XXXI Спутник печали

— И что, он так и не купил тебе меч? — поинтересовался Заид, играючи запуская остатки пива в опасный вихрь у горлышка бутылки. — Настоящий, с вибрацией… Шепард с драматическим вздохом опустила голову лбом на стол. — И я себе не купила. То Коллекционеры, то ещё какая муть. Мой любимый арсенал на Цитадели. Дерьмо, — пробормотала она в столешницу, затем повернула голову щекой вниз, носом двигая бутылку. Та попятилась, проскребя по поверхности. — Жалко, — изрёк Заид, опрокидывая в себя последние капли. — Биотик с клинком — это ж зрелище. Щиты рвала когда-нибудь голыми руками? Шепард приоткрыла один глаз. — Щиты? Энергетические щиты? — Ох, юность, — флегматично качнул головой ветеран. — В Альянсе только строем ходить учат, да? Руками это сделать сложно, особенно против бронированного противника. Но только не биотику. На каждой лёгкой броне управление щитами активируется через омни-инструмент. Сжимаешь кисть, и если сомнёшь достаточно сильно, чтобы повредить нейроканал — хрусть — и ублюдок перед тобой стоит голый. Красота. — Серьёзно? — Ага. Повторяю. Подскакиваешь, ломаешь к ядрёной матери предплечье, отпрыгиваешь… Искусство, я тебе говорю. — Серьёзно? — тупо повторила Шепард. — Я думала их можно только взломать. — Только взломать… — едко повторил Заид. — О как, детка, они тебе мозги протоколами забили. Смотри, — он ткнул пальцем в воздух. — Щит — это генератор, проводка и конденсаторы. Верно? — Шепард кивнула. — На тяжёлой броне активируется отдельно, установка автономна, на разных моделях в разных местах. Сложнее. Но на лёгкой… — он поднял руку с омни-инструментом и указал на него пальцем. — Перегрузка, взлом — это для тех, кто боится испачкать свои нежные ручонки. Заумный способ сжечь его начинку с двадцати метров. Заид наклонился через стол, вспыхнул глаз искрой азарта. — У тебя имплант вроде не для красоты? — Шепард изогнула бровь куда-то в стол, Заид и не заметил. — Р-раз! И пересекла поле боя. Адреналиновый раш… или как там у вас. Кинетический таран? Разбила бандуру, и назад, пока твой наводчик превращает ублюдка в решето. Всё. Припева нет. Шепард медленно подняла голову со стола, мутный взгляд прояснился осознанием. — Хочешь сказать… вместо получасовой перестрелки с Сареном и его ужасными щитами, я могла подскочить, и…? — Не «могла», — поправил Заид, взяв новую бутылку пива. — Должна. Пусть умники щёлкают перегрузками. А мы с тобой — грубая сила. И, если что, — самая элегантная. — Я и так с двух ног влетаю… элегантности хоть отбавляй, — Шепард замолчала, приглядевшись к его морщинкам у глаз, к двухдневной щетине, к изгибу рта с застывшей, словно въевшейся в него полуухмылкой. Она резко махнула рукой и заявила: — Ладно, хрен с ним. Ты вообще зачем с нами потащился? — Да отвяжись! — вспыхнул Заид, давно утомлённый её расспросами. Язык вяло заплетался после восьмой бутылки пива, и это дарило наёмнику невидимый шарм. Чем пьянее Заид, тем привлекательнее его речи и добрее физиономия; тем больше он напоминал не опасного наёмника, а колоритного деда с тысячью бодрых историй в памяти. — Неблагодарная! Я тебе тайны вселенной открываю! Шепард ухмыльнулась и, подперев подбородок руками, уставилась на него. Гаррус, сидящий с Тейном через один столик, бегло окинул взглядом зал. Высокие потолки, мигающие софиты, пустая караоке-сцена… и несколько слишком громких групп, чей гомон сливался в белый шум. Ему не нравилось, когда Заид напивался. Ему категорически не нравилось, когда за Заидом напивалась Шепард. К счастью, Тейн всегда был трезв и бдителен. Главное — без происшествий дождаться своего лайнера. — Не понимаю! — Шепард попыталась говорить громко, но получилось только яростное шипение сквозь едва открывающиеся губы. — Ты — пьяная тайна. Полгода ныл про деньги! Деньги-деньги-дребеденьги! А подписался на добровольчество. Ты с каких пор стал, — она замолчала, озадаченная. — Слово забыла. А! Волонтёром, — она упёрлась в свои руки, пока Заид успешно игнорировал её, раскачиваясь на стуле в попытке поймать каплю конденсата с бутылки языком. Шепард вдруг выпрямилась, почти подпрыгнув, и грозно рассекла пальцем воздух: — Отвечай немедленно! Невозмутимо поймав каплю, довольный Заид повернулся к ней и развёл руками, продолжая балансировать на ножках стула: — Ну вот кто я. Старый алкаш? — Алкаш, — без колебаний согласилась Шепард. — Бабник? — он подмигнул, пытаясь изобразить галантность, получилось скверно. — Бабник, — фыркнула она. Выпрямившись, Заид поправил тронутые сединой волосы, и спросил: — А красавец? Шепард прищурившись в попытке поймать фокус, затем медленно, с преувеличенным сомнением протянула: — Ну-у-у-у… с определенного ракурса, — помолчав немного, она добавила: — После десятой бутылки. И в полумраке. Заид хрипло расхохотался, откинувшись на спинку, и едва не шлёпнулся вместе со стулом на спину. Смех скоро стих, его взгляд скользнул по потолку, избегая её взгляда. — А отвечать ты будешь, или мне так и тратить все силы на фильтрацию этой чуши? Заид вздохнул, и внезапно его тон сменился. Стал тише, менее карнавальным: — А чего ты хочешь-то? Просто я мир знаю. Он — яма, набитая дерьмом. А ты в нём — как заноза в самом неудобном месте. Светлая такая заноза. Да ещё и с властью и стволом. Таких быстро выковыривают. Чтобы занозу не выковыряли… нужны такие вот, как я. Вся арифметика. Очевидно, — он махнул рукой, и взгляд сам собой упёрся в Гарруса. — И птицемордый твой тоже. Глянь на него, — Заид кивнул в сторону турианца, тихо беседующего с дреллом. — Маньяк, каких поискать. Просто с тобой его мания обретает… благородные очертания. А этот, — взгляд скользнул на Тейна, — от него у меня и в трезвом виде мурашки бегут. Так что, булочка, добрые ли они? — Нет, — согласилась Шепард, переведя расфокусированный взгляд на своих товарищей. — Вот и глаза раскрой. Посмотри, кого ты вокруг собираешь по доброй воле. Может, и о себе что поймёшь. У птицемордого ещё интерес шкурный, — Заид быстро поднял ладони. — Без обид! Такой ответ тебя устраивает? Он замолчал, сорвал крышку с новой бутылки, сделал пару глотков и заговорил снова, уже для себя. Шепард поняла, что если она сейчас встанет и уйдёт, он будет бубнить пустому стулу и бутылкам. — Появилась такая… светишься синей дурью, говоришь эти свои слова. Играешь на том, во что уже почти никто не верит. Харизма, будь она неладна. И вот мы, уроды, рядом торчим. Потому что рядом с тобой и нам на минуту кажется, что мы… не совсем уроды. Где ещё нам эту минуту праведности урвать, а? — спросил он и сам себе ответил, отхлебнув пива: — Нигде. В этом Призрак молодец. Или его аналитики. Кто там отвечал за набор команды. Он всё просчитал. Он ведь… — Заид, — перебила Шепард. — Что? — Ты пьян. — Спорим, я ещё в яблочко попаду и на уши встану? — Ты отправил письмо сыну? — вдруг совершенно серьёзно спросила она. Вопрос повис в воздухе. Балагурство разом испарилось с лица Заида. — Нет, — коротко и сухо выдохнул он. — Конечно, нет. — Хочешь, я отправлю? — удивительно трезво и тихо внутри общего гама спросила Шепард. — Ты не будешь знать, когда и откуда. Получил ли он. Дай мне письмо и забудь. Заид уставился на неё. — Шеп… чёрт… как тебя там теперь. — Неважно. Давай. Не буду читать. Обещаю. Он неохотно полез во внутренний карман, замер на секунду и вытащил помятый конверт. С минуту сжимал его в руке, затем резким движением сунул Шепард. Та мгновенно выхватила, пока он не передумал. — Адрес есть? — На обороте. Последний, что знал. — Всё, забудь, — Шепард сунула письмо в нагрудный карман. А затем, будто щелчком переключателя, вернула на лицо пьяную, наглую ухмылку. — Теперь закажи мне… вина! Как настоящей девчонке. # Тейн наблюдал, как Гаррус в пятый раз прокручивал на голограмме схему внутренних доков Омеги, уже отпечатавшихся в памяти достаточно хорошо, чтобы пройти по ним с закрытыми глазами. Пальцы нервно перебирали невидимые точки входа и выхода. — Ты ищешь призраков, Вакариан, — мягко произнес Тейн. — Я вообще никого не ищу. — Ищешь. — Встреча согласована на Омеге, — упорно произнёс Гаррус, увеличивая масштаб изображения. — Значит, логично ждать нас именно там. — Логично — не значит неизбежно. Ты смотришь на это как… солдат, а не как гость. — Тейн оглянулся на Шепард, что, казалось, уснула на собственных пальцах, пока Заид не тронул её за плечо, и она не рассмеялась. — Её команда — дипломатические гости, — продолжил Тейн. — Ария дала гарантии. Это репутация. Если с её гостем что-то случится на её территории, это покажет слабость. А слабости она не прощает, особенно себе. Гаррус наконец оторвался от голограммы. — Ты думаешь, нападение остановит её репутация? — Я сомневаюсь, что кто-нибудь пойдёт на штурм её баров или открытое нападение на эскорт. Это самоубийство. И, смею напомнить, благодаря вашим действиям, если Цербер и будет там, то с ограниченным контингентом. Единственный шанс — яд в бокале, взрывчатка в транспорте, снайпер в соседнем доме. Точечное, мгновенное покушение. И поверь мне, Ария знает об этом лучше нас обоих. Она пережила десятки таких попыток. Её люди проверят воздух в комнате, где она будет спать. Еда, которую подадут Шепард, будет пробоваться трижды. Маршрут от шлюза до её башни будет очищен так, что даже пыль не посмеет упасть не в том месте. Она обеспечит безопасность потому что Шепард сейчас — посол. — Идеальной безопасности не бывает, — упрямо парировал Гаррус. — Достаточно одной бреши, агента, которого она проморгала, — перед глазами невольно встал мужчина с базы Цербера. Его чёрные, до ужаса прямые волосы — как у Касуми — спадающие вдоль скул, и эти совершенно нехорошие глаза… — Паранойя, которая лишает сна, — тоже брешь. Ты настолько сосредоточен на том, как всё может пойти не так, что не видишь, как всё должно пойти правильно, — невозмутимо продолжил Тейн. — Доверься её профессионализму в её же владении. Она в этом деле дольше нас с тобой, вместе взятых. Гаррус тяжело вздохнул, выключил голограмму просто чтобы Тейн замолчал. Вот останется в одиночестве, и сразу полезет вновь… Перевёл взгляд на Шепард, которая теперь прислоняла ложку к кончику носа и пыталась удержать её от падения, и вспомнил, как мягко нож вошёл в её живот в доке Цитадели. Всегда рассчитываешь на благоразумие, а не на самоубийственное отчаяние. — Ты прав только в том случае, если покушение будет тихим. А если вместо жалкого агента начнут полноценные боевые действия? — Как ты себе это представляешь? — Понятия не имею. Джейн сказала, от них следует ожидать «крестового похода». Не знаю, что это, но звучит не очень хорошо. Она редко ошибается. — Если Цербер пойдёт на такое, то уже не важно, будет это на Омеге, или на Цитадели, или где-то ещё. Гаррус, — Тейн наклонился вперёд, — если у них хватит безумия на что-то подобное, то безопасности не будет больше нигде. Гаррус молча смотрел в стену. — Я уверен, что безопасности нет уже нигде. Мир путает Цербер с маргинальными террористами. И это — проблема. Как и то, — подумал Гаррус, — что мир обалдел от покоя. Совершенно непозволительно, беззаботно расслабился. Отсутствие больших войн сделали из военной машины каждого государства — прачечные для массового отмыва средств и войска, девяносто процентов которых… — Так это ведь хорошо, — перебил его мысли Тейн. — Если Цербер атакует во время совещания — так даже лучше. Гаррус резко перевёл на него взгляд. — Кто там будет? — продолжил Тейн. — Десятки послов самых влиятельных организаций мира, представители саларианцев, волусов… финансовый Советник Альянса. Прилично. Кровь на стенах Омеги станет лучшей агитацией для нашего дела, — заключил Тейн, глянул на барную стойку и задумчиво добавил: — Иногда, чтобы разбудить спящего, нужно поджечь его постель. С этого ракурса Гаррус не думал. Он так погрузился в попытку предотвратить катастрофу, что не замечал, какую очищающую пользу она может принести. Логика Тейна безжалостна, оттого безупречна. Разбудить мир ценой крови. Не своей. И тем более не её. Ни в коем случае. Чужой. Невинной, насколько это слово вообще применимо к Омеге и кукловодами больших мастей. Всплыл в памяти образ Андерсона, слова: «Пытаться толкать этот каток…», брошенные со смехом и усталостью. Гаррус начал понимать. Нет. Гаррус начал мириться с положением вещей. Всё, что он полагал слабостью и преступной халатностью, весь мир с его обалдевшей беспечностью — естественное состояние системы. Что он — не единственный правый во всей этой чехарде, а безумец, неспособный унять шило в заднице. Что нет абсолютно ничего безумного в сложившимся порядке, где мир не видел Жнецов или армий Цербера, знает про мелкие стычки с парочкой терактов, локальных конфликтов на периферии, которые никого не касаются. Фон, новостной шум, к которому все привыкли, а покой, он тут — живи и радуйся. Подобный покой — такая же укоренившаяся привычка, как и его упрямство в попытках эту систему поменять. Так что да. Неблагодарная вещь — толкать этот каток, Андерсон. И чтобы очнуться от такого капитального, крепкого сна и понять, в каком искусственном, хрупком мире ты всё это время жил, нужна встряска, что отбросит тебя на самый край и заставит посмотреть в бездну. Свою или чужую — не важно. Пожар как откровение. Кровь как аргумент. Железная логика Тейна. Гаррус кивнул. Удушающая тревога, наконец, отступила, сменившись холодной решимостью. Он оглянулся на Шепард, что так чудесно, так беззаботно смеялась с Заидом. Посмотрел на неё повнимательнее — на морщинки у глаз, на свободно откинутую голову — и в груди принялось скручиваться в тяжёлый ком. С каких пор её смех стал аномалией? Гаррус мысленно перебирал последние недели, и мог пересчитать эти моменты по пальцам одной руки. Сидит, расслабилась, наконец смеётся. И он, Гаррус, должен был это разрушить. Ночью с ним связалась Лиара. Информации по Жнецам достаточно. Пора. Тали взяла на себя кварианцев. Лиара — азари. А ему, турианцу, предстояло отправиться на Палавен, чтобы раскачать самую большую, самую сильную и самую закостеневшую военную машину галактики. Будить их. Как сказать ей об этом? Утром он не решился, хотя обстановка была — идеальна. Тишина, кофе, её спокойное лицо. И сейчас… Со звоном у Шепард с носа упала ложка, и Заид победно поднял кулак в воздух. Его ложка всё ещё держалась на кончике носа. — Ты позже её прилепил! — Ты не умеешь проигрывать, коротышка! Гаррус тяжело выдохнул. — Ладно. Готовимся к визиту. И… к отходу. На всякий случай. — На всякий случай, — тихо повторил Тейн. # — Когда только грудь расти начала, она была не очень равномерной… правая меньше левой, и… а как мы вообще начали об этом говорить? — задалась Шепард вопросом, и отпила бордовой жидкости из винного бокала. — Подумать только, было время, когда меня действительно интересовал размер груди, представляешь… — Конечно. С интересом представляю, — Заид криво ухмыльнулся, его единственный зрячий глаз блеснул огоньком. — С интересом и вниманием к деталям. — Заи-и-ид… — А что Заид? Одна меньше другой, значит? — наёмник смерил её взглядом, облокотился о стол. — Щаз, надо комплимент состряпать… Что-то вроде… «асимметрия — признак ручной работы». Или… да хрен с ним. Ты всё равно скажешь, что я мразь. — Считай, комплимент принят. Хотя меня это уже лет десять не беспокоит. Просто удивляет, насколько всё это оказалось неважным. — Внешность? — Да. Похоже, когда над головой регулярно летают снаряды, в животе ножи… эстетика быстро уходит на десятое место. — Не соглашусь, —хмыкнул Заид. — Красивым умирать всё-таки поприятнее. Шепард обернулась на Гарруса с Тейном — они раскрыли голо с омни-инструмента на столе, усердно обсуждали что-то, ведя пальцами по невидимым ей полосам. Оживлённая беседа поглотила обоих с головой, Шепард выдохнула с лёгким стоном, и почувствовала на себе чей-то взгляд. Посмотрела чуть левее в поисках кого-то, кто неосознанно привлёк её внимание, и увидела: В дальнем углу зала, в полутени высокого растения сидела девушка с копной поразительно белых волос, спадающих до самой поясницы. Тело её казалось совершенно хрупким, будто разок дунешь, и она рассыплется на составляющие вместе со своими волосами, превратившись в сплошной белый снег. Изысканная грация. Длинными пальцами она поддерживала подбородок, скучающий взгляд был устремлён прямо на Шепард. Она, казалось, почувствовала вес взгляда Шепард и отвела свой, не поворачивая головы, а спустя несколько секунд девушка вновь посмотрела на неё. На этот раз — прямо, осознанно, без тени прежней рассеянности. Спокойно, почти лениво выпрямила спину, отведя руку. Затем так же неторопливо закинула ногу на ногу. Была в ней какая-то гипнотизирующая, животная грация, что и у Тейна. Шепард не могла отвести глаз. Это было похоже на наблюдение за редким зверем — за ланью, чей мускул готов в мгновение сорваться в прекрасный бег, или за барсом, крадущимся сквозь тростник с опасной, почти чувственной негой, или за ещё какой диковиной чертовщиной. Как и всегда, натыкаясь взглядом на подобных женщин, Шепард ловила себя на детском, уязвлённом вопросе маленькой девочки: есть ли в ней, в её отражении, хоть крупица такой непосредственной притягательности? Или её собственная красота навсегда останется чем-то принципиально иным? Красота топора или кувалды. Немного обидно, если так. Шепард фыркнула, повернулась к Заиду и поняла, что всё это время он что-то вещал. — …тепло, как экскурсия по крематорию. Ну, вот. А я всегда говорил, — его пьяная ухмылка отвлекла от девушки в углу зала: — прости и забудь! — Ты никогда так не говоришь, — заметила Шепард. — Да? А что я говорю… а! Забудь, но не прощай? Нет. Бессмыслица… Я много чего никогда не говорил. А делал, — он придвинулся ближе, и запах дешёвого пива ударил в нос. — Слушай, карамельная. Призрак всё-таки молодец. Гнида, конечно. Ублюдок и гандон. Но молодец. Он знал, какое впечатление ты на меня произведёшь. А ведь я давно перешёл ту черту, где есть вещи, которые… ну вот просто нельзя. Никогда. Ни за какие кредиты. А потом ты это делаешь. Или стоишь и смотришь, когда надо было стрелять. И понимаешь не сразу, вот в чём загвоздка. Понимаешь, что черту перешёл, уже когда основательно завяз. И понимаешь: принципы… они как резинка. Тянутся. Так что, может, у меня спортивный интерес? — он замолчал в ожидании ответа. — О чём ты? — спросила Шепард. — О тебе! Жду, когда твои принципы дадут слабину. Хоть чуть-чуть. Чтобы доказать себе, что ты — как все. А они… — он качнул головой, посмотрел на неё с немым, пьяным удивлением, — они не гнутся. А мои в своё время сломались. Вот так. — Думаю, нам пора завязывать, — мягко заключила Шепард. — Ты воспринимаешь меня как амбала с пушкой, — чуть обиженно бросил он, и сразу усмехнулся. — Хотя я и есть амбал с пушкой. Понимаешь? Но иногда… иногда эта пушка не для угроз, а для… ну. Понимаешь? — Да. — Да? — растеряно спросил он, и тут же залпом осушил бутылку, судорожно глотая. Когда опустил её, привычно жёсткий взгляд оказался застлан влажной плёнкой. Заид фыркнул, смущённо и зло вытирая лицо рукавом. Посмотрев на него мягко и ласково, Шепард осознала простую суть — если ветеран дошёл до влаги в глазах и сентиментальных запутанностей в речах, им надо было завязывать ещё пять бутылок назад. — А мы что… в этом вашем… Поле Дерьмового Соуса, правда миллиарды людей спасли? — Правда, Заид, — твёрдо и спокойно ответила Шепард, глядя ему прямо в глаз. — Правда. Заид дёрнул её за рукав. Лицо исказила гримаса — попытка неудавшейся ухмылки. Губы дрогнули. Он резко качнул головой, отгоняя слабость, поднёс новую бутылку к губам и сделал ещё несколько глубоких, давящихся глотков. Поставил бутылку на стол с глухим стуком. Провёл рукой по глазам, отвернулся. — Заид, и герой? — прохрипел он куда-то вбок. — Вот уж бред сивой кобылы… — Герой, — Шепард положила руку на огромную, иссечённую шрамами кисть и сжала. — Мама бы не поверила, — буркнул он, глядя куда-то в стол. — Ни за что бы не поверила. Говорила бы: «Мой Заидочка? Да он воровал яблоки у мистера Хендли!» А я и воровал. Кислятина та ещё… Шепард помолчала, удерживая руку на его кисти, затем похлопала и поднялась, со скрипом отодвинув стул. Массани поднял на неё удивлённый, затуманенный взгляд. — Ты куда? Осточертели старческие разговоры? — В уборную, — ответила она. — Уборная, — процедил Заид, скривив лицо. — Так вычурные богатеи называют сортир? Напоминает мне одну историю про азари-аристократку и сломанный вакуумный насос… — Вернусь — расскажешь, — хмыкнула Шепард, уже отходя. Заид лишь махнул ей вслед рукой и снова уткнулся в бутылку. # Толкнув дверь, она зашла в плохо прибранную уборную. Четыре кабинки по правую руку, бесконтактные умывальники по левую и умное зеркало высотой со всю стену. Переполненная мусорка, вываливающийся нелицеприятный хлам, музыка из невидимых глазу колонок. Желтоватые разводы на стенах такой плотности, будто посетители курили здесь, а не в специальных кабинках в зале. Одарив помещение беглым, профессиональным взглядом, Шепард по привычке проверила углы и тени, убедилась, что находится в помещении одна, и направилась к дальней кабинке. Хлипкий замок щёлкнул за её спиной. После шумного зала тишина опустилась на плечи тугим гулом. Хмельный мозг концентрировался на мелочах, деталях окружения, пока не застрял перед вопросом: какого всё-таки чёрта Заид с ними отправился и почему Шепард этому не удивилась? Браво шагнул там, в конференц-зале, а ведь за секунду до шага Шепард поняла, кто сейчас выйдет из строя. И что её чутьё вообще успело заметить в этом ворчливом мужике, сетующим на деньги каждый вдох и выдох? Может заметила, что он не был злом по умолчанию? Просто одна большая, ворчливая система защит, сросшаяся с живой тканью, порой настолько яркая эта защита, колкая и зловредная, что хотелось ему врезать (помнится, она и врезала). Каждая история о бравых деньках, месть, заполонившая рассудок, всё как будто должно было убедить её в бесчестии и жестокости, но нет. А может он и вовсе напоминал ей Гарруса? Гарруса, если бы он лет тридцать пробыл на Омеге, и некому было его спасти. И она, Шепард, своим упрямым существованием, своим негнущимся моральным стержнем (в нынешних условиях — его иллюзией, что в данном случае одно и то же) стала для него катализатором. Заставляла его спортивный интерес метаться между желанием увидеть её падение и странной надеждой, что оно никогда не случится. До слуха дошёл плавный звук закрытия внешней двери. Настолько плавный, что, не замолкни на мгновение увесистая музыка из колонок, Шепард бы не заметила его. Шагов не было. Таких, которые издал бы обычный человек в общественном туалете. Тишина внутри кабинки изменилась. Ничего особенного не случилось, но тело уже перешло в состояние готовности. Она бесшумно поднялась, натянула портки, пальцы застегнули широкий армейский ремень. Холодный адреналиновый толчок взвыл в груди, когда под дверью показалась тень. И замерла. И что дальше? Щелчок предохранителя, залп, дверца, превращённая в решето? Выстрела не последовало. Воздух в помещении сдавленно ухнул, и в дверь врезалась лавина. Для столь тесного пространства биотический удар выдался чудовищный. Сорвавшись с петель, дверь в одно мгновение превратилась в смертельный снаряд. Инстинкт сработал быстрее мысли. Биотика вспыхнула вокруг Шепард, ДСП и пластик взорвались, разлетаясь облаком щепок по всему помещению, стены соседних кабинок повалились вбок. Её рука, уже взметнувшись в ответном жесте, швырнула встречную волну энергии туда, откуда пришла атака. Она не видела противника — только смутный силуэт за завесой пыли и искр. Лёгкое и хрупкое взмыло в воздух, врезалось в панель умного зеркала и опало вниз со стеклянным дождём осколков. Короткий, тонкий, почти детский вскрик и тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Шепард и настойчивыми битами музыки из невидимых колонок. Шепард вышла из кабинки, отряхивая осколки и щепки с рукавов. На полу, среди алмазной крошки, в расползающейся луже тёмной крови лежала девочка. Что-то между двенадцатью и пятнадцатью годами. Совершенно юное, не тронутое взрослением лицо. Та девочка из угла зала, которую издалека Шепард перепутала со зрелой девушкой, лежала на полу и смотрела на неё полным ненависти взглядом. Белые, как первый снег, волосы были в крови и осколках. Пухлые, нежно-розовые губы обнажили в оскале мелкие ровные зубы. Одна рука замерла в неестественном выверте, ярко-белая кость прорвала кожу у запястья. Вторая лежала под странным углом, под кожей зловеще бугрились переломы. Одним лёгким ударом Шепард почти уничтожила её. Почти. — Что… — начала Шепард, но яркий всплеск энергии прервал её вопрос. Что ты делаешь? Девочка с трудом приподняла свою сломанную руку. Кисть безвольно болталась, смотря куда-то в пол. Вокруг вспыхнуло сияние. Смертоносное в своей целеустремлённости. Синева Шепард вновь окутала её, столкнувшись с потоком силы противницы. Энергии схлестнулись в искрящемся, гудящем противостоянии, пронизывая кабинки насквозь. Стараясь не нарушить концентрацию, Шепард прокричала, стискивая зубы: — Зачем?! Зачем ты подписываешь себе смертный приговор, дура?! Музыка глухо била в виски, мешая сосредоточиться. Шепард собрала волю, и пространство вокруг завибрировало; биотическая волна сдвинула точку равновесия, отбросив сияние вперёд — волосы девчонки отлетели с лица и Шепард увидела чёрный мазок, от которого внутри похолодело и сжалось. На бледной шее, чуть ниже линии роста волос, чернела татуировка — не отличительный признак тонкой душевной организации, а самое настоящее рабское клеймо, которых за свою карьеру Шепард повидала с десятки. Серия угловатых, уродливых батарианских иероглифов: инвентарный номер, данные о владельце, уровень биотического потенциала. Заводской шильдик на оружии или бирка на ухе скота. На шеях похищенных, предплечьях рабов, на Талите, девочке с Цитадели, которую она когда-то спасла от прыжка в бездну. Батарианцы. Работорговцы. Промывка мозгов. Девчонка — не фанатик и наёмник, она — оружие в чужих руках, не знающее другой жизни. Её научили распознавать цель по скулам и разрезу глаз, научили выжидать и бить наверняка. И дали команду. Я что, убью ребёнка? Я убью ребёнка? Шепард чувствовала, как её сила, могущая легко сломить любое сопротивление, дала сбой. Она смотрела в голубые глаза, полные животной ярости и страха, и не могла дожать. Не могла заставить себя надавить на пучок нервов, ответственный за повелевание материей. Девчонка увидела колебание, истолковала не как милосердие — как слабость, и захлестнуло её чистое, неистовое ликование. Экстаз. Соответствует. Её сломанные кости и последние вздохи — всё, что угодно. Соответствует. Мысль влила в искалеченное тело новые силы. Биотика, подпитанная искорёженной верой, рванулась вперёд с утроенной яростью. Голубые глаза. Ярко-голубые, красивые глаза. Почти как у Гарруса. Я убью… Кого бы не пришлось убить, надо себя обезопасить — хоть младенца, хоть безгрешного святошу, хоть похоронить половину мира. Надо. Надо! Действуй. Всё вокруг грозно заколыхалось, ослабело, и сила девочки принялась наступать подобно прессу с каждой из сторон. Дверь в уборную с силой распахнулась, мелькнула тень, рука вцепилась в белые волосы, резко дёрнула влево, к умывальнику — короткий, удивлённый вскрик заполонил уборную. Глухой стук о кафель, и биотическая дуэль лопнула. До того, как тело девочки успело обмякнуть от первого удара, второе движение уже набирало силу. Только тогда, уже видя неизбежную траекторию лезвия, Шепард выдохнула хриплое: «Нет!» Надо обездвижить. Вырубить. Её можно спасти от кошмара в её же голове… Поздно. Чавкающий, глухой звук наложился на её слова. Нож вошёл в ухо по самую рукоятку. Порыв остановить Заида опоздал меньше, чем на секунду. Тело, которое он уже отбрасывал от себя, безжизненно рухнуло на кафель. Выпрямившись, медленно вытирая лезвие небольшого тактического ножа о штаны, Заид обвёл взглядом Шепард, скользнул по её лицу, по часто вздымающейся груди. Противоречие захватило её сознание, пока тело девчонки обмякало в луже собственной крови. Ненависть и стыд к себе за неспособность принять решение. Сейчас пройдёт время, немного времени, и Шепард придётся мириться с простым фактом: будь она одна, скорее всего, её убила бы какая-то соплячка в дерьмовом сортире. — Всё в порядке, — Заид нарушил тишину голосом, совершенно ему несвойственным. Всё это время Шепард смотрела на тело, не мигая, не шевелясь, не издавая никаких звуков. Она отрицательно качнула головой. Нихрена не в порядке. Я не могу взять себя в руки второй месяц, и это нихрена не похоже на порядок. — Ты — жива, значит, всё в порядке, — повторил он, и в этой простой логике был весь Заид Массани. Вся вселенная, в которой он выживал. Живой — уже победа. Всё остальное — философия для тех, у кого есть время и безопасное место для размышлений. Шепард усмехнулась против всякой воли. Он шагнул ближе и положил увесистую ладонь ей на плечо в попытке вернуть из плена рефлексии в настоящее, в это вонючее помещение, где надо действовать. Лицо Шепард дрогнуло, на мгновение Массани показалось, что она сейчас заплачет. Пустит, возможно, одну слезинку, или они польются градом по щекам. Он в любом случае будет рядом, может, даже сконфужено обнимет — дело в том, что он совсем разучился демонстрировать нежность к мягким, расстроенным людям. Но ради неё он постарается, если будет нужно. Очень постарается помочь ей сладить с нервами. Секундная слабость прошла, исчезла, будто и не было, Шепард твёрдо кивнула и направилась к выходу. # Следующие несколько часов растворились в белёсом тумане автопилота. Действия совершались сами, без участия сознания: сухой разговор с начальником местной службы безопасности, идентификатор Спектра, позволяющий похоронить инцидент в закрытом отчёте для узкого круга лиц. Гаррус, не отходивший ни на шаг: — Я даже не заметил, что ты вышла. Как я мог не заметить, что ты вышла? Ответ Заида, роющегося в спортивной сумке, прозвучал плоской, усталой констатацией факта: — Угомонись, зануда. Поэтому нас и трое. Кто-то всегда спит, кто-то всегда на стрёме. Сегодня твоя очередь была спать. Звуки доносились будто сквозь воду; внутри продолжала стоять оглушительная, неуместная музыка из колонок уборной, нарушаемая хрустом костей и тихим вскриком. Она механически приняла душ, сменила одежду, и когда Гаррус, стараясь её расшевелить, предложил сходить в театр, она просто кивнула. Куда угодно. Только выйдя в коридор, она поняла, в каком месте они вообще находятся, и на время смогла позабыть про всё, оглядывая внутренности огромного лайнера Гонконг. Гигантская высота потолков, панорамные иллюминаторы, вазы благоухающий орхидей в коридоре, восемь палуб, кинотеатр, аквапарк… Настоящий театр, а не очередной бар с подозрительным самогоном на задворках космопорта. «Лебединое озеро» — величественная музыка, изящные па, атмосфера высокого искусства, которой не хватало Гаррусу среди грохота боёв и практичности корабельных пространств. Он устроился в плюшевом кресле, попытался расслабиться — чтобы расслабилась и она — погрузившись в эстетическое наслаждение, удерживая Шепард за руку. Сначала она внимательно смотрела на изящные па балерин, потом в её сознании сами собой начали выстраиваться иные па: жёсткие, рубящие движения в тесном пространстве уборной, неестественный излом тонкой руки… Она резко моргнула, пытаясь прогнать образ. Под пальцами, лежащими на подлокотнике, почудилась липкая влага. Она сжала руку в кулак. Музыка накрывала волнами, но не могла смыть внутреннюю дрожь. К концу первого акта нервная система, доведённая до предела, наконец сдалась — Шепард тихонько посапывала, уткнувшись носом Гаррусу в плечо, в единственное твёрдое и безопасное место, которое у неё оставалось. — Эй. Там лебеди твои тонут, — прошептал он. Она вздрогнула, моргнула сонными глазами. — А? Всё, я проснулась, — пробормотала она, тут же снова закрывая глаза. — Давай уйдём. Хорошо, что ты засыпаешь. Пойдём в каюту. — Нет, ты смотри, — она потёрла лицо, встала. — Я… я выйду на минутку. Очнусь. Он хотел возразить, но Шепард уже пробиралась по ряду к выходу, извиняясь перед зрителями. Гаррус вздохнул и вернулся к спектаклю. Лебединые па-де-де были великолепны, только теперь он уже не мог полностью в них погрузиться. Часть внимания была прикована к пустому креслу. Он ждал, когда дверь откроется, и она вернётся. Она не вернулась. Оставшуюся половину акта он досмотрел вполуха, с нарастающим беспокойством. Тревога, привычная и въедливая, уже точила изнутри. А вдруг опять покушение, а он и не знает?! Тейн снаружи. Тейн бы сказал. Тишина омни-инструмента и радовала, и пугала. Как только занавес закрылся под гром аплодисментов, он первым выскочил из зала. Обойдя ближайшие коридоры, Гаррус заглянул в бар — её нигде не было. И тогда он, ведомый догадками, направился на смотровую площадку. И нашёл её. Вернее, увидел их обоих. У огромного иллюминатора, на фоне бушующего цветами квазара и усыпанного звёздами газопылевого облака, стояли две фигуры. Тейн, невозмутимый и прямой как стрела, и Шепард, казавшаяся такой маленькой рядом с ним. Они разговаривали. Не слышно было ни слова. Гаррус замер, затем медленно, стараясь не привлекать внимания, прошёл к барной стойке в дальнем углу залы. Заказал напиток и сел, переводя взгляд с бокала на зеркало бара. Видел, как она поднесла руку к лицу, смахнула что-то тыльной стороной ладони. Потом ещё раз. Вытирала слёзы. Гаррус наблюдал за ними, и в груди не шевельнулось ни единой чёрной спайки ревности. Вместо этого проигрывал случившееся. Дети. Батарианцы послали ребёнка. Раба с биотикой и клеймом на шее. Скорее всего, активировали целую сеть по всему свету. Он прорабатывал схемы доков каждого порта, тактику уличных перестрелок, яды и снайперов — а угроза пришла из самого тёмного, забытого угла галактики, о котором все предпочитают не думать. Он не предусмотрел это. Его паранойя оказалась недостаточно глубокой. И из-за этого Шепард стояла на волосок от смерти в вонючем сортире, а теперь вытирала слёзы у иллюминатора. И с ней был Тейн. Это хорошо. Он со своей странной, почти интуитивной мудростью, уходящей корнями в иную культуру умел говорить о смерти и долге таким образом, чтобы оно звучало не как приговор, а как… освобождение. Проклятье. Гаррус вспомнил разговор в лесу. Тейну пора домой, к сыну. На Цитадель. Вот о чём они говорят сейчас. Шепард не облегчает себе ношу разговором по душам. Она прощается. Она, только что пережившая попытку убийства, вынуждена отпускать одного из своих столпов. Одного из немногих, кто понимает цену её бремени без лишних слов. А ему, Гаррусу, предстоит нанести следующий удар. Ему нужно отправляться на Палавен, чтобы раскручивать самую большую военную машину в галактике. И он не сказал ей об этом утром, смалодушничал. Не сказал и днём, когда она была беззаботна, смеялась с Заидом, пытаясь удержать ложку на носу. Он упустил момент, испугавшись омрачить её редкую радость. А теперь, после всего произошедшего, сказать ей будет и вовсе жестоко. Только ждать — ещё хуже. Завтра обязательно наступит новый кризис, послезавтра — высадка на Омегу и куча муторной работы. Обрекать её на тревогу, размазанную по времени, или несколько ударов быстро и подряд, пока он рядом? Никогда не будет подходящего момента для такой новости. Он видел, как Тейн положил руку ей на плечо и как она расправила плечи, кивая. Шепард оглянулась и заметила Гарруса. Она что-то коротко сказала Тейну, тот ответил кивком, и она пошла через залу, огибая диванчики, на ходу потирая глаза, чтобы согнать остатки влаги с ресниц. Гаррус обернулся, встретил её взгляд. Всё внутри сжалось в твёрдую, сплошную решимость. Больно будет им обоим. Но это необходимо. Она подошла, села на барный стул рядом, и Гаррус взял её руку, ощутив ладонью, насколько холодны её пальцы. — Как он отреагировал? — Согласился. Уедет. К сыну. — Почему ты плачешь? — Наговорил мне всякого. О победе, о вере в меня, — она снова вытерла намокшие глаза. — Молитву мне какую-то прочитал, про водяную бабу… — она засмеялась прямо так, сквозь слёзы, застилающие глаза. — Про кого? — Понятия не имею, Гаррус. Какие-то воды омывают какие-то камни… Я ничего не поняла, но разревелась. Она положила голову на его плечо, оглядела содержимое бара, девушку на раздаче. — А сделайте мне, пожалуйста, коктейль. На ваш выбор. Девушка смерила её взглядом, проскользнув по мокрым ресницам, мягко улыбнулась и сказала: — Эласа. Спутник печали. Пять минут. — Забавно, — прошептала Шепард. — Андерсон отпаивал меня именно Эласой после Эллизиума. Он всё пытался меня согреть. Потому что меня очень трясло после всей этой биотической молотилки. Пока я ему объясняла, что дело не в холоде, он всё укрывал меня и укрывал. Под конец вечера я была как булыжник, хах. Три одеяла! И именно этот напиток… — Шепард. Она отпряла, чтобы смерить его взглядом, и к щекам жгучим румянцем тут же прилила кровь. Ещё до слов она всем нутром поняла, что он собирается сказать, и в желудке мгновенно похолодело, как если бы она проглотила осколок льда. — Со мной связалась Лиара. Данные готовы. Шепард до боли прикусила губу, кивнула. — Ты уезжаешь. — Только после Омеги. Но — да. — Хорошо. Девушка! Три Эласы, пожалуйста, — неестественно бодро обратилась Шепард. — Поехали со мной, — бросил Гаррус, почти не надеясь. Предложение, которое — они оба знали — невозможно. Нужно было его произнести. Попытаться. — На Палавен?! — Да. Посмотришь на наши сияния. Есть определённые сложности для гостей, связанные с радиацией, но ничего такого, с чем мы… — Заманчиво, Гаррус, — бесцветно перебила Шепард. Так же заманчиво, как далёкая, несбыточная сказка. Когда девушка поставила перед Шепард три длинных, изящных бокала, она тут же опустошила один из них залпом. — Хороший спутник печали, — произнесла она, поставив пустой бокал. — Лучше и не придумаешь. Знаешь, какой он? Леденящий, слегка вязкий, быстро расползается по телу. Оставляет горькость во рту, и она незаметно превращается в сладость. Будто съел накануне цветочного мёда. Кудесницы азари. Подняв взгляд, Шепард, не моргая, уставилась на большой голографический монитор у стены бара, настроенный на галактические новости. Гаррус видел, как напряглась её спина, и проследил за её взглядом. — Сделайте громче, пожалуйста, — попросила Шепард, и девушка прибавила звук. На экране, под официальной заставкой Альянса, диктор с безупречной причёской произносил ровным, лишённым эмоций голосом: «…по уточнённым данным следственной комиссии Альянса, на момент инцидента на колонии Аратот находилось порядка девяноста тысяч военнослужащих батарианской Гегемонии и двести десять тысяч лиц, содержавшихся в положении рабов. В заявлении представителя Гегемонии эти цифры были опротестованы. По их версии, колония носила в основном гражданский характер, а число «обслуживающего персонала» не превышало нескольких сотен. Общее число мирных жителей, по неподтверждённым данным Гегемонии, могло достигать пятисот тысяч…» Кадр сменился. Появилось её собственное, совершенно на неё сейчас не похожее служебное фото в форме Альянса. «… командование Альянса Систем официально подтвердило информацию о причастности коммандера Джейн Шепард, первого человеческого Спектра, к катастрофе на ретрансляторе Альфа. По заявлению представителя, Шепард действовала в обход протоколов, что привело к массовой гибели гражданских лиц и беспрецедентному политическому кризису. Вопрос об её статусе в Совете Цитадели остаётся открытым…» «…разыскивается для дачи показаний… ожидается решения Совета…» По спине пробежали мурашки. — Это Альянс, — твёрдо и тихо прошептал Гаррус, только для неё. — Не Совет. Пока Совет не вынесет окончательного вердикта и не подпишет ордер на арест Спектра, ты подчиняешься только им. Альянс не имеет права на подобные действия, - напомнил он. - Ты — выше любого из них по званию. Шепард оторвала взгляд от бегущих строк. — У них всё совсем плохо, Гаррус, — тихо сказала она. — Раз они пошли на это. Всё плохо. — Знаю, — прошептал он в ответ. — Андерсон писал? Она проверила омни-инструмент. — Нет. Чёртов новый кризис ударил не завтра. — Идём. Шепард взяла два оставшихся бокала, протянула один ему и двинулась к коридору в каюты. Гаррус на секунду задержал взгляд на экране, где только что висело её лицо, а теперь бежали графики экономического спада, повернулся и пошёл за ней, догоняя широкими шагами. В коридоре Шепард спросила, заглядывая ему в лицо: — Гаррус, а ты не думаешь, что стал одержим мыслью не отпускать меня в тюрьму? — Нет. — Точно? — Точно. — Что ж… — проговорила она уже почти шёпотом, — пора возвращаться к реальности, Гаррус. А то гравитация совсем исчезла. Попробуем уместить в пару оставшихся ночей целую жизнь? — Шепард, мы же не… — Попробуем? — настойчиво перебила она. — Да, — просто сказал он. # И был на следующий день фильм в большом кинотеатре — что-то про планету-океан и населяющих её китов размером с футбольный стадион — и ужин на четверых в приятном ресторане с комнатками-кабинками по бортам судна. Шепард сидела у самого иллюминатора, хмуро разглядывая хаотичную россыпь звёзд, и наконец влетела в скупой разговор вихрем и весельем. Помещение быстро заполнилось хохотом, истории, напитки и еда лились рекой. Через сутки Гонконг причалил к Цитадели с непривычной стороны — не к парадным докам, а к дальним причалам для обычного транзита. Заид, Гаррус и Шепард уходили на пересадку. Тейн оставался в сердце галактики. Там его ждал сын. Шепард обернулась перед входом в переходный тоннель. Её взгляд встретился со взглядом Тейна. Она коротко махнула ему рукой, а в голове, назойливо и беззвучно, крутилась старая, выстраданная мысль, озвученная ею давным-давно: «это война, Гаррус. Каждый день умирал кто-то из моих друзей». Тейн ответил тем же, и поворот стены скрыл его из виду. Она смотрела на Гарруса и Заида, слушала отголоски их разговора. Скоро — через полгода, а может через неделю, а может, завтра — грянет буря. И всё сметёт огненным вихрем. Она чувствовала эту близость каждой клеткой, как животное чует землетрясение за мили до первого толчка. С нездоровым предвкушением и страхом Шепард шла и думала: Это — война. Каждый день умирал кто-то из моих друзей. Это — война.