки. Да. Из бара. Хм… — он задумчиво посмотрел в сторону, явно изумлённый картинками, которые вдруг подкинуло сознание. Шепард победно хихикнула. — Значит, от сорока и больше. ХА! — Что?! — Гаррус не знал, оскорбиться ему или удивиться, поэтому изобразил на всякий случай и то, и другое. — Я тебя и не упрекаю, просто смеюсь, — улыбаясь, произнесла Шепард. — Над чем? — Просто… я бы никогда не подумала, что ты имел такое количество сексуальных партнёров. — Почему? — Твоё поведение… не совсем состыкуется с этой цифрой. Ты был такой робкий. Стеснительный… — Дело в тебе. С тобой всё иначе. — В кого-нибудь из них ты был влюблён? — Нет. Я был влюблён в девушку, с которой не решился заговорить в пятнадцать. Да и… вот. Начинай. — Про парней? — Давай, перечисляй. Постараюсь не свихнуться. — Ты уверен? — он кивнул. — Хорошо. С самого начала. Джеймс Малькольм. Мой первый сексуальный опыт. В… чёрт, вспомнить бы ещё, когда это было. Год, когда вышел сериал про любовь между азарийской рабыней и кроганом… 76? Да. Двадцать лет мне было, получается. Гаррус приоткрыл рот на вдохе, задумчиво закрыл. Потом всё же открыл и решился спросить: — Почему в таком… возрасте, если, по твоим словам, наши подростки развиваются примерно одинаково? — У меня были… не самые приятные впечатления о половых связях. — Травма? — спросил он серьёзно, что отразилось в звучании субгармоник. Шепард отвечала легко и непринуждённо, будто говорила о погоде или остывшем завтраке. — Не моя лично. Ну… Мендуар. Батарианцы. Моя очень красивая и быстро омертвевшая подруга. — Понял, — сказал Гаррус, напрочь игнорируя её весёлость. — И ты видела, — констатация, не вопрос. — Пряталась в кладовке как самый отважный воин, — хмыкнула Шепард. — Эй… четырнадцать лет. — Знаю-знаю. В общем, первый раз в двадцать. — Вы встречались? — Да, полгода. — Почему разошлись? — Работа. Были на задании, обеспечивали безопасность политического мероприятия одной из колоний. Местные ПВО не распознали наши шаттлы. Я была в одном, он в другом. Уцелел только один, — неуместно улыбнувшись, сказала Шепард. — Глупая цепь событий. Диспетчер выпустил нас раньше необходимого. — Действительно. Глупо, — согласился Гаррус. — Дерьмо случается. Следующий — тоже служебный роман — в двадцать четыре, — Гаррус приметил, как долго Шепард держала траур, и решил не спрашивать очевидных — по его мнению — вещей о влюблённости или сексе по дружбе. — Продлился те же полгода, но мы разошлись, потому что он оказался слишком свободолюбивым. — Отдыхал на стороне? — Да, но это меня совсем не смущало, мне не хотелось отношений таких. Классических. А вот то, что он уламывал меня на тройную любовь… Какой бы я не была оторвой, Гаррус, в том, что касается межножного пространства, я — традиционалист. — Могу это понять, — кивнул Гаррус. — Потом был ещё один — здоровенный. Качок, в смысле. Из пехоты. Весь татуированный и тупой, как пробка. — Вы не встречались? — Не-а. Так, радовали друг друга каждый раз, стоило мне залететь на Арктур. — Когда был последний раз? — Перед Иден-Прайм. В 83 году, на Цитадели. — Угу. — Потом был ещё один. Понятия не имею, как его зовут. Из бара, на Цитадели. А потом Кайден. Всё. — Стоп. Пятеро?! — О том и речь, ловелас! — подняла Шепард бровь, ехидно улыбаясь. Будь у Гарруса человеческая кожа, он бы однозначно покраснел, подобно помидору. — Чёрт возьми, — он прочистил горло, сконфуженно поскрёб когтями по шее. Впрочем, не сильно-то он и удивился ответственному подходу к половым вопросам. Раз она разнуздана почти во всех бытовых мелочах, логично предположить, что в чём-то педантична до маразма. Раньше он думал, что ответственная её часть распространяется только на работу, сейчас к этому добавился новый пункт. — Теперь я чувствую себя шлюшкой. Шепард рассмеялась. — Неужто стыдно, что жил полноценной жизнью? — Это… даже с натяжкой нельзя назвать полноценной жизнью. — Почему? — Неразборчивые сексуальные связи относятся к разновидности самоуничтожения, насколько я помню, как и регулярные, неограниченные алкогольные вливания после работы, и… ты была права. Я был одинок и всё это — следствие неудовлетворённости, невозможности реализовать потенциал, и вообще по большому счёту только для… — Гаррус снова сделал жест рукой, перечёркивающий какое-либо желание говорить. — Это так… забудь. — Говори, если хочешь быть услышанным. Не говори, если не хочешь. Всё просто. И ведь правда, проще некуда. — Ладно. Они скорее… кхм. Были для того, чтобы не делать эти… естественные вещи самому. Я не искал понимания или ещё чего. Просто на один-два раза. — Ты когда-нибудь злоупотреблял положением? — Что? — Ну, отпустить проститутку взамен на… — Нет! Духи, Шепард, ты иногда как ляпнешь… Вдалеке грозно громыхнуло, и Шепард тревожно оглянулась, вслушиваясь в тишину окружения за шумом дождя. Почувствовала ладонь на плече, слегка сжимающую, притягивающую и такую тёплую… — Просто гром, — прошептал он, и ускорившееся сердце принялось замедляться. Шепард медленно обернулась, испытующе заглянула в глаза. — Теперь ты не один, — прошептала она вкрадчиво, твёрдо, без колебаний, словно всем известную аксиому. — Галактике всего лишь надо было развалиться для этого на части, — невесело заметил Гаррус. В полутьме помещения её глаза казались чёрными, и такими огромными. Он почувствовал, что проваливается в них всей своей ментальной половиной. — Не будь Жнецов, мы бы встретились, — проговорила она так же твёрдо, не моргая. — Откуда столько уверенности? — Так чувствую. Я была бы приземлённым пехотинцем, бегала бы за Андерсеном и не хотела повышения. Ты наверняка мог стать директором СБЦ. Мы бы встретились, Гаррус. Я уверена. — Магическое мышление, — усмехнулся Гаррус, в глубине души уже прогрызая себя за то, что разделял эту глупую уверенность. Будто вся его жизнь, со всеми ошибками и тупиками, целенаправленно вела его сюда — к этим рукам, этому запаху, этому взгляду. К ней. Чушь. Логика тут же предлагала ему десяток рациональных объяснений: совпадения, статистика, последствия общей травмы. Но все они разбивались вдребезги об одно упрямое, идиотское чувство — чувство, что она права. Да, глупость. И её наивные умозаключения, и его собственное предательское нутро, с ними согласное. — Если судьба, рок, или ещё какая хрень свела нас таким образом… я всего лишь услышала твой разговор на лестнице. Понимаешь, насколько мизерный был шанс? Я опоздала на Совет на двадцать минут. Сколько ты говорил с Паллином? — Минуты полторы, — ответил он. — Полторы минуты, изменившие наши жизни. И я оказалась там именно в момент, когда ты произнёс имя Сарена! — Шепард хохотнула, сурово изогнула брови, процитировала со всей серьёзностью: — Сарен что-то скрывает! Дайте мне больше времени, задержите Совет! — Вот так память, — мандибулы сами дёрнулись в улыбке. — Что поделать, ты приглянулся. — Ты тоже. Когда наорала на меня из-за докторши, как её… — Мишель. — …наорала, а потом похвалила за отличный выстрел. — Ты прирождённый снайпер, Вакариан. — И идиот. Надо было вызвать подкрепление. Те наёмники наверняка убили бы и меня, и её. — Выходит, судьба свела нас во второй раз в самый нужный… — не успела она договорить, как за окном сверкнуло, озарив помещение, и вслед за вспышкой грянул гром. Шепард дёрнулась. На мгновение, в такт молнии, вспыхнула синева биотики и тут же погасла в темноте. — Чёрт, извини. — Ничего. Иди сюда. Он протянул руку, и Шепард наконец скользнула под одеяло, прижалась к нему всем прохладным телом. Устроившись поудобнее на его руке, она посмотрела на него, откровенно любуясь чертами лица. — Их было три, — после паузы проговорил Гаррус. — Три момента. Омега. Твоё появление… эффектнее не придумаешь. Шепард уткнулась носом в его ворот, глубоко вдохнув. Стоило полчаса мёрзнуть у окна, чтобы сейчас греться о лучшую во всей галактике печку. — Когда Призрак сообщил, что твои следы утеряны с момента моей смерти, я подумала, что больше никогда тебя не увижу, и это было… — произнесла она тихо. — Хуже всего. — Ты уже тогда…? — Нет. Просто ты казался мне самым надёжным из команды первой Нормандии, и с тобой так спокойно, — в доказательство слов, будучи в объятьях, она никак не отреагировала на блеснувшую молнию и грохот, следовавший по пятам. Даже не шелохнулась. — Это важно. Как и то, что я по-настоящему считала тебя другом. — Может, славная коммандер Шепард всё-таки втрескалась в своего напарника турианца до того, как наш союз был скреплён отличным сексом? — Ничего подобного, зазнайка. Я до сих пор с трудом тебя терплю. — Конечно-конечно. — Когда ты осознал, что не здоров по отношению ко мне? — Хм…— прохлада мягкого тела под скользящей в поглаживании ладонью мешала выстроить ровную мысль, — думаю, осознал, ну… понял, когда ты замучила меня своими вопросами в медотсеке. На той кушетке. Разглядывал волосы на веках, — Шепард усмехнулась, — и понимал, что мои чувства вышли далеко за пределы трудовых формальностей. Да и раньше… хм. — Раньше? — раздался её голос возле уха. — Был момент. Когда шлюпка Джокера приземлилась без тебя. И следующие пару недель. Я анализировал и не мог понять, почему так остро реагировал. — Да? — Гаррус кивнул. За окном стало темно, словно рассветное утро резко сменилось ночью. Сверкающие молнии освещали комнату, отбрасывали жуткие тени на стены, которые казались приятным дополнением, контуром, углубляющим общую картину, делая её прочнее и незыблемее. — Вот я бью Паллина и не могу понять, почему так зол, зачем я вообще это делаю? Вот отец говорит очередную колкость, она крепко задевает меня, и, понимаешь, я знаю, что могу увести разговор в продуктивное русло, если проглочу обиду, и мы сможем услышать друг друга. Были все шансы услышать друг друга, но… я жду транспорт до Цитадели и не понимаю, почему не могу себя контролировать. Почему всё кажется таким… плоским, бессмысленным. Бесцветным. Наступила тишина, перебиваемая крупными каплями дождя и уходящей, грохочущей грозой, словно по небу периодически проносился табун лошадей. — И тогда я понял, — продолжал Гаррус, перекрывая шум непогоды. — Что я уже не смогу вернуться в то состояние, в котором был до твоей смерти. Что это не просто потеря боевого товарища. Это… дыра. Ха. Может, это дыра, о которой разглагольствовал Рекс? Постоянная ошибка системы, которую нельзя исправить. Я не мог собраться. И злился не на потерю капитана, командира, Спектра, а на… на несправедливость. На то, что тебя больше нет. Но знаешь, Шепард… Он повернул голову, чтобы встретиться с её взглядом в полутьме. — Настоящей отправной точкой была даже не твоя смерть. Всё началось гораздо раньше. На первой Нормандии. После того, как погибла Бенезия, мать Лиары. Шепард замерла, слушая. — Мы застряли на Новерии на неделю, и я видел, как ты забывала поесть, работала на износ, мы так торопились… Меня это мучило, понимаешь? Твоя измотанность мешала эффективности миссии, — он фыркнул. — Поэтому я стал брать с собой на задания твои шоколадки и подкармливать тебя. Объяснил себе это тактической необходимостью — я не ухаживаю за женщиной, а поддерживаю боеспособность командира, между прочим! Только на самом деле это была ложь, Шепард. Я просто хотел… ну, знаешь. Окружить тебя заботой настолько, насколько позволяли наши звания, таким образом, чтобы это можно было списать на… рационализацию процесса. Хотя бы для самого себя. Он замолчал, и в тишине слышалось только их дыхание и стук дождя по крыше. — Вот тогда всё и пошло не по плану. Ты стала точкой отсчёта. А я этого даже не заметил, пока тебя не стало. И всё. А ты? — он перевёл дух. — Без шуток. Когда ты поняла? — Без шуток? — изумлённо произнесла Шепард, усмехнувшись. — Мы меньше полугода вместе, а ты уже запихиваешь меня в невозможные рамки. Гаррус наклонился к ней, упёрся в висок и вдохнул глубоко любимый запах. — Когда ты взял меня за руку, — серьёзно ответила Шепард. — Что… — удивился Гаррус. — В Молоте, на Алкере? — Да. Это был ключевой момент. Моя отправная точка. Хм. Да, — явно что-то надумав, заключила Шепард, уставившись в потолок. — Что — да? — Урок на всю жизнь, Гаррус. Если тебя взяли за руку — значит, скоро возьмут за жопу, — важно декларировала она. Гаррус рассмеялся, и Шепард раскатисто подхватила его смех. Власть над звуком взял видоизменяющийся дождь — лёгкие капли заменили собой тяжёлые, грузность постепенно ушла из звучания, оставив летнюю непринуждённость. Тучи постепенно рассеивались, уходя далеко на юг, и морозное утро вновь дало о себе знать, сменив штормовые ветра. Звёздный свет без намёка на рассветную розовость проник в комнату, коснулся тёплой желтизной неукрытых плеч Шепард, усеянных точками-конопушками. Гаррус провёл по ним пальцами, и понял, что Шепард дрожит. — Эй. Ты чего? — проговорил он переполненным заботой голосом. — Поцелуй меня. — Так точно. Они соприкоснулись ртами без попыток переплестись языками. Долго, нежно, разделяя воздух на двоих. Гаррус коснулся её волос, прижал к себе в объятии и отпрял первым, только чтобы смерить обеспокоенным взглядом. — Шепард, что тебя беспокоит? — Всякие глупости… Я часто прокручиваю один момент. Он был недавно. Мы устроились на первом месте… только-только попрощались с Рексом и Грюнтом. — Гаррус кивнул, внимательно слушая. — Я много думала о нас в тот вечер. О тебе. И ночью мне… приснился сон. Ненавижу твои сны. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Кивок. — И ты будил меня. — Да. — И после пробуждения… я долго не могла успокоиться. Но уже не из-за сна. Из-за тебя, — проговорила она, и замолкла. В первые дни после взрыва ретранслятора она со всем упорством отталкивала любую помощь, по привычке стараясь нести свой груз в одиночку, потому что иначе — как расписаться в собственной сломленности. Но силы быстро иссякли, и она позволила ему взять на себя часть ноши, потом большую часть, а затем и вовсе доверила всё, что могла. И пришло осознание, ошеломляющее своей простотой: у неё есть он. Прямо-таки есть, по-настоящему. Тогда Гаррус заметил, как её взгляд менялся на нём — от усталого признания к безграничной благодарности, а затем… к чему-то более горькому и нежному. К жалости. Гаррусу хотелось верить, что ему только кажется. Пока Заид не спросил: почему Шепард смотрит на тебя, как на побитую псину? Не кажется, значит. — Ты включил свет, и начал вытирать мне щёки… И… был такой невероятно-заботливый. Ужасно заботливый. До тошноты заботливый, Гаррус. Мне так жаль. Понимаешь? Ты… Гаррус поспешил перебить, поглаживая по волосам: — Какие глупые мысли у такой умной девочки. — Просто… именно сейчас. Это… я не хочу сказать, что не вовремя, просто… боже. Всё! — Шепард вновь отвернулась к потолку. На нём белая краска местами пошла паутинами трещин, при их разглядывании мозг получал неожиданную порцию отдыха. — Хватит, — сказала она спокойно, потёрла глаза. — Забудь, ладно? Не обращай внимания. — Мы здесь и сейчас, Шепард, — он ненадолго задумался, и тихо проговорил: — и это — прекрасно. — Ладно. Чёрт… теперь я жалею, что вообще об этом заговорила. — Всё в порядке. Я тоже иногда думаю о всяком… иррациональном. Не вижу ничего постыдного. — Да… Теперь я думаю ещё и о полчище твоих девушек… — Эй! Ты говорила, что не будешь ревновать… — Может, я врала… — Мне ты никогда не врёшь. — Не вру. — И что ты честно думаешь о своём мужчине, который оказался бабником? — Если благодаря им ты настолько божественен в постели, то я переполнена благодарностью. — М. Мм. Хм. Судя по твоему малому опыту, ты это делаешь прирождённо хорошо. — Хорошо?! Он закрыл глаза, поняв, что необдуманным словом дал ей повод тюкать его на долгое время вперёд… — Чёрт… Я хотел сказать — отпадно. Великолепно! Потрясно. — Замолчи, Вакариан, ты уже всё испортил. — Ш-е-е-епард. — Гаррус… — Что? — Я хочу гулять. — Значит, пойдём гулять. # Очередной дождь настиг их на опушке, в пятнадцати минутах от последнего жилого здания. Вдалеке паслись животные, благодаря которым высота травы не закрывала даже щиколотку. Шепард глянула на небо — тяжёлые капли упали на лицо, волосы быстро намокли, завились и прилипли к щекам. Она оглянулась на Гарруса, улыбнулась широко и очаровательно. Вакариан скупо поднял надбровную пластину вместо вопроса, наконец перестав хмуриться. — Турианцы в капюшонах выглядят как злые маги из старых фильмов. Не любишь дождь? — Мхмхх… — стало ответом. Он засунул руки поглубже в карманы и пошёл следом, разглядывая окружение на предмет возможных опасностей. Пока Шепард бодро взбиралась на холм, возле которого мигала маленькая табличка с просьбой-наставлением гостям не ходить по неорганизованным для посетителей местам, Гаррус, само-собой, предупредил сокомандников об их походе, предоставил постоянный доступ к локации и теперь с особым вниманием следил за окружающим пространством. Будь он на месте потенциального преследователя, лучшего шанса напасть за всё их небольшое путешествие пока ещё не предоставлялось. Шепард в лёгкой броне под курткой, на нём самом её жалкое подобие. У обоих в кармане по пистолету, и всё это даже с натяжкой не даёт гарантию безопасности. Тут не до отдыха. Хотя, Шепард выглядит вполне себе отдыхающей. Она беззаботно перепрыгнула ручеёк, подняла взгляд на жутко-огромный скальный выступ у подножья горы, торчащий нелицеприятными выступами иссиня-чёрного камня. Окружали скалу еловые деревья, выстроившиеся сплошной тускло-зелёной стеной. Когда он перевёл взгляд на Шепард, ему подумалось, что они, в целом, могут общаться даже не задействуя голосовые связки. Конечно, ты захочешь туда. Именно в эту нелицеприятную мрачность, к которой ведёт плохо протоптанная тропинка. Так ведь? А я, конечно, пойду следом. — Ты собираешься именно туда, да? — без энтузиазма озвучил Гаррус вопрос, который мог бы и не задавать вовсе. Шепард кивнула и быстро спросила: — Ты со мной? — Однажды ты перестанешь спрашивать, — ответил Гаррус, подойдя достаточно близко, чтобы ветер с его стороны перестал оттягивать её капюшон, и кивнул в жуткую лесную чащу, словно сошедшую со страниц старых книг, которые Шепард читала ему по вечерам. Беззаботно разглядывая богатую растительность, Шепард углублялась в лес по притоптанной, почерневшей, слегка вогнутой тропе, обвивающей необъятные, вечнозелёные деревья. Вот коммандер мимолётно коснулась одного из них, прислонилась к жёсткой, исчерченной трещинами коре кончиками пальцев, будто поздоровалась; вот задумчиво склонила голову, разглядывая колышущийся, словно дышащий, вбирающий в себя влагу гриб. Под его широкой шляпкой летало целое скопище малюсеньких насекомых — размером меньше игольного ушка. Все они прятались от дождя в своих безостановочных, кажущихся хаотичными движениях. Вакариан следил за ней — и поймал себя на мысли, что ведёт себя почти бесшумно. Это было похоже на давнюю привычку затаиваться и наблюдать исподтишка. В те далёкие дни, в которые он даже помыслить не мог, что когда-нибудь они будут спать в одной постели, ему тоже хотелось искренне любоваться её странностями, но всегда мешали две вещи: её молниеносная реакция и его собственная, возведённая в абсолют правильность. Сравнение с собой тем, которым он точно не хотел когда-либо снова стать, заставили быстро и срочно сделаться обнаруженным, демонстрируя заслуженное право находиться рядом и видеть её без экивоков: — Ты в курсе, что турианцы не предназначены для подобного климата? Крупные капли сменились мелкими и частыми. Деревья неплохо скрывали от рвущейся с небес влаги, однако даже тот минимум, беспощадно впитывающийся в ткань куртки, был непозволительно мерзким. Шепард недобро покосилась на него и пошла дальше, перепрыгнув через противопожарную канаву. Из-за её спины послышался ухающий, шуршащий звук, словно ткань скользнула по влажным листьям. — Проклятье!.. Турианская обувь тоже для него не предназначена. Шепард обернулась и захохотала, схватившись за живот. Гаррус сидел в траве, при попытке прыжка соскользнув в ту самую канаву, и сдерживал улыбку, сурово сверля взглядом коммандера. — Всё, я пошла от твоего ненавистного взгляда! — подняла она руки и развернулась, уходя вглубь неизвестного леса. — Ага, — поднимаясь, отряхиваясь, буркнул Гаррус, — а он пошёл прямо за тобой. Мерные капли дождя, дыхание леса и тихие шаги по мягкому мху — единственные звуки, населявшие этот край. Вдалеке раздавался повторяющийся тупой стук, эхом разносящийся по еловому лесу — видимо, для какой-то неугомонной птицы дождь не стал преградой для повседневных дел. — Я слышу, как ты думаешь. — А? Шепард остановилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Слышу твои мысли. Они словно в каком-то дебильном диапазоне транслируются мне в голову как фоновое бурчание. Что не так? — Ничего. Всё в порядке. — Чтоб я сдох? — Чтоб… Кхм. Думаю о маме. — О, — только и ответила Шепард, сложив губы в изданный звук. — Ничего такого. Давно не связывался с Соланой. Думаю, что сделал бы хороший турианец на моём месте. — Скоро ты отправишься домой, — твёрдо произнесла Шепард в надежде вселить веру, и Гаррус смиренно кивнул. Он знал, что она сказала это без задней мысли и подводных камней, только от этого не легче. Жаль нельзя разорваться надвое, и быть в двух местах одновременно. Потому что без этого его сердцу никогда не будет спокойно. Может, всё-таки рискнуть, и забрать тебя на Палавен? — обескураживающе-просто подумал Вакариан, разглядывая плечи Шепард, по которым барабанил мелкий дождь. Она шла вперёд так мягко, так естественно. Ты не согласишься. Ни за что не согласишься. Иерархия наверняка примет тебя. И без того тяжёлые отношения наших народов вновь станут как на ножах. Но был бы способ… — И вообще, думается мне, хороший турианец делал бы ровно то, что делаешь ты. Повышал бы шансы на победу в будущей войне. Так ведь? — Может быть. А может передавал бы твои координаты Спецкорпусу. — Правда? — Да. Вдруг они не в курсе, где ты. При этом я был бы максимально сдержан, будто эмоции мне чужды настолько же, насколько тебе — способ дробления пищи в виде камней в желудке. — То есть сейчас ты фонтанируешь эмоциями? — А что, не заметно? — он повёл надбровной пластиной меньше, чем на миллиметр, и Шепард вновь засмеялась. — Вообще, не один я — плохой турианец. У нас вся семья бракованная, не считая отца. — Да? — Мы с сестрой часто ссорились. Один раз она даже швырнула в меня кружку, прямо в спину, а я, как в идиотских фильмах про пубертатных переростков, ударил кулаком в дверь и сломал палец. Переливчатый смех Шепард снова разнёсся по лесу, переплетаясь с шелестом дождя в нечто сокровенное-невозможное. — Может, все турианцы такие? — задумчиво проговорила Шепард. — Не-е-ет, — махнул Гаррус рукой в ответ на несусветную чушь. — Все спокойные, как танки. — Я и представить не могла, что ты полезешь со мной драться после секса. — Кхм… — из него словно выбили весь воздух. Конкретно это воспоминание он старался обходить за километры. Что было в ночь их первого соития? Всё было превосходно, необычно и интересно. Потом? Ничего такого. А следом сразу ночь, где они обнимаются и обещают друг другу не делать глупости. Драка? Какая драка?.. — Я к тому, что может у вас, турианцев, фишка такая, стыдливо прятать то, что человеки выставляют на показ? — Человеки… — проговорил он медленно, пробуя слово на вкус. Переводчик не справился, оно легло на язык неуютно, непривычно. Он ждал от Шепард продолжения разговора, но увидел, как растворилась её улыбка, а взгляд стал отрешенным. Ещё до первых слов Гаррус понял, что тема будет серьёзной. Вдохнув, она произнесла: — Гаррус. Я хотела поговорить про Тейна. — Я не ревную, — бросил он резче, чем планировал. В субгармониках прорвалось что-то ворчливо-оборонительное. — Нет. Я не об этом, — она повернулась к нему, и во взгляде Гаррус прочёл глубокую озабоченность. — Я думаю, его следует отправить на Цитадель. Ему надо быть с сыном, а не здесь. С нами. — Шепард… — Гаррус вздохнул. Мозг уже выстраивал цепочку: отсутствие лучшего киллера — угроза проблем на приближающимся совещании — лишний риск. Он сказал: — Большая часть членов консорциума настаивает на нейтральной территории для собрания. Скорее всего, это будет Омега. И вряд ли нам удастся избежать покушений. Он нам понадобится. Его способности… они не раз нас выручали. — Знаю. Но подумай. У нас ведь никого нет. У тебя. У меня. У Заида, а у него теперь сын. И очень, очень мало времени. Мы справимся, Гаррус. Мы всегда справлялись. А ему нужно наверстать упущенное. Разве мы можем отнять у него этот шанс? Гаррус молчал, изо всех сил презирая сентиментальность в подобных вопросах. Но это было не про сантименты. Скорее… про долг другого рода. Про то, что они с Шепард, по своей сути, с момента, как встали на пути Жнецов, были уже мертвецами, получившими отсрочку без чёткой даты, а Тейн… его отсрочка истекала с каждой минутой и виднелась на горизонте. — В твоей команде он солдат, Шепард. И сам принял решение быть здесь. — Он отец, Гаррус. — Который сделает всё, чтобы повысить шансы своего сына на выживание. Что он и делает. Шепард ничего не ответила. Только упрямо смотрела на него, пока капли дождя стекали по её капюшону и куртке. Он резко, почти сердито провёл рукой по её плечу, смахивая пару прилипших еловых иголок. — Ты уверена? По-настоящему уверена? — Да. Гаррус кивнул самому себе, мирясь с реальностью. — Мне поговорить с ним? — спросил он. — Я сама. — Хорошо, — и после паузы добавил, тихо и просто: — Ты — невыносимо добрая. — Какая есть… — пожала она плечами, и пошла дальше. Возобновилось шуршание веток по ткани одежды, вечное журчание воды — то ли дождя, то ли ручья где-то рядом. Иногда Шепард протягивала руку, чтобы отвести мокрую ветвь, и не отпускала её сразу, давая Гаррусу пройти следом. Он перехватывал эти ветви, сжимая их чуть крепче, чем требовала мягкая растительность, прежде чем отпустить. Никто не спешил. Здесь, в зеленом царстве тишины и дождя, спешка казалась противоестественной по своей сути. Они шли, и сам ритм их движения — неспешный, синхронный — становился продолжением разговора, формой согласия и понимания, для которого не требовалось слов. Шепард вдруг встала, резко сдёрнула с себя капюшон, прислушиваясь к окружающим звукам. Гаррус вторил её примеру, тут же ощутив резкий прилив адреналина: сердце поспешило участить ход, мышцы напряглись пружиной, готовой сорваться с места и делать, что придётся. Лишь дыхание его осталось прежним, только чуть глубже стали вдохи, чтобы насытить сердечную мышцу кислородом. Всегда в их двойке он полагался на её реакцию, на её чутьё — реже на собственное, потому что был параноиком до мозга костей, что зачастую вносило свою сумятицу в происходящее. Тогда как вечно расслабленная — даже чересчур — Шепард напрягалась только когда того истинно требовала ситуация. По открытым участкам кожи побежали мурашки. Он оглянулся — лес перестал пестрить волшебной сказочностью, теперь он переменился прямо на глазах, слово фильтр на фотографии, превратившись в место, в котором за каждым толстым стволом может находиться враг. В секунду лес обернулся вражеским полигоном, ловушкой, в которую они забрели добровольно… — Слышишь?.. — спросила она шёпотом. Только стук собственного сердца, шум несущейся крови, настоящего гнева воплоти, после которого следуют шумные выстрелы снайперской винтовки, которой с собой нет. Как нет и штурмового детища турианского ума — Фестона, выпускающего со всеми модификациями до семисот выстрелов в минуту, главное успевать сменять термозаряд. Она тоже лежит дома, и Гаррус даже помнит, где именно — в сумке между кухонной тумбой и покосившейся табуреткой. Винтовка, могущая обоймой перерубить сук столетнего дерева валяется нынче в проклятой столовой! Ну, ничего. Пистолетом он и не такое вытворял при необходимости, пусть это и было абсолютно не его оружие, но единственное огнестрельное скрытого ношения, и выбирать в нынешних условиях не приходилось… — Шум водопада, — продолжила Шепард как ни в чём не бывало, кивнула сама себе, повела носом подобно настоящей ищейке и сказала уверенно, безо всяких сомнений: — ещё немного. Нам туда. Слушай, мне уже прохладно. Ты как, нормально? Под пластинам всё замерло, и сразу ухнуло внутри, обрываясь. Гаррус посмотрел на неё, кивнул в указанную сторону, буркнул: — Топай. И побрёл следом, заставляя себя расслабить руку, мертвой хваткой удерживающую в кармане рукоятку крупнокалиберного М-3 Хищника. Как теперь, интересно, избавиться от жуткого ощущения перманентного преследования? Причём это тот самый случай, когда всё его нутро твердит о спокойствии и безопасности, и только недремлющий разум, бесконечно рождавший чудовищ, рисует картины смертоносной опасности, взявшей их в невидимое кольцо. — Пахнет тут волшебно. Тебе нравится? — вновь заговорила Шепард. Тропинка пропала из-под ног резко и неожиданно, словно все путники доходили до трёх деревьев и разворачивались. Теперь они шли по мягкому, утягивающему мху. Она старалась обходить маленькие кустики с красной продолговатой ягодой, Гаррус невольно повторял за ней. — Запах как запах… — сказал он, и с усердием принюхался, не чувствуя запаха вовсе. Пожал плечами, равнодушно шагая дальше. О запахах нисколько не думалось, как и об окружающих красотах. Теперь, когда всё нутро взвинчено, думалось ни о чём. Как после хорошего боя. Держишься за оружие как за единственный по-настоящему подходящий тебе объект бренного мира и просто дышишь, без каких-либо любований окружающей фигнёй. Теперь шум расслышал и он — помогло замедляющееся сердцебиение. Далёкий белый шум по мере приближения становился настоящим рёвом. Вся вода с высоченного, ледяного пика, который он видел в окне утром, рвалась в изрезанные скалами низины. Шепард как-то догадалась об этом? Или она как всегда случайно набрела на что-то стоящее? Или вокруг масса подсказок, но хронический недостаток воображения напрочь лишает возможности видеть прекрасное вокруг? Десяток минут они шли на разрастающийся рёв, и впереди, между толстых стволов высоких деревьев, забрезжило голубое небо. Шепард нетерпеливо ускорилась, пока Гаррус шёл с той же скоростью, наблюдая за её плавными движениями и рассуждая о двух вещах сразу. Первое — она знала, куда идти. Точно знала. Дождь стих, из своих природных домиков поспешила выбраться лесная живность. Вот треснули ветки неподалёку, зашуршала трава. Взмахивая крыльями взмыла ввысь неизвестная птица. Эти деревья напоминали лес Мендуара. Фотографии сами собой встали перед глазами: те же зелёные иглы украшали треугольные деревья, словно они все поголовно были одеты в девчачьи платья. В направлении её спасительного бега, в попытке спрятаться от пожара и преследующей по пятам смерти, стоял хвойный лес у подножья горной гряды, куда она частенько ходила с дедом в мирные, давние времена, когда она даже не помышляла связать свою жизнь с военной стезёй, и уж тем более не собиралась становиться иконой человечества, спасшей миллиарды живых существ. Она не шла наугад, нет. Она твёрдо знала, куда идти в поиске места, похожего на образ из счастливых, беззаботных времён. С каждой высоченной горы стекает вниз, бурля и страшно шумя, вода. Живая, рвущаяся, бесконечно циркулирующая в естественной среде. Гаррус обернулся, посмотрев на лес иным взглядом. Он представил себя ребёнком, за которым бежит пламя. Ребёнком, попавшим в жернова настоящей войны. Сказочное место, которое легко могло стать погибелью. Вторая его мысль была куда лаконичнее, отчаяннее и глупее: вот бы этот день никогда не заканчивался. Когда Гаррус вышел к Шепард, она уже сидела на широком овальном камне, созерцая горную реку, что бушевала внизу, в глубокой расщелине меж крутых скалистых берегов. Он осторожно глянул в пропасть. Падение в неё сулило мгновенно переломанные конечности, а яростное течение не успокоилось бы, пока не выбило весь дух. Он присел рядом, сцепив пальцы в замок. Шепард безмятежно закрыла глаза, лицо её было умиротворённым и спокойным. Она глубоко вдыхала воздух с тем же выражением, с каким иногда прижималась к его шее, словно пыталась насытиться запахом про запас. Гаррус тоже попробовал. Закрыв глаза, чтобы ничто не отвлекало и без того рассеянное внимание, он на минуту отринул всё: и глухое недопонимание, взвинтившее его нервы, и груз предстоящих задач. Он сконцентрировался лишь на ощущениях и сделал медленный, осознанный, плавный вдох. Влага. Сильная, густая влага, сладковатый оттенок жимолости, смолистый аромат хвойных и прелый дух отсыревшего валежника. Эта смесь… она в самом деле понравилась Вакариану. Напоминала запахи Палавена — те, что встречались лишь в труднодоступных местах: в глубине опасных каньонов или сырых, забытых пещерах. Почти весь турианский алкоголь, в конце концов, пах в точности как богами забытый лесоповал подле тинистого болота. Он открыл глаза и утонул в её взгляде. Магнетическое томление. Дикое желание сжаться в точку — и стальная необходимость выпрямиться во весь рост. Разорваться и в этом разрыве обрести покой, будто под ласкающим светом всех звёзд галактики. Этот разлад рвал его на части уже столько лет подряд. И тишина вокруг — нарушаемая лишь отдалённым рёвом водопада и одинокими песнями птиц — была продолжением внутреннего надрыва. — Что? — не выдержал Гаррус. — Ничего, — соврала Шепард, и медленно опустила голову на его плечо, стараясь не думать о скорой разлуке. Незнакомые птицы перекликались в кронах; вся окружающая действительность — бурлящая внизу река, отполированные водой камни, остроконечные пихты и огромный газовый гигант, медленно выплывающий из-за рваных облаков, — казалась полотном великого художника. И мысль крутилась, въедливая и дурная: он уедет. Они расстанутся. И в этой чёртовой жизни нет никаких гарантий, что их пути снова пересекутся. Война может перемолоть одного из них. Или обоих. Шепард наверняка упрячут в тюрьму. Он и вовсе может остаться на Палавене. Мысль настолько горькая, что хотелось сплюнуть и запить чем-то обжигающим, лишь бы перебить вкус. Но действительность ещё прозаичнее. Каждое простое и прекрасное мгновение укрепляло в самом потаённом уголке сознания упрямую истину: она не хочем, чтобы он уезжал. Ни сейчас. Ни позже. Ни вообще когда-либо. Она не хотела с ним расставаться. Ни в ближайшем будущем, ни в том, что маячило за горизонтом. Шепард срасталась с ним так стремительно и бесконтрольно, что само понятие дальней перспективы перестало быть абстракцией. Дальняя перспектива разрослась, стала осязаемой и пугающей своей масштабностью. Дальняя перспектива, о которой теперь так легко мечтается. Будущее. С ним. Что мы делаем, Гаррус? — подумала она, крепче прижимаясь к нему. Пальцы нашли его пальцы и мягко сплелись в тёплый узел. Зачем мы это делаем? Мы стали так уязвимы. Хотя уязвимыми они были и раньше. Просто причины были куда менее сладкими. Гаррус… — Шепард. Ты в порядке? — Да. — Чтоб я сдох? Вместо шутки, взамен напрашивающейся лжи Шепард тихо произнесла: — Честно? Страшновато. Будущее стало меня пугать. — И меня, — вдруг признался Гаррус. Два поразительно-зелёных глаза уставились на Гарруса, не моргая. — Извини, — шепнула она. — Я думала, велоцирапторы вообще не боятся. Особенно безумные и неправильные. — Думаю, наберётся немало убеждённых в том, что коммандер ничего не боится. Но это не так, верно? Вот и у меня так же. Боюсь тебя потерять, Шепард, — быстро проговорил Гаррус, и продолжил медленно, старательно, словно речь — недавно обретённый навык. — Парадоксально, но страх придаёт столько сил. Впервые я чувствую, что за моей спиной не пусто. Впервые, понимаешь? У меня есть тыл, и он надёжен, как никогда. И знаешь, что? — Что? — Ради нас я сделаю всё и даже больше, Шепард. Вот увидишь.