I Patria

— Гаррус… Голос вырвал из дремоты. Он резко раскрыл глаза, всем телом подавшись вперёд, и осторожно взял её руку в свою. Ладонь оказалась непозволительно лёгкой, кожа — хрупкой, точно пергамент. Четвёртый раз она пришла в себя, и первый — узнала его. — Мама, — выдохнул он, не успев проконтролировать субгармоники. Болезнь и время выкроили из неё каждую жизненную искру. Мышцы обмякли. Пластины, некогда плотно облегавшие крепкое тело, теперь обвисли над страшной пустотой, образуя складки и неестественные, резкие тени. — Я знала, ты придёшь, — едва слышно прошептала она. Гаррус наклонился ещё ближе, улавливая каждый звук. Он не произнёс удобных, пустых слов, вроде: «Как я мог не прийти?». Если бы звёзды не сошлись именно таким образом, его бы здесь не было — это факт. Но он был. И держал за руку ту, что годами являлась ему во снах. Гаррус позволил себе безрадостно улыбнуться простому факту — успел. Успел застать в её глазах проблеск сознания. А она совершила свой подвиг: заставила себя вспомнить сына. — Рад быть здесь. Мама хрипло выдохнула, выдох обернулся приступом сухого кашля. Когда спазм прошёл, она с трудом раздвинула жвалы в тяжёлой улыбке. — Я умираю. — Знаю. — Жалеешь меня? — спросила мама, поймав что-то в его взгляде. — Не надо. Я прожила отличную жизнь. — И подарила нам, — парировал Гаррус. Это чёртово знание с её смирением, покой перед неизбежным, какого никогда не хватало ему. Противоречие… Рациональная половина Гарруса уже строила далёкие планы о профилактике, скрининге семейного проклятья и вела себя очень по-взрослому, пока где-то глубоко, на самой периферии, где застыла вторая половина — негодованием светился маленький мальчишка, не желающий принимать происходящее, потому что — «не может умереть моя мама». Хоть ты тресни. Он сглотнул и глупого мальчишку, и холод анализа, сделав лицо непроницаемым. Последнее, что он мог ей дать, — это убеждённость, что с ним всё в полном порядке. В тени коридора затаилась Солана, впивалась пальцами в дверной косяк и старалась не дышать слишком уж громко, чтобы себя не выдать. Противоречие раздирало на части и её, ветвистое противоречие, запутанное: она отчаянно хотела видеть его, но видеть привычного. Вспыльчивого, язвительного, с глазами, полными огня, чтобы упирался в неё эмоциями, пока она — сама возвышенная безмятежность — великодушно покусывала бы его острыми комментариями в ответ. Это — одно. Второе — видеть его не хотелось вовсе. Взорвал, подлец, фундамент, на котором держалась вся семья и ушёл, пока Солана разгребала последствия и таскала в себе осколки, лелеяла, убеждаясь в собственной роли верной дочери, терпеливой сестры: той, что остаётся, когда другие сбегают. Только склонялся над материнской постелью кто-то принципиально иной. Наблюдая за незнакомцем, не улавливая в движениях обычной скованности, Солана прокручивала первые секунды встречи — шрамы на лице, объективно чудовищные, интуицией не воспринимались вовсе, не они — главное изменение в его образе; а глаза… Пугающая глубина взгляда. Видеть его хотелось, и не хотелось. А если и видеть — то другую версию. Гарруса-из-памяти, Гарруса-прошлого. Мать устало прошептала: — А вы… все вы дали мне смысл. Ты разобрался со своими проблемами, Гаррус? Гаррус не сдержал усмешки. Даже теперь, когда болезнь выедала её разум, а препараты туманили сознание, она оставалась собой — беспокоилась о нём, балбесе. — Да, мама. Разобрался. — И стал лучше? — Стал. Новый приступ кашля, сухой и разрывающий. Дождавшись окончания спазма, Гаррус осторожно поднёс к её рту стакан. Руки задрожали, зубы застучали о стекло. Он помог сделать глоток, вытер влагу мягким платком, и поймал себя на ощущении, что её беспомощность не вызывает в нём капитального отторжения. Сама болезнь, как явление — да, её последствия — нет. На этот счёт в груди на удивление спокойно. — А женщину встретил? — Мама… — Что? — она наклонила голову, и в мутных глазах сверкнул знакомый, не терпящий возражений огонёк. — Я должна знать, что ты не останешься один. — Не останусь, — подтвердил Гаррус. Мама раздвинула мандибулы в широкой, по-прежнему яркой улыбке. Извечная тема — каждый его приезд домой оборачивался каруселью «ответственных и перспективных» невест. Для неё, верной палавенским устоям, мужчина без грамма мыслей о создании семьи был чем-то подозрительным. Одиночество, считала она, ожесточает мужчин. — Хорошенькая? — Невероятная. — Гребень маленький? — Совсем незаметный. — Я не сомневалась. У тебя всё получится. Я всегда верила… — она попыталась поднять руку, дотронуться до лица, но мышцы решили, что пары минут контроля тела для семьи Вакарианов достаточно, и кисть безвольно упала на койку. Гаррус мягко подхватил её и прижал к своей щеке. — Что это? — её пальцы коснулись неровности кожи. — Ранение. — В тебя стреляли? — Да. Пустяк. Всё обошлось. — Молодец, — прошептала она. — Ты молодец, Гаррус. Сами собой растворялись годы разлуки с невысказанными, надуманными упрёками, тяжесть вины — груз, который он нёс так долго, что перестал его замечать, внезапно осыпался с плеч, и только сейчас Гаррус понял, насколько тяжёл он был. — Проследи, чтобы они тут с ума не сходили, — её взгляд скользнул к двери, за которой таилась тень Соланы. — Если останешься. — Останусь. На время. — И вспоминай меня с улыбкой. Хорошо? — Иначе и не получится. — Я всегда с тобой, Гаррус. — Знаю. Чувствовал. — И буду. — Спасибо. Она неровно выдохнула, веки медленно закрылись. Дыхание стало глубже, реже. Уже в полудреме её рука внезапно метнулась вперёд, пальцы вцепились в его броню. — Я здесь, — он подался вперёд, позволив притянуть себя. — Я здесь. — Тогда… хорошо, — прошептала она, и напряжение отпустило её тело. Аккуратно, опасаясь навредить, Гаррус её обнял. Она ответила слабым, упорным нажатием. С изумлением понимая, какая она маленькая и лёгкая — бедняжка весила меньше его винтовки — Гаррус устроился рядом, прислонившись головой к её груди, и молчал, слушая аритмичный, слишком медленный для турианцев стук сердца. Пальцы её время от времени шевелились, поглаживая, и с каждым движением промежутки между ними становились всё длиннее и длиннее. Он впитывал момент. Запоминал звук, ритм, запах лекарств и угасания. Когда дыхание выровнялось и она погрузилась в сон, Гаррус не мог заставить себя уйти. # Живой антч. Какая радость! Ничто — даже самые трепетные аналоги — не сравнится с родиной напитка. Открыв на четверть полную банку, он зачерпнул ложкой пряные листья, закинул в чашку. Налил кипятка, размешал, наслаждаясь плавающими разноцветными лепестками и запахом. Это тебе не сухой порошок, не синтезированные химические пародии. Он услышал лёгкие, нарочито осторожные шаги сестры и обернулся, упираясь в столешницу. Солана смотрела куда угодно, только не на него. То на чашку, из которой тянулся завиток пара, то на складку скатерти, то на стул, выдвинутый из-под стола и забытый посреди кухни, выбивающийся из общего порядка. Она осталась в дверном проёме, оперевшись о косяк. Вся её поза виделась одним сплошным нервным узлом: сжатые челюсти, пальцы, впившиеся в собственные локти, высоко поднятые плечи. Так дети четы Вакарианов, стоя на кухне, молчали почти пять минут, объединённые одним чувством на двоих — они друг друга не узнавали. Пока Солана исследовала незнакомца, пытаясь понять, с какой стороны в случае чего напасть, Гаррус читал её точно открытую книгу. У него была фора с самого начала: он знал, через какой ужас она проходит. Она про его ужас не знала ничего. Разглядывая сестру в этом растянутом, замерзшем мгновении, он не видел и капли вычурной надменности, пусть она и пыталась выпячить её, точно щит. Только несокрушимый авторитет отца, нависший над болезнью, что отгрызала от семьи кусок за куском. Сплошная туча хвори и чувство долга. Прежний Гаррус с хрупкой гордостью, которую легко задевал даже ветерок, уже поднимал голову где-то там, внутри, вороша воспоминаниями её мастерски брошенных фраз, что ядовито впивались в плоть, снова и снова заставляя извиняться. Извиняться не хотелось. Даже стало интересно, а почему хотелось раньше? Да, наверняка, если глянуть со стороны, кто-нибудь бы сказал, что у него было право на гнев, припорошенный сарказмом; чтобы ткнуть Солану носом в её чудесную роль «идеальной дочери», которая оказалась такой же ловушкой, как и его извечный бунт против несправедливости. Вместо обиды в груди застыла тишина и жалость к молодой девушке, чьи лучшие годы растворились в ожидании конца. Но жалость сама по себе бесполезная, пассивная эмоция. А вот что пришло ей на смену было куда полезнее. Он увидел насквозь её злость как единственную стену, которую она смогла выстроить между собой и отчаянием. Желание вступить с ней в перепалку умерло, не успев родиться. Оно было не просто неправильным. Оно было неуместным. Выход, который подсказывало ему спокойствие, был только один. Не защищаться вовсе. Принять удар, добровольно стать мишенью, в которую она сможет выстрелить всем накопленным зарядом, чтобы разрядить хоть часть напряжения. Что-то там про забрать половину боли, да? Кое-что он узнал про то, как слова могут лечить, и про то, что отвечать огнём на огонь — необязательно. Поэтому, глянув на циферблат и убедившись, что отец придёт только через полчаса, Гаррус произнёс: — Солана. Она дёрнула головой, но не ответила. Взгляд метнулся к нему и тут же отскочил. — Говори, — сказал он просто. — Всё, что накопилось. — Что? — выдавила она. — Ты слышала, — спокойно ответил Гаррус. — Полагаю, ты многое держала в себе, пока меня не было, чтобы это принять. Теперь я здесь. Выкладывай. Привычный сценарий, который она мысленно репетировала годами, начал заваливаться в момент, когда он переступил порог не взъерошенным беглецом, к которому стыд за самого себя прилип как явление, а этой… глыбой. После его слов сценарий окончательно рухнул. Стоял здесь, весь такой ВЗРОСЛЫЙ, омерзительно спокойный, и обращался к ней снисходительно… Будто всё в её жизни перевернулось с ног на голову, а они незаметно поменялись местами. Челюсти свело так, что заболело внутри головы. Его простая готовность выслушать не вызвала ничего, кроме необузданного, бестолкового желания: заставить его сорваться. Вернуть всё на круги своя. Чтобы он злился. Чтобы он защищался. Чтобы снова стал её Гаррусом, её взвинченным старшим братом, а не этим… памятником самообладанию. — Ты… Ты что о себе возомнил?! — вырвалось у неё. — Снизошёл и считаешь возможным разговаривать в таком тоне? Будто я истеричка, а ты мудрый гуру?! — Ни в коей мере, — ровно ответил он. — Я просто готов тебя услышать. Она сделала резкий шаг вперёд: — Я знаю. Ты приехал по делам. И заглянул к маме… к нам… заодно. Это ведь правда? И даже не думай мне врать. Гаррус молча кивнул. — Духи… — прошипела Солана, в голосе заплясало презрение. — Ты… ты конченный, Гаррус. Ты это понимаешь? У тебя умирает мать, а ты… чем ты занят? Бежишь, лишь бы не видеть, как тут всё рушится, пока у меня… — она внезапно осеклась, оглядев кухню в поисках слов. — Она звала тебя. Представляешь? — холодно, хлёстко произнесла она. — Во сне. Почти каждый грёбаный день. «Гаррус? Гаррус?» Пока я сидела и держала её за руку! — тонко, отрывисто проговорила она, чётко выделяя каждое слово. — Моя. Жизнь. Сжалась. До размеров. Этой. Проклятой. Комнаты. Пока она. Звала. Тебя! А ты в это время что делал? Играл в героя?! Да. Простое, окончательное «да». Она права. Не в контексте всего, что случилось потом, — но тогда, в самом начале, до Нормандии и воскрешения Шепард. Тогда — чистая правда. Да, сбежал. Не от запаха лекарств и тлена из комнаты, где угасала мать, — это тревожило его меньше всего. Он бежал от непробиваемого отцовского взгляда, который ранил больнее любого озвученного обвинения и от молчаливой солидарности Соланы со старшим Вакарианом. Да, Солана. Ты права. Сбежал и наломал дров. Я схватился за первую же идею уйти, как за спасательный круг. И да — поначалу я играл в героя. Чистый, неприкрытый эскапизм. Мир вне этих стен предлагал чудовищно простые уравнения: есть цель, есть враг, есть спусковой крючок. Подобное уравнение дарило иллюзию контроля, силы, полезности. Гораздо проще пытать ублюдков, по фаланге разламывая пальцы; гораздо проще вести дуэль с головорезом на крыше; гораздо проще ставить врага на колени и казнить, кипя высокими идеалами, напялив их на себя, как пальто, чем неделями, месяцами, годами стоять в полной беспомощности перед лицом врага, которого не убьёшь. Перед горем после смерти Шепард. Такова настоящая, костлявая и некрасивая правда. Таков и фундамент, на котором впоследствии выросла настоящая битва, ответственность и настоящие чувства. Но начиналось всё именно с побега. И отрицать — бессмысленно. Чувствуя, как кожа в точке соприкосновения с фенечкой теплеет, он продолжал смиренно слушать слова сестры, что били точно в цель. — Ты испугался и сбежал, — выпалила она, шагнув вперёд. Выпалила, надеясь, что ему станет хотя бы на капельку дерьмого, хотя бы на один жалкий процент. — Хватался за любой шанс, за любую цель, лишь бы не быть здесь! А у меня… — голос сорвался, она сглотнула ком в горле, попыталась прерваться на вдох-выдох, лишь бы говорить ровно, но не вышло: — у меня не было выбора, Гаррус! Никакого! Ты украл у меня годы жизни! — молчал, смотрел, спокойный до одури. Трус! — горько выдохнула она. — Ты был нужен здесь! Мне! Гаррус, ты нужен был МНЕ! Увидев, что даже это братца не прошибает, Солана сделала последний, отчаянный выпад. Её голос упал до опасного, хриплого шёпота: — Ну что теперь, герой? Доволен? Успел? Поздравить тебя, да? Мы ждали месяцами, когда она придёт в себя. Ооо. Духи. Мы с папой так ждали! Ждали чуда. А оно случилось только когда приехал ты! — замолчав ненадолго, она ядовито ухмыльнулась. — Интересно, это она так для тебя старалась? Персонально, для любимого сыночка? Или ты просто взял и привёз с собой это «чудо», как трофей? Ещё одно доказательство, что тебе можно вообще всё?! Что этот долбанный мир вертится вокруг Гарруса Вакариана, а?! Тишина. — Всё так, — тихо подтвердил он. — Спасибо, что была с ней. — Что? — растерянно прошептала она. — Спасибо, что держала её руку, пока меня не было, — чётко повторил Гаррус. — Спасибо за каждый день, который ты провела здесь вместо того, чтобы жить своей жизнью. Она ждала чего угодно, кроме чудовищного «спасибо», которое признавало её жертву и её правоту. Внезапные слёзы выступили на глазах, застилая ярко-голубые радужки влажной пеленой. Челюсть задрожала. Она судорожно сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но поздно — плотина, державшаяся на злости и обиде, дала трещину. — Да… да пошёл ты, Гаррус, — выдавила она. — Пошёл ты. Она резко развернулась, чтобы он не увидел, как скатывается первая капля, и почти выбежала из кухни, тяжело ступая по коридору и лестнице. Дверь в её комнату на втором этаже захлопнулась. Гаррус остался стоять один среди тишины, нарушаемой лишь дребезжанием холодильника. Он взял кружку, медленно подошёл к длинному семейному столу и опустился на свой старый стул — на том конце, что был ближе к окну. Прямо напротив, у противоположного торца, всегда восседал отец. Пустое кресло старшего Вакариана само по себе веяло авторитетом. С самого детства никто не смел занимать его место. Поставив перед собой чашку, взгляд Гарруса сам упал на циферблат. До прихода отца оставалось пятнадцать минут. Он глотнул антч, сосредоточился на пряном вкусе, и принялся крутить в неплотно сжатых пальцах фенечку. Как ты там, Шепард? За пять минут до прихода отца в кухне вновь послышались шаги. Солана вернулась. Её лицо было умыто, глаза ясны и чисты. Не глядя на брата, она прошла к противоположному концу стола и села на стул справа от отцовского места. Чёрта-с-два она пропустит их разговор. Одарив её беглым взглядом, Гаррус заметил на стене предмет, которого раньше не было. Напротив окна, ближе к двери, висела огромная чугунная сковорода — настолько массивная, что больше напоминала дно от старого котла. Для неё явно не нашлось места в стройных кухонных шкафах. Она висела на гвозде, абсолютно неуместная. Тяжёлый, почерневший от времени чугун контрастировал с тусклым узором на стенах, придавая пространству лёгкий оттенок абсурдной готовности к осаде. — Интересное место для сковороды, — проговорил он. Солана посмотрела на него и проследила за взглядом. — А. Это я специально для твоего возвращения приготовила, — проговорила она, и не глядя провела пальцем по краю стола. — Потом подумала, что ты вечно в броне ходишь, и это будет выглядеть смешно. Как попытка пулей разбить танк. Он усмехнулся. Солана на миг будто бы тоже захотела усмехнуться, но тут же себя одёрнула. # Звук открывающейся двери. Шаг первый, второй. Тишина. Отец увидел обувь, наткнулся взглядом на спортивную сумку, в которой ещё пару дней назад Гаррус перетаскивал оружие и некоторые личные вещи Шепард. Гаррус с удивлением осознал, что внутри — ни трепета, ни гнева. Только отточенная пустота, такая же, какая бывает перед вылазкой. Все сантименты отсечены, как лишний груз. Нет места семейным дрязгам, детским обидам на несбывшиеся мечты. Есть только задача, необходимая к исполнению. Он машинально потянулся правой рукой к запястью, к фенечке, но пальцы, не сомкнувшись, поднялись на стол. Не сейчас. Отец появился в проёме — под глазами его сгустились тени, плечи оказались чрезмерно сгорблены, что для Гарруса стало самым удивительным — тот с самого детства шпынял Гарруса за ровную спину, уделяя осанке слишком много внимания. Он посмотрел на Гарруса безо всяких эмоций, лишь с оттенком усталой оценки нового, неучтённого фактора. — Отец, — кивнул Гаррус. — Гаррус, — кивнул отец. Солана, ощутив физическое присутствие союзника, едва заметно выпрямилась. Её острый взгляд, скользнувший к брату, говорил яснее слов: ну что, что ты скажешь теперь, а? — Мне нужен твой профессиональный взгляд, — произнёс Гаррус. Дождавшись, пока отец с привычной медлительностью займёт своё место, Гаррус поднялся, достал из кармана брони датапад с самой сконцентрированной информацией по Жнецам, положил его ровно перед отцом и так же беззвучно вернулся на место. Отец к устройству не притронулся. Его пальцы преспокойно лежали на столешнице, сложенные в замок. Вместо данных, он внимательно изучал сына, искал в нём слабину, театральность, следы того юнца, которого можно обезвредить одним взглядом. Ох, неужели тебе нужны ещё слова? — с горькой усмешкой подумал Гаррус, вспомнив, каким грандиозным скандалом закончился их прошлый разговор о Жнецах. Помнится, там были и унизительные обвинения в предательстве идеалов Иерархии. Он сделал глубокий, беззвучный вдох, почувствовав как под столом, под пальцами, снова сама по себе появилась гладкая поверхность фенечки. — Ретранслятор Альфа, — тихо произнёс он, зная, что эти два слова — самый короткий способ вскрыть старую рану и вызвать нужную дозу ярости для действия. — Спектр Шепард, — выдохнул отец, и в его низких субгармониках заплескалось давняя брезгливость. — Ознакомься, пожалуйста, — кивнул Гаррус, не повышая тона. Солана придвинулась к отцу, бросая на брата колючий взгляд. Убедившись, что их внимание приковано к экрану, Гаррус поднялся, чтобы подлить себе антча. Заваривание, аромат пряных листьев — крошечный островок покоя в море непредсказуемости; ничем не хуже калибровки и чистки оружия. Что бы сказала Шепард, если бы его понюхала? Скривилась бы и заявила: Несёт старой аптечкой и турианской гордыней. Досье начиналось издалека — с доклада Т’Сони трёхлетней давности, постепенно обрастая фактами, которые не могли уйти не только от глаз отличного детектива, но и от любого обывателя. Постепенно тон менялся. Илос, протеанские руины, следы древних баталий, датирующиеся одной и той же цифрой. Словно что-то вырезало из структуры разных миров целые пласты биосферы, оставив после себя стерильный камень. Пятьдесят тысяч лет. Сравнительный анализ генетического материала, извлечённого с крейсера Коллекционеров, с образцами, найденными на Илосе. Совпадение 97,8%. Заканчивалось досье сухими научными данными. Информация о создании Жнеца, верфи, использование органической биомассы в производстве, целые заводы по переработке населения, геноцид предыдущих видов, одурманивание посредствам телепатических способностей и многое, многое другое. Солана сначала щурилась от недоверия. Потом её лицо постепенно вытягивалось. Она несколько раз порывалась что-то сказать, посмотреть на отца или брата, но взгляд снова прилипал к экрану, к новому, ещё более чудовищному фрагменту мозаики. Она машинально прикрыла рот ладонью, когда наткнулась на фотографии «сырья» в конвейерах Коллекционеров, на капсулы смерти и записи с его собственной брони, когда Гаррус пытался взломать чёртову дверцу, пока девушка внутри заживо кипела, превращаясь в желтоватый бульон. Отец изучал иначе. Его лицо оставалось каменной, невозмутимой маской. Изучение заняло почти четыре часа. Гаррус пил антч, крутил в пальцах фенечку и наблюдал, как плечи Соланы медленно поднимаются, а взгляд лишается всей своей остроты. Видел, как спина отца к концу третьего часа осела, словно на плечи опустилась невидимая тяжесть. Тишина на кухне постепенно теряла в напоре, из густой становилась полой, нарушаемая лишь редким движением пальцев при перелистывании цифровой страницы. Старший Вакариан подходил к информации как к уликам на месте преступления. И самые главные улики касались двух вещей, которые годами были причиной раздора в этом доме. Цитадель. Гаррус видел, как палец отца задержался на схеме атаки, на пометках о сигналах, которые не могли исходить от гетов. Видел, как тот перечитал отрывок о Властелине трижды, словно пытался найти лазейку, в которую можно будет втиснуть опровержение. Здесь, в сухих строчках отчётов, стена патриотического неверия — о которую Гаррус разбился в прошлом, — дала трещину. Отец молча признавал, признавал сам себе: Совет солгал. Не «ошибся» или «преуменьшил». Солгал. А его сын, получается, говорил правду, за которую отец оклеймил его предателем. Затем отец перешёл к разделу о ретрансляторе Альфа, к подтверждению, что Жнецы, не сумев прорваться через Цитадель, нашли обходной путь. Что они двигались к Альфе. И как единственным способом остановить их стала катастрофа. Цифры, координаты, хронология событий. Его палец замер на этом месте… как из-под толщи воды донёсся вопрос Соланы: — Коллекционеры — это протеане? Как из-под толщи воды — ответ Гарруса: — Верно. Мысль отца упёрлась в эти факты, и не могла — не хотела — их совмещать. Факт первый: Ретранслятор Альфа уничтожен. Акт отчаяния. Крайняя мера. Спектр Шепард разрезала галактику, отсекая конечность, чтобы остановить метастазы. Так поступают только тогда, когда рана уже гноится и до сердца — шаг. Факт второй был куда болезненнее, потому что бросал вызов не просто окружающему миру, а его личной вере. Спектр Шепард — невменяемая выскочка в его глазах — официально погибла на Алкере при исполнении. Потом вдруг вернулась спустя два года, и на её корабле турианской разработки красовалась эмблема Цербера. Организации, внесённой в галактические реестры как террористическая. И что же Совет? Он не только не арестовал её — он восстановил её в звании. Этот поступок не укладывался в голове старшего Вакариана. Иерархия не поступает опрометчиво. Если турианский советник пошёл на это — значит, была причина. Железная, неоспоримая. Но разве Совет не ошибся с Сареном? Ошибся. Значит, и здесь могли допустить роковой просчёт, вернув статус той, что потом стёрла с карты галактики целую систему… Так? Так-то оно так, но… Но тут возникает следующая несостыковка. Шепард под арестом, а об официальном лишении её статуса оперативника Спецкорпуса — вновь ни слова. Более того — Иерархия настаивает на её экстрадиции на Палавен после ареста. Старший Вакариан читал это желанием устроить показательную казнь, вернуть долг чести. Но теперь… Теперь это выглядело иначе. Это выглядело, как попытка защитить. Спрятать ценный актив подальше от людской молвы и от её же безрассудных союзников. Спрятать там, куда не сможет проникнуть Цербер. Его внутренняя картина мира, где Шепард была одержимой выскочкой, а Гаррус — её очарованной жертвой, дала трещину. Если бы она была просто мясником и безумцем, её бы сгноили в тюрьме. Но её берегли. Её статус оставили. Её, связавшуюся с Цербером, терпели. Почему? Ответ лежал на поверхности, и он был настолько чудовищным, что его разум долго отказывался его принять, пока Солана и Гаррус продолжали говорить… — Откуда видео с переработкой? — спросила Солана. — С их базы. — Жнецов? — спросила Солана. — Коллекционеров. — Откуда они у тебя? — Мы атаковали их базу. И уничтожили. — Через ретранслятор Омега-4? — спросила Солана, напрочь растеряв весь свой стервозный образ. — Да. — Вы прыгали через Омегу-4 и вернулись?! — удивлённо распахнула она глаза. — Ты видишь меня на этой кухне, — флегматично заметил Гаррус. …Коммандера Шепард терпели, потому что она была права. Отец сглотнул, мандибулы едва заметно дрогнули. Взгляд его, остекленевший, уставился в пустоту. Угроза, о которой эта женщина кричала с самого начала, пока Совет старался это замять и спрятать, была реальной. И её методы, какими бы варварскими они ни казались, были единственными, что сработали у Цитадели. А теперь — у Альфы. И если это действительно так, то всё это время старший Вакариан был слепым, упрямым дураком, осуждающим сына не за предательство идеалов, а за то, что тот увидел угрозу раньше и последовал за тем, кто был готов с ней бороться. Всё это время глава семейства ненавидел призрак, оказавшийся единственным щитом между жизнью и тем, что он только что прочёл в сухих строках. Из размышлений его вывела обратившаяся Солана. — В свете этих данных, с инициативой «Андромеда» всё смотрится… иначе, — сказала она. В голосе отчётливо звучало то же опустошение, что поселилось теперь и в нём. — Верно, — медленно проговорил отец. — Что за инициатива? — спросил Гаррус. — Крупный исследовательский проект, — ответил отец. — Инициатива «Андромеда». Не для широкой огласки. Меня приглашали. — Куда? — В Андромеду. — Пап. Подробнее, пожалуйста. Я ничего об этом не слышал. — Совместный проект Совета, — терпеливо продолжил он. — Пять ковчегов, головной корабль-станция. Турианский ковчег «Натанус». Около двадцати тысяч в криосне, биоматериал, архивы. Есть человеческий, азари, саларианский, кварианский… — И они… что? Улетают… в другую галактику? — Должны вот-вот. Кварианцы, как всегда, отстают. — У них что-то сломалось, — машинально добавила Солана. — И сколько лететь? — Шестьсот лет. Плюс-минус. Гаррус моргнул, не понимая. И тут же всё встало на свои места — да, как он и думал. Совет, приняв все данные, проведя анализ рисков и угроз, пришёл к выводу, что единственным намёком на спасение будет вот это. Побег. Тебе бы хотелось в это верить, да? Что за бездействием стоит великий, гениальный замысел. А не просто трусость и бюрократический паралич, — всплыл в голове голос Заида. Да, Заид. Да. Не без трусости и паралича, но — да. Воцарилось молчание. Гаррус решил добавить, рукой махнув на датапад: — Думаю, Примарх в некотором смысле в курсе. С уверенностью могу сказать, что азари в курсе. Они могут не знать, что осталось по самым оптимистичным подсчётам — меньше года. А с этими данными… кто знает, что придумают наши специалисты. — Я хочу на них взглянуть, — заявила Солана. — Позже. Возможно, — отрезал Гаррус. Его взгляд был прикован к отцу. Он ждал не ответа сестры, а решения командира. Отец поднялся, не глядя положил ладонь на датапад. — Мне нужно сделать звонок, — произнёс он без всяких эмоций. Гаррус включил чайник, налил себе ещё свежего напитка. Размешивал медленно, флегматично. Разговор дался легко, все козыри были у него на руках. Только облегчения не пришло. Солана молчала, разглядывая свои руки и не поднимая взгляда на брата. Он вспомнил мальчишку, который бегал за Соланой перед подъёмом Гарруса на первую Нормандию. Его семья перебралась на Палавен с периферийных систем — редкое исключение — и имя у него было непривычное для здешних мест. Аттус?.. Аттий?.. До того, как Гаррус взошёл на Нормандию СР-1 и попал в информационную блокаду со стороны своей семьи, мама рассказывала о планах Соланы и… — Аттус? А… — паренька съехаться. Сама сестра, конечно, ни граммом информации с братцем-предателем делиться не собиралась. Всё-таки Аттий? Спросил: — За тобой бегал парнишка… — Аттис, — сказала Солана. — Как ваши успехи? — Мы помолвлены, — бесцветным голосом ответила Солана. Отрешённый взгляд, понурые плечи. Если бы в своё время правду о Жнецах ему выложили разом, не порцией тошных пилюль, а полноценной лавиной, — он бы, наверное, тоже рухнул в апатию. Или во что похуже. Жнецы были не просто плохими новостями. Они — живое стирание любых планов, любого «завтра». Всё, что строишь, чем живёшь, на что надеешься, — одним махом перечёркнуто жирным событием, длящемся дольше, чем цивилизация вообще может себе представить. Мысли о циклах приходили и сейчас, принося с собой вполне осязаемую боль. Что было бы, не будь их? Где бы он сейчас был? Не на этой кухне, точно. Строил бы будущее без подобной грандиозности и столь масштабного героизма? За всем личным, конечно, торопилась натуральная бездна вселенского масштаба. Он думал о бесчисленных мирах, где жизнь упорно продиралась сквозь тернии эволюции, выцарапывала у хаоса огонь, язык, колесо и покой. Где существа любили, воевали, создавали нечто прекрасное и ужасное, поднимали глаза к звёздам и мечтали. Все их трудности, восторг и тяжбы, каждая сложность триллионов прожитых жизней сведено к полезному выходу биомассы. К сырью. От этой мысли физически перехватывало дыхание — точь-в-точь как в кошмарах, в которых чёрная вода поднималась, заливая рот и ничего не оставляя. Жнецы — окончательное, абсолютное обессмысливание. — Поздравляю, — так же бесцветно ответил Гаррус. Антча больше не хотелось, как и говорить. Вообще. В принципе. Только сделать работу и надеяться, что в их борьбе будет хотя бы крупица смысла. Отец вернулся спустя несколько минут. — Можешь отдохнуть, поедем к Примарху через пять часов. Твоя комната не тронута. # Испортившееся настроение Гаррус решил выбить старым-добрым способом: рыжим, с вечно холодными ногами. Сидел в своей комнате на невероятно удобном турианском кресле перед широким монитором, и листал новости. Во что-то вчитывался, что-то спешно пролистывал, над чем-то задавался вопросами, кто это пишет и почему эти создания вообще до сих пор живы? Однако, сколько бы он ни рылся по уголкам информационного поля, новостей это никаких не принесло. Вскоре он услышал вкрадчивые шаги сестры задолго до её появления в проёме, а рецепторы уловили вкусный, сладковатый запах. — Ты веришь в судьбу, Гаррус? — задала вопрос сестра, не смея пройти в комнату без приглашения. Гаррус развернулся на кресле, махнул рукой, и Солана прошла. Его вещи — как и в последние десять лет появления в доме — лежали в сумке, неразобранные. Он всегда готов схватиться за лямки, взвалить на плечо и ретироваться. Впервые сестре захотелось их разобрать, разложить по полкам встроенных шкафов. Захотелось, чтобы на этот раз он никуда не уезжал. Солана села левее рабочего стола на свободный стул, так, чтобы видеть его глаза. — Не знаю, — признался он, не отрываясь от монитора. Очередной поток информации, обрабатываемый мозгом. Почти калибровка, но нет. Всего лишь поиск зацепок. — Раньше не верил. Сейчас — не задумывался. — Отец сделал многое, чтобы ты не пошёл в Спецкорпус. — За что ему огромное спасибо, — процедил Гаррус. — В итоге ты всё равно оказался на своём месте, — он поднял на неё взгляд, впервые за много лет не разглядев прикрытого презрения или недовольства. Солана протянула ему чашку и блюдце, поставив их перед голоклавиатурой. На блюдце — три бутерброда с овощами и морепродуктами. В чашке — любимый антч. Не тот, что покоился на кухонной полке, а тот, из самого детства. Либо достала из закромов, либо прошлась до рынка. Запах душистых трав заполонил собой буквально всё пространство, взвывая к ностальгии. — Это что? — спросил он с недоверием. — Извинения. Я была несправедлива, — Гаррус услышал, как Солана задержала дыхание. О, Духи… внутри всё скрючилось. Ей было совестно, а от такой сестры Гаррус чувствовал себя неуютно. Её обычное стервозное амплуа нравилось значительно больше. — Что ж, — поскорее проговорил он. — Я в свою очередь мог приложить чуть больше усилий, чтобы достучаться до тебя. Но предпочёл холодную войну, — она заметно расслабилась, и попыталась придать голосу небрежности: — И правильно сделал, что не пытался. Не стоит тратить силы на того, кто не хочет слушать. Мне жаль, Гаррус. Я приношу извинения. Не думала, что… мой братец, ворующий мою заначку, чтобы потратить на пиво с пацанами… — … это было один-единственный раз… — …будет говорить что-то существенное. — … и я вернул тебе с процентами… — …в чистом виде мой промах, обусловленный эгоизмом. Высокомерием. Так что. Ещё раз. Гаррус, прости меня. — Прощаю. Если, конечно, бутерброды не отравлены. Принявшись за еду, он чувствовал на себе её изучающий взгляд. Она скользила по нему, как по чертежу: по исчерченной шрамами половине лица и шеи; по трещинам на пластинах, и свежим и застарелым; по новым отметинам на руках, два явно от клинка, ещё несколько от огнестрела. И эта тряпичная полоска на запястье… Солана задержала на ней взгляд, и Гаррус по едва заметному движению её надбровных дуг понял — она пытается разгадать её значение. Он никогда не считал Солану дурой. Мог обозвать в сердцах, но не за ум. За узколобость, упрямство, мстительность — фамильные черты Вакарианов. Но не за интеллект. В рядах ведущих исследователей, от которых зависит оснащение целых армейских корпусов, не бывает простаков. Поэтому, будучи умной и наблюдательной, она быстро поняла: эта вещица на его руке — не из турианской культуры. И тип вроде Гарруса — не из тех, кто носит украшения для красоты. Достаточно взглянуть на его потрёпанную, уродливую, сугубо функциональную броню и на шрамы, которые он не пытается скрыть. Значит, это символ. Память. И цвета… синий — его, это ясно. А красный?.. Хм. — Значит, Шепард? — спросила она, откидываясь на спинку стула. — Угу, — с полным ртом кивнул Гаррус. — Какая она? Первый человек Спектр. — Справедливая. Честная. Добрая. Взбалмошная. Один из лучших представителей своего вида, — он сделал глоток антча. — Тебе бы она понравилась. А может вы бы достали друг друга за пару часов. Или объединились, чтобы свести меня с ума? Не уверен. — Она — та самая девушка, о которой ты говорил маме? — Солана не стала ходить вокруг да около. Гаррус это ценил. И ожидал. — Подслушивать нехорошо, Сол. — И всё же. Связи с другими видами не одобрялись, во всяком случае — на Палавене. Кое-как турианцы смирились со связями с кварианцами — хотя бы спираль в нужную сторону. А с людьми… Он не собирался врать или увиливать. Скрипеть зубами они будут, не скрипеть — их дело. — Да, — подтвердил он. И будь что будет. — И она взорвала ретранслятор. — Да. И сделала бы это снова. Поэтому… — …завоевала твоё расположение. — Задолго до того. — Она помогла тебе с тем расследованием против Сарена? — Да. Всё, что я по нему копал, пригодилось. Или… это я помог ей с Сареном. Неважно. Ты сама готовила? — Да. — Духи, как вкусно, — он отставил тарелку, расправившись с последним куском. В её голосе не было осуждения. Был интерес. Искренний, чуть недоумённый. — И всё же? — Знаешь… она ведь борется за спасение всех. Вне зависимости от вида или статуса. Сарен… Сарен пытался спасти турианцев. Только турианцев. Шепард подобное в голову не приходит. Ей было плевать на его ненависть к человечеству. Сейчас её демонизируют все, кому не лень, из-за Альфы. Приплетают Мендуар, Элизиум, личную месть. Но она… она не делит на народы. Не думает такими категориями. Она искренне считает, что каждый заслуживает шанса. — Если бы там была человеческая колония, она не изменила бы решения? — Солана. Ты знаешь её биографию? — Ты про Мендуар? Знаю. И про Элизиум знаю. — То есть ты в курсе, что у неё есть все мотивы ненавидеть батарианцев? — Да. — У неё был один вызов с того астероида. Она могла запросить эвакуацию, но выбрала предупреждение колонии, — батарианской колонии, — в надежде, что кто-то успеет спастись. Мы с Джокером, нашим пилотом, случайно перехватили сигнал и нашли её сами. Отвечая на твой вопрос — да. Она бы не изменила решения. Будь там люди, дети… котики. — Котики? — Земное животное. Неважно. Солана молча смотрела на него, и в её взгляде появилось нечто новое — ещё не понимание, но попытка увидеть того человека, которого видит он. — Кхм. Если тебе интересно, чем конкретно она заслужила мою преданность… — Да. — …Когда Сарен активировал главный пульт Цитадели, чтобы впустить Жнеца, она… пряталась за укрытием. И вместо того, чтобы стрелять — выбросила пистолет. Просто швырнула его за спину. Встала и пошла к нему с голыми руками, пытаясь достучаться до него даже в тот момент, когда его хозяин крошил наш флот. Она до последнего видела в нём жертву. Не монстра, а солдата, попавшего в ловушку собственных принципов. И если вспомнить, каким расистом и человеконенавистником он был… ей было всё равно. За всей этой шелухой она видела личность. И сочла необходимым бороться за неё, потому что «каждый заслуживает шанса». Видела то, чего в упор не видел я. А потом… у неё была секунда, чтобы командовать дезориентированным флотом в той мясорубке. Она могла спасти флот Альянса, но пожертвовала им, чтобы спасти Совет. Чёрт, даже я ратовал за спасение их кораблей. — И гибели Совета? — Там… приплелись личные мотивы. И как всегда отсутствовали мысли о дальних перспективах, — усмехнулся он. — Но Шепард видела полную картину. В отличие от меня. — Судя по всему, она хороший человек. И ты её уважаешь. — Больше, чем кого бы то ни было. — И у вас… отношения? — в интонации пробилась слабая, почти девичья улыбка. Гаррус в отношениях. Это всё ещё звучало невероятно. — Были. — Хм… вы расстались? — Нет. Она в тюрьме. Помнишь? Такая штука со стенами и запертой дверью. — Не поняла. Так вы вместе? — Сол. Хм, — он тяжко вздохнул, отставил кружку и откинулся в кресле, вторил её жесту. — Не знаю, как долго её продержат. Не знаю, когда придут Жнецы. Я не могу требовать от неё чего-либо в таких условиях. Это было бы… мелко. — Ты отталкиваешься от её решений? — Конечно. Моя задача — предложение, её — решение. Что тебя смущает? Теперь Солана улыбалась по-настоящему — ярко, с едва уловимой грустью и теплотой. — И кто тебя так хорошо воспитал, Гаррус? — Уж точно не отец, — буркнул он, с трудом удержав руку от прикосновения к фенечке. — Злишься на него? — Нет. Ни злости, ни обиды. Было время, когда я прыгал выше головы ради его кивка. Сейчас… есть дела поважнее. — Ты очень изменился. — Это хорошо или плохо? — Пока не знаю. Но ты… будто прошёл через огонь. — Трижды, — сорвалось быстрее, чем подумалось. И он поспешно, почти грубо, добавил: — Давай не будем об этом. Вот уж о чём ему не хотелось говорить. — Как скажешь. Разговор тёк от огромного и чудовищного к личному и маленькому, но не менее значимому. Едва заметно запинаясь с непривычки, Солана рассказала о женихе и о том, как он сделал ей предложение — непафосно и искренне, в самом обыкновенном разговоре. Рассказала об его упрямых намерениях и их главном, тупом споре: где жить. Она настаивала на Палавене — здесь её работа, узкая, востребованная специальность и твёрдая почва под ногами в виде связей и семьи. Аттис оказался хирургом («Неожиданно, да? Утомили меня вояки» — с усмешкой бросила Солана), и рвался на Дигерис, на котором медикам раздавали бесплатное жильё — целый двухэтажный дом с видом на каньоны. Туда, где «можно прикоснуться к истории» — колония, бывшая ареной самой кровопролитной битвы в турианской истории пару веков назад. — Это же идиотизм, — устало говорила Солана. — Логики — ноль. Зато как романтично! Мы топчемся на месте уже год… Понятно, что пока мама жива, я никуда не уеду. Но… понимаешь? Мы просто не можем решить. Оба упёрлись лбами. Каждый наш разговор о будущем упирается в эти проклятые каньоны. Она замолчала, потянула остатки остывшего антча. — Впрочем, — произнесла тише, почти шёпотом, — теперь всё это неважно. — Да, — согласился он глухо, кивнув. — И свадьбу, пожалуй, можно не откладывать. Он замолчал, ожидая, что она продолжит — расскажет о планах, о работе, о чём-то ещё таком же далёком и призрачном в свете прочитанного досье, но Солана просто сидела, глядя в свою пустую чашку, и рассказывать не торопилась. Тишина растянулась, и в образовавшуюся пустоту хлынули мысли об Омеге, диванах, ужине, Люцисе и Шепард и этой безумной инициативе с другой галактикой, похожей на заведомое признание в полном поражении. Картинки сменяли одна другую, пока его взгляд не застыл за монитором. Стоило им добраться до Палавена, Люцис ясно дал понять, что у него неотложные дела, и куда-то уехал. И выглядел он… опустошённым. Теперь, когда всё слегка улеглось, мысли прояснились. Шепард что-то заметила в его поведении, в его глазах. Снова и снова прокручивая её слова в голове, Гаррус ловил себя на том, что она предупреждала его об угрозе не просто так, не просто, чтобы он знал. Предупреждала, будто подталкивая к настоящему действию. В начале года Люцис перешёл из армии Палавена в какое-то подразделение, и работал вахтой. Порой от него не было новостей по шесть месяцев. Гаррус не предал большого значения засекреченному назначению. Работа есть работа. Сам Гаррус, например, вообще постоянно пропадал. Ничего особенного. Скажи, как есть. Спаси свою отважную дочь, вырви у судьбы любой шанс на завтра. Шепард говорила так, будто видела что-то, чего Гаррус в упор отказывался замечать. Он и правда не видел. Полностью проигнорировал абсолютный упадок друга по пути к дому, будучи погружённым в собственный кошмар. Проигнорировал нечто абсолютно очевидное, пусть и не сразу понятное. Он написал Люцису, но тот не ответил. — …Гаррус? Голос сестры вырвал его из водоворота размышлений. Он моргнул, встретившись с её взглядом — внимательным, изучающим. Он не просто «думал о своём». Он, судя по её лицу, надолго выпал из реальности. — Ты чем-то обеспокоен? — спросила Солана. Он хотел было отмахнуться стандартным «всё в порядке», но её глаза, такие непривычно тёплые и по-настоящему заботливые, вынудили ответить честно. — Думаю… — как облачить это в слова? От самого начала, что ли? Был тут один разговор. Думаю, Шепард дала ему пинок такого масштаба, что прямо сейчас он делает что-то, от чего у каждого думающего, мыслящего, эмпатичного существа мозги перекосятся набекрень. — Ты всё ещё близко общаешься с Люцисом? — Да, конечно. — Думаю, ему скоро понадобится наша поддержка. Можешь, как только он выйдет на связь, сообщить мне? На лице сестры отразилось что-то странное — от удивления до полного понимания, хотя она, очевидно, не понимала и половины. — Хорошо. Я передам тебе, когда он вернётся. # Прошло ровно пять часов, о которых говорил отец. Гаррус спустился на кухню и уселся за стол. Что ещё оставалось? Он снова полез в экстранет в надежде найти хоть какую-то существенную новость. Вместо новостей — сплошная каша. Сначала он пролистал официальные каналы Альянса Систем: выверенные, сухие сообщения о «процессе над обвиняемой», о «работе по стабилизации» и «поиске дипломатических решений». Тогда он нырнул глубже. В жёлтую прессу, в политические блоги, в аналитические каналы, и его будто окатило волной спрессованного дерьма. Он знал, что у Альянса не всё гладко, но он — наивный идиот! — верил, что перед лицом масштабной угрозы власть сплотится. Верил, что Хакет и Андерсон были лишь вершиной айсберга того самого фундамента, удерживающего Джейн Шепард. Выглядело, словно айсберг расколот и тонет. Крохотная часть СМИ, далеко не самая популярная, пестрела заголовками в духе «Наконец-то у кого-то хватило сил дать отпор этим ублюдкам! Жаль, слишком мало. Не судить её надо, а вручить ещё одну медаль. Джейн Шепард — единственный мужчина в правительстве!». Другая часть, куда более влиятельная и ядовитая, вещала совсем иное. Гаррус с отвращением читал колонки бывших сенаторов, нынешних советников по этике, представителей «Движения за галактическую гармонию» — на этих строках Гаррус умудрился очень сильно скривить своё почти неподвижное лицо. Речи о конструктивной критике не было — они её размазывали. Шепард была «мясником Терра-Новы», «безответственным солдафоном, спровоцировавшим геноцид», «угрозой межвидовой стабильности». Они требовали, чтобы Альянс публично отрёкся от неё и всех её действий. «Мы не можем брать на себя ответственность за действия одного кровожадного индивида!» — вещал какой-то ухоженный политик, чья карьера, как с ехидством отмечалось в комментариях, была построена на голосовании за сокращение оборонных бюджетов. У Гарруса от подобного открылся рот и упорно не хотел закрываться. Он с изумлением обнаруживал статьи о «системном кризисе доверия к военному командованию», о «необходимости роспуска спецотдела «Нормандии» как структуры, «вышедшей из-под контроля», о расследованиях в отношении самого Хакета. Адмирала обвиняли в «попустительстве военным преступлениям». Власть грызла сама себя, отрывая куски плоти, лишь бы сохранить видимость чистых рук перед той частью электората, который находился далеко от периферийных колоний и любых опасностей, того, который не хотел признавать, что мир — хрупок, а война — грязна. Издания, нывшие о «правах угнетённых видов», теперь обвиняли Альянс и лично Шепард в «разжигании межвидовой розни». «Кто дал человечеству право вершить суд над целым видом?» — вопрошала пламенная редакторша. Гаррус нашёл видео с митингов: толпа с плакатами «Герой, создающий сирот», «300 000 душ. Выбор одной женщины», «ШЕПАРД = ВОЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК!», и… Гаррус остановил запись и приблизил, лишь бы убедиться, что ему не показалось. Огромный плакат гласил: «Помните Войну Первого Контакта? Мы стали турианцами». Рот всё-таки закрылся. В комментариях он случайно нашёл видео, на котором здоровенный татуированный мужик отнял у активиста табличку «Галактический мир — не персональная месть» и начал гонять его же собственной палкой по площади, щедро попадая то по башке, то по заднице, что вызвало у Гарруса короткую, едкую усмешку. Но это всё… В его понимании это всё симптом смертельной болезни. Гражданской вражды в своём зародыше. С мягким стуком рядом опустилась чашка; Гаррус оторвался от экрана, на котором очередной политический обозреватель доказывал, что истинная угроза миру ничто иное, как милитаризация общества. Рядом стоял отец. Тот налил себе антч — самый крепкий, от которого язык скручивался в узел. И, не глядя, налил такую же порцию Гаррусу. Поставил чашку рядом с сыном, одними глазами, не поворачивая головы, скользнул по нему холодным взглядом. Лениво выдавил два слова: — Через полчаса. И сел напротив, погрузившись в чтение новостей. Вот так, Шепард, — подумал Гаррус с горькой нежностью. — Это всё, на что способен старый турианец. И признание, и спасибо, и «я всё ещё где-то там, в глубине чёрствой души, испытываю к тебе нечто тёплое». Всё в одном жесте. В двух словах. А ты говоришь, мы как человеки. Ты бы сошла с ума от моего отца за час. Хотя… Стоп. Живо представив её стальной взгляд, её способность проламывать любые стены удивительным образом угадывая слабые места оппонентов — с тем, на кого подействуют шутки, она шутила; с тем, кто требует строгости, была строга настолько, что проламывала всю ограду; с тем, кто и слова сам не выдавит, хотя, быть может, очень сильно этого хочет в глубине души… после щедрого, сомнительного решения отпустить врага, отправит на Алкеру, надавит на собственную боль и искусной, выверенной манипуляцией заставит выпотрошить всю душу, взорваться и размякнуть как после самого мощного оргазма во вселенной… Ах, ты… Только сейчас, спустя почти девять месяцев Гаррус понял, что она сделала и как подгадала. Он улыбнулся. Искусная, моя прекрасная манипуляторша. Да, Шепард. Может, такая, как ты, смогла бы встряхнуть даже его. Слабо верится. …вот бы когда-нибудь проверить. Отпив, он едва сдержался, чтобы не скривиться. Духи, это не антч, а дистиллят духоты и формалина. Почувствовав на себе тяжёлый, оценивающий взгляд отца, Гаррус с безупречной безмятежностью проглотил эту жуть и вернулся к экрану. Существенных новостей не было. Только нагнетание. Экономический спад, непрекращающаяся паника на рынках. Девятый теракт, с гордостью совершённый батарианскими «мстителями», пока их продолжают жалеть отдельные слои общества. Дичайшая внутренняя дестабилизация. Люди, далёкие от колониальных проблем, для которых десятилетия мира, купленные кровью Первого Контакта, стали чем-то само собой разумеющимся, вдруг обнаружили, что за иллюзию безопасности кто-то должен платить. И они с остервенением грызли того, кто кровь пролил, — свою же собственную героиню. «Шестёрка Цербера!», «Мясник!» И кошмар заключался в том, что им поддакивали голоса из самого правительства. Какой-то заместитель министра информации, раздувая щёки, вещал о «необходимости ответить на справедливые вопросы общества и решительно отмежеваться от сомнительных методов». Кошмар. Гаррус только и мог надеяться, что она этого не видит. Не читает. Не слышит. Что её хоть как-то оградили от этого потока грязи, который лили на неё те, кого она, рискуя всем, пыталась спасти. Он поймал себя на мысли написать кому-нибудь. Кому? Кайдену? Тот наверняка знал, где она и что с ней. Не хотелось ему писать. Если вариантов не будет — конечно. Но не сейчас. Кому ещё? Вариантов не особо много. Чаквас. Джефф. И Андерсон. Он написал:

— Вакариан 19:19

Как обстановка?

И почти сразу получил ответ:

— Джокер 19:21

Хрена, кто про меня вспомнил.

Каждый день ищу причины не воспользоваться Таниксом. Потом вспоминаю, что я не за штурвалом. Охлаждает пыл, знаешь ли.

Деталей не знаю, но всё стабильно.

— Джокер 19:22

Твою мать, так и вижу, как ты ходишь из угла в угол и бубнишь. Бесишь сквозь световые года, Вакариан. Никогда не меняйся.

Гаррус усмехнулся, потянулся к клавиатуре для ответа, как голос отца перебил его: — Всё. Поехали.