XXXIII Беги, словно одержимый

Квартиру наполнили три разных запаха, смешавшись в причудливый симфонический аккорд. Первый — пряный, дымный, с нотками специи: безупречное турианское декстро-мясо, второй раз в жизни приготовленное Шепард; второй — густой, жирный, домашний: куриный бульон, который Заид, завалившись с позвякивающим пакетом бутылок, немедленно поставил погреть и протянул Шепард, заняв «козырное» кресло в гостиной; третий — острый, узнаваемый, земной: лапша с говядиной в картонном контейнере, которую принёс батарианец-слуга, приставленный Арией. Парнишка передал предназначенный Заиду пакет Гаррусу у порога. Обычный, услужливый парнишка, но стоило краем глаза поймать взгляд Шепард, он будто споткнулся об него. Взгляд потух, голова автоматически склонилась, плечи чуть подались вперёд. Развернулся и исчез в коридоре быстрее, чем того требовала вежливость. За столом, когда к ним присоединился Люцис, Шепард ловила себя на том, как между глотком бульона и репликами в адрес Заида её взгляд снова и снова возвращается к белому турианцу. Она изучала его почти как экспонат. Глаза скользили по пластинам цвета слоновой кости с тёмно-зелёными отливами, отмечая более тонкие, изящные черты, искали различия в текстуре. Пластины Люциса даже визуально были тоньше, а на сгибах шеи и у висков виднелась светло-коричневая, непривычно-тонкая кожа. Потом её взгляд невольно переключался на Гарруса, сидящего рядом. На знакомые, мощные линии его профиля, на металлические, иссечённые шрамами пластины, которые казались выкованными из самой сути Палавена — вечные, непробиваемые. Мой турианец. Не «любовник» или «напарник» — слова слишком ограниченные для той гравитации, что возникла между ними. Гаррус… Люцис внутренне поёжился, стоило заметить столь пристальное внимание человеческого Спектра, и с усердием вклинился в разговор. Речь зашла о боевиках Затмения, у которых нынче не оставалось времени снабжать чёрные рынки Цитадели оружием, на искоренение которого Гаррус в своё время потратил в СБЦ полтора года жизни в нерабочее время. Теперь все мощности группировки были загружены под завязку, клепая легальное железо для грядущей войны. Говорили о Заиде и его роли в формировании одной из самых влиятельных криминальных ячеек Терминуса — и любимая тема бандита, почуявшего свежую, заинтересованную кровь, заняла их почти на три четверти красочных часа. Закончив на том, как он согласился помочь Шепард и влился в этот несомненно чудесный, абсолютно безумнейший коллектив первого персонажа Землян со времён Гриссома. — Я помогаю с твоей фигнёй, ты с моей фигнёй, — процитировала Шепард момент приглашения одноглазого бандита на своё судно. — Да, в итоге мою фигню ты запорола, девочка. — Ты почти отплатил мне, едва не забрав жизнь в пожаре того сраного завода, Заид. — Почти в расчёте, получается? — криво усмехнулся он, подмигнув. Разговор плавно ушёл в иное русло, темы перебирались естественно, почти что нежно, словно скользящая по библиотечной картотеке рука: обсуждение технических особенностей системы воздушного циркулирования Цитадели сменилась аналогичной на Омеге; всё это неведомым образом вытекло в обсуждение аквариума на Нормандии, а затем и в размышления на тему существования медузоподобных Ханаров, умудрившихся выйти на поверхность и чувствовать себя весьма неплохо среди классических видов двуногих, сохранив при этом склизкость нежных тканей поверх всего жидкообразного тела… О том, что этому занимательному, почти светлокожему турианцу меньше чем через сутки предстоит увезти её на Арктур, а затем забрать Гарруса, думать не хотелось вовсе. Шепард бездумно плыла по течению разговора, как по волнам, изредка вклиниваясь в истории, дополняя их и корректируя, но в основном оставалась в роли тихого наблюдателя. Может, ещё недавно — совсем недавно — она ворвалась бы в беседу вихрем, мгновенно став её душой, вытянула бы из каждого шутку, по горстке личного и незаметно сплела бы между всеми присутствующими незримые нити, которые потом уже не разрубить. Так она действовала раньше, но не сейчас. Сейчас в ней поселилась пустота, и сил нет даже на попытки её заполнить. Пускай всё идёт, как идёт. В конце концов, и в этом пассивном наблюдении было что-то неуловимо притягательное. Всё равно что смотреть на птиц, сидя на лавочке в шумном парке. В другой жизни, в отряде Малькольма — ещё до Токио и блестяще пройденного N7 — её товарищ как-то увлёкся орнитологией. Шепард, считавшая всех птиц не более чем летающими крысами, слушала и не понимала: как можно добровольно замереть, чтобы наблюдать за примитивными существами? Разве что от невероятной скуки. Теперь даже в летающих крысах, казалось, есть что-то неуловимо привлекательное. Теперь, когда внутри неё зияла бездна размером с планетарную систему, она отчаянно жаждала заполнить её любыми жизнью и эмоциями. Наверное, будь она человеком попроще, завела бы собаку. Или кошку. Или какого-нибудь пыжака. Или ребёнка. От этой внезапной, недоступной мысли сердце ёкнуло и замерло, она дёрнулась — что сразу заметил Гаррус и посмотрел на неё с немым вопросом — и тут же донёсся двухтональный голос гостя по правую руку: — Так, каково это? — спросил Люцис, и Шепард не сразу поняла, что вопрос адресован ей. Он был уже хорошо поддат, в то время как Заид допивал пятую бутылку — и хоть бы что. — Прости? — о чём шла речь последние… минут десять? Она словно отключилась, и теперь дарила всё внимание Люцису, игнорируя озабоченный взгляд Вакариана. — Рядом с этой штукой… со Жнецом. Говорят, он в голову лезет и всё такое, — Люцис попытался пальцами изобразить копошащиеся в извилинах щупальца, вызвав у Шепард полуулыбку. — Это… похоже на начало панической атаки. Он не лезет в голову, если нет такой цели. Но действует на психику одним присутствием. Расшатывает её. — Ты чувствовала его прям… как… ну, как? — не мог подобрать слов пилот. — Как если бы ты боялся высоты, и вдруг очутился на самом высоком шпиле без страховки. Как в клетке с аллигатором, будучи голым и безоружным. Как… ужас. Первобытный, дикий ужас. — Хм, — процедил он невесело. В комнате повисла тишина — настолько густая, что, казалось, даже соседи притихли, а шум Омеги за окном отступил. — Всё идёт к тому, что твой интерес удовлетворится, — произнесла Шепард, поджав губы. — В смысле? — Однажды ты увидишь их. Издалека или вблизи — не имеет значения. И поймёшь. Людям нашей профессии сложно ощущать себя столь уязвимым, не видя причины. Это… выбивает почву из-под ног. Продолжать действовать в таком состоянии, будто к ногам прикованы ядра… не передать словами. — Но вы справились. — Ничего другого не оставалось. Тут зависит, думаю, от самоконтроля. Психики. — Значит, с ними всё настолько плохо? — В смысле? — не поняла Шепард, и вопрос её потонул в хриплом восклицании Заида: — И ещё хуже! Вакариан пояснил, не глядя ни на кого: — Люцис спрашивал, насколько всё плохо со Жнецами. Он не знает, что делать с дочерью. — В случае полномасштабных действий она полезет на рожон, — не без гордости произнёс пилот челнока, в этой гордости проскользнуло нечто обречённое. Такой вид свойственен родителям, чьи дети погибли, закрыв гранату своим телом или вытаскивая из пожара незнакомцев, не рассчитав с воздухом и плотностью огня. Образ родителя, бесконечно гордящегося своим чадом, и одновременно скорбящего о том, что воспитал его слишком хорошим. Шепард собиралась было ответить, но осеклась, приглядываясь к чертам его лица. — А… вы с Гаррусом — ровесники? — Люцис кивнул. — Сколько же лет твоей дочери? — Четырнадцать, — ответил Люцис. — У турианцев раннее родительство не считается зазорным, — вставил Гаррус со своего места, без труда уловив, что именно смутило Шепард. — Иерархия почти полностью берёт воспитание и обучение на себя. До определённого возраста. Не мешает ни учёбе, ни службе обоих родителей. — А что значит — полезет на рожон? — Шепард не понимала, каким образом в таком возрасте можно самому, без одобрения опекунов и прохождения комиссий, отправляться в пекло. — Наши дети становятся военнообязанными с четырнадцати, — разъяснил Гаррус. — Конечно, молодняк будут беречь до последнего. Но это сложно в хаосе войны, особенно если подросток сам амбициозен и рвётся в бой. — Именно. А она будет рваться. Хотя она у меня… совсем не военная. Она — ботаник, — Люцис сам не заметил, на какую мягкую, почти тёплую тональность перешли его субгармоники, стоило заговорить о дочери. — Значит, тебе нужен пинок под зад? — хмыкнула Шепард. — Прости? — Люцис отпрянул, восприняв её слова слишком прямо. Он искренне не понял, с чего она сделала подобный вывод. — Ты не можешь ощутить масштаб, — начала она отстранённо, плавно. — Твоему разуму нужны железные доказательства, а вокруг — вообще ничего, кроме слухов, и ты думаешь: «Ведь если это всё правда, мир бы кричал!». — Шепард мотнула головой в одном ясном слове — «нет». — Эта мысль даёт тебе право отложить решение. Ждать следующей улики и жить, как жил. Шепард заметила что-то в его взгляде, и всё разом схлопнулось, словно выхваченный вспышкой у темноты кадр, короткое преломление света без очевидной ясности, в котором чётко прослеживалась тень расчёта. Слишком умные глаза, слишком не-растерянный-взгляд застыл перед ней. Она не стала интерпретировать ощущения и выстраивать логические цепочки. Сработала годами отточенная интуиция, выплеснулась голым, неприкрытым фактом. У этого турианца есть вариант. И это правда. Два года назад Люцис подписал контракт — документ под грифом «Совершенно секретно», связывавший его с проектом, о котором не знали даже близкие — на работу в рамках исследовательской миссии. В необычном тандеме-объединении турианцев, кварианцев, людей и азари. Он — один из трёх пилотов гигантского судостроительного корабля на отшибе самого далёкого мира. Судостроительного корабля, возводящего Натанус. И если раньше мотивы внезапной экспедиции в невероятную даль казались ему очевидными — исследования, открытие новых миров и расширение границ — то теперь в нём копилась уверенность, что официальный предлог не больше, чем ширма. Ширма, скрывающая под собой настоящий ковчег. И он думал, имея на руках информацию, которой не хватало даже на половину картины. Как дырявое полотно без оравы ключевых кусочков… использовать квоту и отправить жену и дочь как можно дальше, настолько далеко, что придётся смириться с мыслью никогда больше их не увидеть, но спасти из горнила приближающейся войны. На другой стороне весов — сладкая, удобная нормальность. Что, если он паникёр? Если слухи — всего лишь слухи, древние машины — сказка для безумцев, война — параноидальная фантазия Спектра? Тогда он украдёт у дочери настоящее, и всё — ради призрака. Как можно решится на такой шаг без железобетонных доказательств? Но решать нужно уже сейчас. Шепард права, раскусив его за несколько слов и язык неестественной позы. Тебе нужен пинок под зад? Когда она, безусловно угадавшая, попавшая в самое яблочко по тихой интуиции продолжила, по всему его телу побежали мурашки. — Знаешь, что смешно? — проговорила она размеренно. — Несколько месяцев назад я стояла на краю чёрной дыры. Мы убивали призраков высокотехнологичного вида… Мы бились со Жнецом — с тварью, перед которой флот Цитадели оказался почти беспомощным, — она вдруг оживилась, широко раскрыв глаза. Зрачки сузились в возбуждённую точку, а гробовое молчание Гарруса и Заида только усиливало жуткий эффект, леденящий внутренности. — Я разговаривала с существом, чей возраст отказывается умещаться в моём понимании, и видела вещи, от которых у любого здравомыслящего существа кровь намертво застынет в жилах… а теперь сижу тут, с тобой, в роскошной квартире, и мне приходится напоминать себе, что всё это было наяву! Ты представляешь? Мир так упорно делает вид, что ничего не происходит. Дарит очень удобную, сладкую иллюзию нормальности. И я ловлю себя на том, что готова в неё поверить. Я, которая знает больше всех. — Мх… — А ты… Вот мой пинок, слушай внимательно. Протеане продержались три века. Запомни мои слова — мы не продержимся и десятка лет. Клянусь, Люцис. Максимум — пять лет активного сопротивления, на этом — всё. Ты думаешь, если начнётся, то будет война? Война предполагает, что у обеих сторон есть шанс. Это будет истребление. И в первые же дни она скосит миллионы. Миллионы. Города. Колонии. Целые миры. — Скажи, как есть, — попросил он искренне. Она права во всём — в каждом озвученном пункте. Масса разной информации со всех сторон о том, что представляют из себя древние машины, кем был Сарен, почему совершил непростительное предательство, какую роль во всём этом играют чёртовы геты, выползшие за Вуаль, и работа его, совершенно секретная, абсолютно… — Как есть… — улыбнулась она. Она постоянно улыбалась. Сначала от улыбки было неуютно, теперь Люцис заметил за ней нечто глубокое, плотное… она располагала к себе легко, не нарочно, будто бы между прочим. Когда она молчала в углу дивана, внимательно слушая их разговоры и хмуря брови, он не понимал секрета безапелляционной верности Гарруса, но стоило ей заговорить… определённо. — Твой долг не только перед Иерархией, — она приподняла бровь, а затем наклонилась к нему, будто делилась важной тайной, и сказала твёрдо, даже сурово: — Спаси её, если можешь. Спрячь свою отважную дочь. Хватайся за любой шанс, даже если он выглядит как паника или безумие. Укради у судьбы любой намёк на завтра. Потому что доказательства, которых ты ждёшь, прибудут в виде километрового корабля, и одним ударом он будет плавить дредноуты. И когда он появится… выбор будет не между плохим и худшим. Выбирать будет — нечего. Закончив, Шепард откинулась на спинку дивана, её внезапная энергия иссякла так же быстро, как и появилась. Она машинально допила остатки пива из бутылки, потянулась за новой и, не найдя, просто замерла с пустой тарой в руке, уставившись в пространство где-то между прошлым и неумолимо приближающимся будущим. — Я схожу за пивом, — произнёс Заид. — Да давай парнишку позовём, — запротестовал Гаррус. — Хочу курить без твоих паршивых нотаций. Я — в магазин, — отрезал он быстро поднимаясь, кряхтя при этом как старик. Бойся человека, притворяющегося хромым — вспомнил Люцис чьи-то мудрые слова при взгляде на внешне хрупкого бандита с изрезанным лицом. Не прошёл мимо и тот факт, что слова Заида словно разогнали сгустившиеся в помещении тучи. Воспользовавшись отрезвляющим от дурмана мгновением пилот челнока поспешил подняться. — Мне пора на койку, иначе придётся вам завтра лететь на общественном транспорте. Ужин был восхитительным, коммандер, — неестественно, с натяжкой улыбнулся Люцис, протянул Шепард руку. Она быстро и крепко пожала её и, попрощавшись с Гаррусом, пилот поспешил уйти, погружённый в размышления. Квартира быстро опустела, и Гаррус оказался возле неё. Сел рядом, сгрёб в охапку и обнял так крепко, как только мог. — Кажется, я напугала его, — прошептала Шепард, упираясь лицом в ворот. — Правильно сделала. У меня вот не получилось. Несколько минут в тишине, крепком объятии, за которым слышно только шум крови в собственных ушах и гул соседского голо. Кажется, подростки играли в многопользовательскую игру… — Поразительно. Я уже по тебе скучаю, — произнёс Гаррус, и Шепард пришлось напрячься, сжаться в один сплошной ком, чтобы не позволить себе дрогнуть. # Элуам Ран-Пера — батарианец, приставленный Арией к Шепард в роли гибрида консьержа и старшего по этажу, — устало брёл домой из центрального штаба. Высокопоставленные гости спешно отчаливали со станции, теневая машина снабжения людей, непризнанной Омеги и саларианцев готовилась раскрутиться на полную мощь. Весь вечер в штабе ломали голову над одним-единственным случаем: к самой Омеге, которая была наглухо запечатана для всех посетителей, приблизился и подавал сигнал бедствия изящный человеческий корабль Заря. На любой другой станции подобному бы не придали значения — правило помощи терпящим бедствие свято во всех системах. Но сектор Омеги был местом совершенно особенным, где ржавый фрегат вековой выдержки смотрелся куда естественнее любого вылизанного судна. Документы — чище снега, груз — безупречно скучный (медицинское оборудование и научные зонды), экипаж — под копирку: вежливые, сдержанные, профессиональные люди. По их словам, у них случился «катастрофический сбой накопителя нулевых частиц» прямо на подлёте. Какое совпадение! Никто в штабе, от Джаралла до последнего оператора, в эту сказку не поверил, но правило есть правило, да не абы какое, а основополагающее для любой станции, гордо именуемой себя «не самой пропащей». Пришлось буксировать Зарю в карантинный док под усиленным конвоем и проверять каждый её сантиметр на предмет десантных капсул или скрытых залежей взрывчатки. Режим повышенной готовности диктовал принимать суда с идентификационными данными только приближенных Арии и терпящих бедствие в зоне ответственности станции. Из двенадцати портов стабильно работал только один — и все гости проходили невероятно дотошную проверку. Повышенная готовность, — мысленно усмехнулся Элуам, вспоминая разговоры в курилке. Сотрудники таможни ворчали, что от такого бумаг больше, чем толку. Потрёпанные сканеры, устаревшие протоколы, а главное — мозги работяг, привыкшие к рутине мелких проверок, просто не могли перестроиться на военный лад. «Опять этот цирк, — ворчал один из сторожил главного аппарата, руководитель отдела безопасности, — кого мы ловим? Призраков? Шепард уже пять дней как тут, и никто не сунулся. Кто вообще сюда полезет против Королевы?» Пока команду белых воротничков держали в карантине, а судно подверглись доскональной проверке, в штабе творилось чёрт знает что. Споры о необходимости таких мер не утихали. «Почему Шепард вообще — здесь?» — спросил бедолага, ответственный за порт и вынужденный перерабатывать восьмой день подряд. «А где ей ещё быть-то, нашей Спектрше?» — раздался чей-то голос с раздражённой усмешкой, пока Элуам пробирался к выходу. «Как не в центре самого крупного совещания в мире. Тут узлы связи через чёрные каналы, полная анонимность… и Ария. А она — скала. Кто против неё попрет?» «Гегемония недобитая», — бросил другой голос, хриплый от усталости. «Вылезет из Колыбели? Не смешите. Цербер? Кучка фанатиков, в лоб не сунутся». Элуам быстро возрадовался своему не пыльному назначению, совсем не треплющему нервы. Ему, в отличие от собратьев, не приходилось отвечать за важные вещи вроде безопасности целой станции или таможенный контроль продовольствия в условиях, когда в каждом зерновом контейнере может оказаться по боеголовке. Максимум, за что ему может прилететь по шапке — за недостаточно тёплый чай, принесённый гостье королевы. А гостья, между прочим, оказалась весьма непривередлива. Посмотрев на то, сколько потов сходит с ребят в центральном аппарате, работа быстро перестала казаться ему плохой. Обойдя группу батарианцев у парковки, он вошёл в двери восемнадцатого подъезда, прошёл мимо батарианцев, ютящихся возле открытых дверей лифта. Он не стал ждать, толпиться — почти всегда ходил пешком, ему несложно. Вот и сейчас, завернув на лестницу, он начал шустро подниматься к родному дивану и приставке своей крохотной студии, преисполненный радости быть единственным, кто ушёл после рабочего дня вовремя. Он был далеко не единственным батарианцем в группе Арии — она вообще любила окружать себя четырёхглазыми с одной лишь поправкой — не выращенными Гегемонией. Размышляя об этой особенности, которая раньше вовсе не бросалась в глаза, перед уходом Элуам аккуратно завёл с коллегами разговор (вернее будет сказать — подкинул идею для разговора), а как, собственно, вы все относитесь к тому, что мы косвенно защищаем человеческого мясника, которого батарианцы ненавидят по умолчанию, словно эта функция с нами отродясь? И осталось только греть уши в разнообразных рассуждениях. Мальчишка-электрик, например, родом с колонии-поселения в пределах Гегемонии уверен, что пока польза превышает вред (в галактических масштабах) ничего зазорного в поддержке её персоны нет. Другой, родившийся чёрт знает где и проживший всю сознательную жизнь на Омеге, абсолютно уверен в губительной закостенелости Гегемонии, если не в её одурманивании (это слово совсем не нравилось Элуаму, пусть теперь он расплывчато и понимал его значение). «Что, всего народа колыбели?», «Да-да, будь уверен. Раньше я не знал, как объяснить весь бред, который они творят, но теперь… да, будто у них всех там котелок набекрень». Третий беззаботно заметил: «кто вообще отвечает терактами на первый контакт?» Четвёртый буркнул под нос так, что расслышал его, кажется, только Элуам: «турики?» Мальчишка электрик (старше Элуама, но моложе остальных) сказал: «Но люди не знали, чью заселяют территорию. У нас там флага не стояло на ретрансляторе, знаете ли». «Вообще-то турианцы ответили открытым противостоянием, а не подлыми подрывами гражданских судов» «Стоп-стоп-стоп. А какого, собственно, чёрта они притащили свои крейсера на нашу территорию, объявили все полезные ископаемые своими? Что было делать Гегемонии?» «Враньё! Не так было! Ты перевираешь факты!» «Это же… что?.. мы говорим об исторически-доказанном событии, а не флуктуации континуума». «Эм… выступить с официальным заявлением, а не атаковать колонии, например?» «Кажется, мы говорили конкретно о Шепард, нет?» «Совет промолчал…» «После терактов никто не поддержал бы Гегемонию официально. Они добровольно…» «И осталось смотреть, как люди заселяют планеты, собирают станцию для грузовых транзитов…» «… превратили себя в отшельников…» «А что Шепард? Кто-то из присутствующих на полном серьёзе готов сказать, что человек, защищавший гражданских во время террористической атаки на, сука, ядерную электростанцию, неправ?!» — вдруг рявкнул начальник аппарата, семидесятидвухлетний батарианец, чей авторитет являлся законом. Его кулак грохнул по столу, заставив шум стихнуть. «Никто так не говорил», — промямлил кто-то. «Ну, не знаю…» — ответил четвёртый. Ему было, что ответить. Много чего. Но общее настроение угадывалось без труда даже безмозглым пыжаком — его бы задавили массой. «Мой брат погиб в той предательской атаке! — продолжил начальник аппарата. — Ему, как и всей вашей братии, промыли мозги! Из-за таких решений наш народ канет в небытие! Мы уже рудимент! Как кроганы! Нас видят — и видят бандитов, фанатиков, ублюдков Императора! Будь у вас хоть двадцать степеней, вами всё равно брезгуют!» Он обвёл комнату взглядом, от которого у Элуама похолодело в животе. «Поэтому закройте рты. Работайте. И радуйтесь, что Ария дала вам шанс не быть дерьмом. Всё!» Элуам нервно сглотнул, надеясь, что начальник не вспомнит, кто начал разговор, из-за которого центральный аппарат станции едва не перессорился, и действительно задумался над своим местом в жизни. Так плотно, что думал до сих пор, обходя очередных батарианцев. Один, прислонившись к стене у шестого этажа, что-то изучал на запылённой карте лифтовых шахт. Другой… Другой сбрасывал с себя потёртый комбинезон механика. Элуам замедлил шаг на полсекунды. Неприметное движение парня — расстегнул молнию, стянул заляпанные смазкой рукава — привлекло внимание. Под серой тканью мелькнуло не поношенное бельё и не тельняшка. Мелькнул тёмно-серый, плотный материал со строгим геометрическим узором. Стыд перед Шепард, желание извиниться — всё это вдруг отпрянуло куда-то на периферию сознания. Его мысли, только что витавшие вокруг собственной глупости и податливости чужим идеям, наткнулись на эту картинку и замерли. Когда ты молод, и рядом нет никого, кто мог бы пнуть твою бренную задницу в нужном направлении, слишком просто продаться с потрохами первому встречному, кто предложит сказку поярче, позаковыристее, чем нелицеприятная реальность. Батарианцы из Гегемонии хорошо умели рассказывать сказки. Они мастерски ловили умы молодёжи даже здесь, на самом дне галактики. Подсовывали им выдуманную честь, призрачную свободу, братство, единую кровь… и те, поверив, спешили расстаться с жизнью. Завернув за лестничный пролёт, Элуам… замедлился окончательно. Ноги стали ватными. Услужливая память начала выстраивать картинки в ряд. Группа на парковке. Нестандартная одежда. Трое у лифта на первом этаже. Такие же. Те двое на шестом, с картой… и вот этот, сбрасывающий спецовку. В соседнем секторе — Шепард. Да, под охраной. Но в соседнем секторе. Их одежда была не просто необычной, она была чужой. Из-за их одежды — со звездой по центру шеврона на плече, расплавленным красным карликом Харса, с перекрещенными клинками — на Элуама накатила тревога. С трудом удерживая тело от попыток сбежать, плохо управляя ногами, чтобы идти с той же беззаботностью не привлекая внимания, ему потребовалось меньше минуты, чтобы вспомнить, где он видел такие шевроны, и почему эти ребята выглядят ТАК непривычно, ТАК, словно телепортировались из другого времени, другой эпохи. Он видел эти символы только в архивах, в репортажах о парадах. Не форма наёмников - униформа регулярной армии батарианской Гегемонии. Они выглядели так, словно вышагнули не из соседнего цеха, а из другого века. Из эпохи, где воевали на стальных клинках, а не на масс-ускорителях. А потом он, поддавшись инстинктам, всё-таки рванул с места что было мочи, не успев даже обдумать собственные действия. # В 16:35 на периферийном посту безопасности прогремел взрыв. Сетка наружного наблюдения над одним из семи секторов ослепла, захлебнувшись в белом шуме. В 16:37 из мёртвой зоны, как призрак из могилы, материализовался космический корабль. Его системы, тридцать часов имитировавшие труп, чтобы оставаться для сканеров белым шумом, разом вспыхнули. Он не пытался маневрировать. Он нёсся, как снаряд, расстреливая на пути к докам всё. Два корабля прикрытия, застигнутые врасплох, превратились в разваливающиеся факелы. В 16:39 турели Омеги изрешетили внезапного гостя-смертника. Он разорвался, осыпав поле станции горящим мусором. В 16:40 по всем внутренним каналам распространилось сообщение из двух слов — «критическая безопасность». Все свободные единицы Арии бросались к докам, в эпицентр огня и шума. В 16:43 в третьем литейном цехе прогремел второй взрыв, и на разных уровнях Омеги раздались автоматные очереди. В 16:52, когда внимание Арии рассеялось по всей станции, из теней поднялась настоящая атака. Они с отвращением срывали с себя униформу дворников, грузчиков, сантехников. Из-под поношенных курток появлялась старая, но ухоженная броня регулярной армии Гегемонии. Ясный знак — мы здесь как представители Империи, а не диверсанты. Мы больше не будем сливаться с толпой. Наша цель — атака, а не выживание. Шевроны с родной звездой и перекрещенными клинками. Болезненная гордость, лихорадочный блеск в глазах. Верные прислужники Императора, часть — засланные месяцами назад и терпеливо жевавшие столовскую баланду, пока не пробил их час; часть — жившая тут годами, слившаяся с окружением, как ржавчина на железе, с жаждой впитывающая сладкую пропаганду. Их было не двадцать. Не сорок, и даже не сто. Они текли к башне Арии со всей станции, как молчаливая река. Двери открывали свои же, перебившие своих же — горстка предателей, купившихся на сказку о помиловании и возвращении домой. Их ждала не эвакуация, а тихий выстрел в затылок. Обещание, данное мёртвым, выполнять необязательно. И параллельно им, ни в каком виде не сговариваясь, но по глупому стечению обстоятельств — выжидающих того же самого лучшего часа, к активным действиям перешла другая группа, желающая Шепард смерти.