VIII Всё затмила луна

Он ничем не отличался от остальных. На суровом лице проступали тёмно-бордовые клановые метки; длинные пальцы оканчивались острыми когтями, которыми разок удалось вспороть врагу артерию... весьма сподручно; недавно он приобрёл квартиру в историческом районе Сипритина, и жизнь его полнилась ответственностью перед родом, Иерархией, боевыми товарищами и памятью предков. Может быть, единственное, что отличало его от тысяч таких же юношей, это связь с девушкой-кварианкой, с которой судьба свела его на правоспиральном курорте два года назад. Нестандартный выбор для уроженца турианской колыбели, но сердцу, как известно, не прикажешь, даже если ты турианец до мозга костей. А в остальном — да, он ничем не отличался от прочих патриотично настроенных юношей и девушек, с гордостью исполняющих свой долг во имя Иерархии. Он был одним из многих. Стоит ли удивляться рвению, что побудило его, простого инженера с весомым боевым опытом, стать одним из первой сотни счастливцев, вызвавшихся служить на новый флагман турианского единства, дредноут «Октавиус»? Месяцы неслись один за другим, сливаясь в сплошную череду вахт и смен: он обеспечивал бесперебойную работу реакторного ядра, почти не выходя из тесной каморки. Чудовищная радиация за свинцовыми переборками, электростанция и огромный, светлый, сияющий шар нулевого элемента, искрящий разрядами молний. Он гордился причастностью к очередной вехе турианской мысли, перераспределяя потоки энергии невероятного судна, чувствуя, как под пальцами пульсирует его сердце. Дома, на постаменте в его кабинете, блистал знак мужества, который он трепетно протирал тряпочкой из микрофибры. Удивительным образом сложилась судьба: он оказался тем, кто — не по долгу службы, но по долгу чести — встал на защиту гражданского населения при битве за Цитадель. Он был там проездом. В увольнительной. Просто взял несколько дней, чтобы побродить по станции, которую раньше видел только на фотографиях, поглазеть на фонтаны Посольства, надышаться воздухом, пахнущим чужими мирами. Да, он спокойно гулял по рынкам, разглядывал безделушки, прикидывал, что из этого можно привезти матери, что отцу, когда здание в сотне метров от него вдруг сложилось пополам легко, будто игрушечное. Только грохот, который долетел до него через мгновение, был совсем не игрушечный. И крики, заставшие врасплох даже турианца, который всю жизнь готовил себя к войне. Он не думал. Потом, вспоминая, он так и не смог понять, думал ли в тот день вообще. Было только тело, что двигалось быстрее разума. Просто ноги понесли туда, где кричали, а из-под обломков торчали руки. По раскуроченным балкам, по изувеченному металлу и битому стеклу он выводил гражданских одного за другим, одного за другим, пока не сбился со счёта. Потом, уже после, оказалось — больше двух десятков. Он не запоминал лица, только руки, которые хватались за него, цеплялись за одежду, только вес тел, которые приходилось тащить, и хриплое «спасибо». Оружие нашлось само, валялось рядом с мёртвым турианцем из СБЦ. Тот лежал на площади с пробитой головой, смотрел в никуда широко открытыми глазами, и винтовка была ещё тёплой. Он поднял её, проверил термозаряды, взял в упор и, когда из-за угла показалась вражеская пехота — геты, — встал за тяжёлый бетонный вазон, из которого торчали чахлые кусты, и открыл огонь. Держал оборону, пока хватало зарядов, пока не подошло подкрепление, а свет над головой не почернел от дыма и обломков и чего-то ещё… а Цитадель — закрылась. Огромный кусок чёрного корабля — гладкий, не отражающий свет — рухнул с небес прямо в центр квартала и похоронил под собой всех, кто не успел убежать. Каким-то чудом осколки не зацепили его, не укрытого даже лёгкой бронёй. Такого не забудешь. Даже если захочешь. Несмотря на контузию — а может, именно благодаря ей, потому что расшатанное сознание открыто, как рана открыта для инфекции, — он услышал приятный, зазывающий звук. Если бы он знал человеческие сказки, которые рассказывают детям перед сном, то сравнил бы его с ласковым пением сирен, что когда-то заманивали моряков на скалы. Но он не знал сказок. В тот момент он и вовсе не знал ничего, кроме зова, который проникал в самое нутро, минуя уши. И он пошёл. Сам не зная зачем, куда. Ноги несли его в сторону чёрного куска корабля, что лежал среди руин, чёрного, как самая беззвёздная ночь, чёрного настолько, что свет, падая на него, просто исчезал, не отражаясь и не рассеиваясь, проваливаясь в бездну. Он шёл туда, где всё ещё искрилось электрическими всполохами, где полыхало и разрушалось прямо на глазах, где воздух был густым и тяжёлым, и не видел ничего, кроме этой черноты. Не слышал визжащей в ужасе толпы, что металась вокруг; не слышал рыданий, не слышал криков мальчишки, которому пережало ноги рухнувшим столбом и который звал мать, захлёбываясь кровью и слезами. Он слышал только зов. Зов тысяч голосов, слитых в один, прекрасный. Если бы в него не врезалась стонущая азари, вся в крови, с безумным взглядом, которая просто неслась, не разбирая дороги, и сбила его с ног, он бы… Но он дёрнул головой, пришёл в себя, сбросил странный морок. И сразу, не раздумывая ни секунды, рванул вытаскивать народ из-под завалов. Часто приходилось вспоминать тот день, но никогда то странное мгновение оцепенения и прекрасный, ласковый зов. Манящий, восхитительный. Неповторимый. Порой — редко — ему будто снилось его эхо. И по пробуждении не давала покоя мысль, будто он забыл что-то невероятно важное. Основное. Тайну самого мироздания. Но стоило окончательно прийти в себя как мысль таяла, оставляя лишь смутную тревогу и сожаление о чём-то несбывшемся. И сейчас. Вдруг. Когда армада противника безразмерным пятном помех проявилась на выходе из ретранслятора, когда все на «Октавиусе», от капитана до последнего курсанта, замерли, глядя на экраны и перестав даже дышать, когда тишина установилась такая, что даже сюда, в глубину седьмой палубы, долетел бы стук упавшей булавки, он, ничем не отличающийся от своих коллег инженер, услышал хор мириад голосов, прекраснее которых во вселенной не существовало. И пошёл на зов. # Дальняя связь оборвалась мгновенно. Ни помех, ни шипения, просто мёртвая тишина, словно кто-то одним движением перерезал все каналы разом. На сканерах, там, где только что была пустота, расползалось огромное, бесформенное пятно помех, сквозь которое не пробивался ни один луч радара. — Истребители — вперёд! — командовал кто-то из капитанов первого эшелона, и приказ цепью пошёл по флоту. — Нужны визуальные! Дайте нам цели! Первая волна перехватчиков рванула к ретранслятору, нырнув в самую темень, и оттуда, сквозь треск и вой помех, пробивались их голоса: — Вижу цели! Множество целей! Они… Продолжение потонуло в статике. Данных хватило. Флот открыл огонь, отправив во тьму залпы раскалённой плазмы — тьма впереди вспыхнула сотнями маленьких солнц. И сквозь эти вспышки, из самого сердца помех, начали вырываться малые корабли. Много, сотни и тысячи; они неслись к Палавену и его лунам металлическим дождём. Маленькие, юркие, они просачивались сквозь заградительный огонь, и те, кому удалось прорваться, начинали плеваться десантом ещё на дальних подступах к Палавену, выпуская окутанные биотической энергией капсулы. Часть истребителей бросилась наперерез. Они заходили в хвост вражескому транспорту, расстреливали их в упор, взрывали на подлёте к планете. Часть десантных кораблей удалось сбить с помощью оборонительных систем планеты — те падали в океан, в пустыни, леса, в горы и дома, разнося по поверхности Палавена ошмётки металла. Но далеко не все. А потом из мутного, кишащего помехами пятна у ретранслятора, из самого его центра, начало проступать нечто. Сначала только очертания, огромные, несоразмерные всему, что турианцы привыкли называть «кораблём». Тьма, что была чернее окружающей черноты. Контур, который не отражал света, а всасывал его в себя. К флоту выдвинулся первый. Следом за ним — второй. Третий. Четвёртый. Считать дальше не имело смысла. # Между вспышкой за окном и пулемётной очередью, выплёвывающей стекло в зал совета, прошло не больше пяти секунд. Ослепительно-белый свет выжег сетчатку, оставив после себя пятна. Гаррус ещё моргал, когда звук догнал картинку: взрыв. И сразу — новая очередь. Стекло брызнуло градом, полопалась техника, выплёвывая искры и дым, разлетались щепой столы, осколки вгрызлись в стены и потолок, в тех, кто не успел упасть. Крики смешались с воем сирен и звоном стекла. Все падали плашмя, вжимаясь в пол, кувырком, ища укрытие за бетонными колоннами. Самые нерасторопные уже замертво оседали на пол. Гаррус рванул за угол, утягивая за собой Фестуса. — Твою!.. — чей-то голос оборвался хрипом. В соседнем зале растянулся тягучий как смола стон. Кого-то зацепило. Кто-то отчаянно матерился, покрывая весь свет. Треск переборок. Свист рикошета. Пули, взвизгивающие у самого виска. И удар, от которого заложило уши: летательный аппарат за дырявыми стенами прорвал звуковой барьер. Воздух в зале вздрогнул, и всё, что не было прибито, — щепки, бумаги, пыль, осколки — рвануло к стене, накрывая народ новым слоем мусора. — Что за херня?! — заорал кто-то слева. Гаррус не видел, кто. Он упорно искал глазами Примарха. Федориан лежал под столом, вжавшись в пол. Сверху, прикрывая его, распластался помощник — живой щит из плоти и брони. Примарх уже спихивал его с себя. Жив. Жив, главное. Оба живы. До Гарруса дошло: именно Федориан кроет воздух такими отборными словами, что Гаррус не понял и трети сказанного. — Их авиация здесь?! — взревел кто-то из службы быстрого реагирования. — Где ПВО?! Что делают наши ПВО?! Никто не ответил. Только дым, стеклянная крошка и стоны, стоны, стоны. Будто произошедшее не нагрянувшая война, а теракт. — Как это возможно? — спросил чей-то до глупости удивлённый голос. — ПВО! Почему молчат ПВО?! — Это не их авиация, — негромко сказал Гаррус. Но отчего-то все услышали. — Не понял… — отозвался кто-то с пола, кто не собирался вставать. Умный. Федориан повернулся к Гаррусу, брезгливо отряхивая с ворота стеклянную крошку. Будто его оскорбило не само покушение, не смерть вокруг, а этот мусор, эта грязь, которая посмела на него упасть. — Ну?! Говори! — Это наша авиация, Примарх. Тишина. Только где-то в соседнем зале перетаскивали раненых, и стоны отдалялись, становясь тише. В этой тишине Гаррус увидел, как кольнули друг друга взгляды. Сотрудники военно-оборонительной службы, десятилетия проработавшие плечом к плечу, пившие вместе, воевавшие вместе, прикрывавшие друг друга в переделках, сейчас смотрели друг на друга так, будто видели впервые, ища в лицах ту самую метку, которая делает своего чужим. Фестус коротко, злобно выдохнул: — Прекрасно, — и повернулся к Примарху. — Надо немедленно выводить вас в безопасное место. Фенечка на запястье обжигала кожу. # Гордость насыщала. Полнила. Уверенность в сыне как в самом себе. Скоро и его будут отправлять на задания, задачи которых нельзя раскрывать под угрозой высшего наказания. Такие были и у него самого. Да. Тогда. Много лет назад. Эвакуация археологов со спутника какой-то незначительной планетки. Археологов, переставших отвечать на сигналы едва ли не вместе с посадкой. Археологов, чьи последние сообщения напоминали шизофазическое безумие в самом расцвете. Археологов, открывших огонь по группе собственных спасителей. Тогда, во всеобъемлющей пустоте его разума, далеко на периферии запульсировало что-то… что? прикосновение? к основанию сознания. Будто одновременно тысячи голосов зашептали в недрах разума, и все — молча. По окончании той миссии, после которой он три дня не мог смотреть себе в глаза, он подписал заключение о неразглашении. Не противился. Наоборот — хотел забыть. Кажется, там был протеанский артефакт. Свёл с ума группу учёных, которых в итоге пришлось ликвидировать. Они твердили что-то о свете, который кто-то там собирается отнять. И кто без оружия, кто с ножом, кто с дежурным пистолетом — и даже ручкой! — бросались на добротно вооружённых десантников в полной амуниции. Абсолютный бред. Тогда всех десантников — спасателей-убийц — хорошенько подлечили на потрясающем курорте. Провели парочку тестов и отпустили с миром, списав ощущение «холода» и «звуки» на токсичную флору спутника. И пусть он собственными глазами видел тот шар — краем глаза, вдалеке, за закрывающимися створками дверей, в последнюю секунду перед взрывом, — и чувствовал в голове его притягивающую, пульсирующую песню, произошедшее он счёл полным бредом. Сошедшие с ума учёные. Что-то чёрное, заволакивающее сознание. Протеанские артефакты, способные влиять на поведение. Конспирологические теории коллег. Бред. Бред, бред, бред. Несмотря на работу сына с чем-то похожим, на анализ докладов по телепатическим особенностям врага, на все доказательства, которые руководство последние месяцы приносило на подносе, — он не мог сопоставить. Не потому, что не хотел — просто не мог, и всё тут. Каждый раз, стоило мысли подобраться к границе, за которой лежал мрачный день на планете, как что-то уводило в сторону, спихивало с проторённой дорожки, таяло, оставляя смутное беспокойство, которое за годы службы он привык списывать на усталость. Он не вспоминал. Почти. Только редкие сны, в которых из раза в раз, стоило провалиться на самый глубинный уровень бытия, немые голоса обретали плоть, и сознание становилось холстом для творений куда более живых образов, чем мог выдержать любой мозг. В этих снах было страшно. Он просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух и с ужасом понимал, что уже не помнит, что ему снилось, что вообще могло так напугать. И чувство: важное. Что-то невероятно важное вновь ускользнуло от него. Он ворочался, пытаясь поймать ускользнувшее, и не мог. А утром забывал даже об этом. Так и жил. С пустотой внутри, которую сам у себя не замечал. До момента, когда пехота врага обрушилась на Палавен. И в голове зазвенело. # Разогретый до лавового состояния металл, объятый нулевым элементом, выплёвывался из рельсового орудия дредноута и уносился навстречу невидимому радарами врагу. При очередном залпе гигант вздрагивал, по каждой палубе пробегала быстрая, неприятная дрожь. Ничем не отличающийся от остальных инженер закрыл за собой дверь, сломал запорный механизм. Теперь его не откроют снаружи — только резаком, а резак требует времени, которого у них нет. Отключил подачу охладителя в реактор. Остатки жидкости быстро нагрелись, выпарились, запуская цепную реакцию. Этого всё ещё недостаточно. Турианцы не дураки, на каждую систему они возводят по три резервных. При мощности ниже двадцати процентов защита держится на боковых ионизационных датчиках. Перекрыть их можно, если стержни, разгоняющие нулевой элемент, встанут в верхнем положении. Любопытно. Мысль не его. Или его? Он не видел разницы. В нужный миг он потянул рычаги и остановил стержни. Завыла сирена, заливая отсек красно-жёлтым, истеричным светом. Время срабатывания защитной системы по сбросу энергии — а там и до полной консервации недалеко — двадцать секунд. Пара движений, и реактор, если верить обманутым датчикам, работал на безопасных процентах мощности. Датчики перекрыты. Система защиты не срабатывает. От перегрева жидкость выпаривалась, но не уходила — корпус отсека начал медленно и неохотно раздуваться. Помещение снаружи заполонила суета — коллеги ломились в дверь, кричали, кто-то уже тащил резак. Он слышал их, но звуки доносились будто сквозь толщу воды — далёкие и неважные. Новейший дредноут, укомплектованный по последнему слову техники, с двенадцатью тысячами турианцев на борту, работал на полную мощность. И неумолимо разогревался до катастрофических показателей. Переданная по системе связи информация дошла до капитана быстро — меньше тридцати секунд от понимания происходящего до решения. Экстренное отключение на всём судне — свет мигнул и погас. «Октавиус» погрузился во тьму. Тишина обрушилась плотная, и единственным звуком, который её нарушал, стали прерывистые вздохи экипажа. Корабль высотой с двадцатиэтажное здание, длиной в четыре стадиона - замер. — Радиация на «Октавиусе» растёт, — заметил связист на соседнем судне. — Где дредноут? — спросили с другого корабля, вглядываясь в иллюминатор. Там, в первом кольце обороны, где только что работал дредноут, сжигая пространство залпами главного калибра, теперь было темно, и только истребители носились мимо, не в силах понять, что происходит с объектом прикрытия. Но свет всё же был. Просто не для посторонних глаз. Разогрев стал неподвластен системам. Теперь, даже если активировать все защитные механизмы разом — не поможет уже ничто. Химия запустила себя сама и здесь, за свинцовыми переборками, прекрасные голоса ушли. Отпустили его. Исчезли. Оставили одного. Он обернулся как раз в миг, когда метровые, неестественно выпученные стены начали плавиться. Энергия рванула наружу, жар заполнил всё. И начал пожирать его кожу. # Всё, что случилось в зале совета, заняло не больше минуты. Стоило Примарху сделать шаг в сторону коридора, как мир вспыхнул движением. Блеснуло слева. Лезвие резануло воздух в сантиметре от шеи Федориана. Гаррус не думал, только сделал шаг вперёд, и уже стоял между ножом и Примархом, подставляя предплечье. Удар пришёлся в броню, лезвие скользнуло по керамике, высекая искры, и Гаррус наконец увидел лицо нападавшего. Парень, что приносил им напитки, что полчаса назад ставил перед ними кружки и устало улыбался. Теперь его глаза были абсолютно пусты, как у рыбы на прилавке. В свободной руке он сжимал металлический поднос и уже заносил его для удара, целясь Гаррусу в голову. Перехватив запястье, Гаррус выкрутил руку — парень даже не вскрикнул, только завалился боком, продолжая глядеть в пустоту. Поднос звякнул об пол. Гаррус уже раскрыл Фестон, вскидывал винтовку, пальцы сами нащупали спуск, приклад ткнулся в плечо — одно движение, отработанное до автоматизма, выстрел, и парень перестанет смотреть во тьму, перестанет вообще что-либо делать. Гаррус поймал его в прицел и дёрнулся от грохота за спиной. Он обернулся. Помощник Примарха, парнишка, что минуту назад просто лёг на Федориана, прикрывая его от осколков, сейчас снова оказался там, куда Гаррус не смотрел, потому не мог видеть, как из-за колонны вынырнул ствол. Не видел, как палец уже лёг на спуск. А помощник увидел и шагнул, заслоняя собой Примарха, и выстрел, что искал Федориана, нашёл его. Заряд вошёл точно в затылок и вышел через глазницу, разворотив половину лица. Кровь и осколки черепа брызнули на Гарруса и Примарха. Тело ещё не коснулось пола, когда кто-то за спиной заорал: — ЛОЖИСЬ! Зал взорвался пальбой. Гаррус рванул Федориана назад, себе за спину. Проносились заряды в сантиметре от головы, беспокоя щиты, осколки пластика и стекла вновь брызнули в стороны дождём. Он поднял винтовку и замер — по кому, чёрт подери, стрелять?! Фестус за спиной просто навис над Федорианом, раскинув руки, и орал в чью-то перекошенную морду: — ДА ТЫ ОХРЕНЕЛ, ЭТО ЖЕ ПРИМАРХ! Морда в ответ всадила очередь в щит Фестуса. Силовое поле заалело, заискрило, но выдержало. — Фестус, назад! — голос потонул в грохоте. Справа двое своих поливали друг друга из служебных пистолетов, стоя так близко, что щиты не справлялись. У одного не было половины лица, но он всё ещё упорно жал на спуск, второй только орал: «НЕТ, НЕТ, НЕТ, ТЫ ЧЕГО!», и стрелял в ответ. Граната взорвалась в дальнем конце зала, осколки брызнули в стороны, взвился плотный дым и чьё-то обгоревшее тело отбросило к стене. Гаррус не успевал понять, что происходит. Не успевал понять вообще ничего, кроме одного: Надо бежать. Сейчас. Пустив очередь в перекошенную морду, Гаррус шагнул за колонну, ткнулся в омни-инструмент, лихорадочно пролистывая интерфейс; пальцы сами нашли нужный протокол: перегрузка щитов — предельная мощность — активация на всё помещение. Сбрасывая накопленный заряд в пространство вспышкой, ослепляющей даже сквозь сомкнутые веки, щиты полыхнули; через рябь выжженной сетчатки Гаррус увидел десятки застывших на одну короткую секунду турианцев с погасшей защитой, сожжённой собственным разрядом; только трое во всём зале — он, Фестус, Примарх — всё ещё мерцали. Гаррус успел заблокировать перегрузку для своих, пусть и напрочь не помнил, как это сделал — сработал въевшийся в подкорку за годы службы рефлекс. Весь Гаррус разом превратился в один сплошной рефлекс. Он запоздало понял, что оголил и тех, кто был на их стороне, — но сейчас сопутствующий ущерб волновал его меньше всего. — ВСТАВАЙ! — он рванул Фестуса за предплечье, заставляя подняться. — За мной! Фестус схватил Примарха, дёрнул на себя, и они побежали. Коридор встретил дымом и хаосом: кто-то нёсся навстречу с ножом — Гаррус всадил очередь в лицо и сшиб плечом; кто-то палил из распахнутого кабинета — Гаррус швырнул гранату на голос, не глядя, кто внутри и что происходит; кто-то лежал и просил о помощи — Гаррус перепрыгнул через тело и побежал дальше. Кто есть кто — сейчас не отличить. Он поливал огнём из штурмовой винтовки всех, кто попадал в сектор обстрела. Цеплял осколками тех, кто мог быть ещё чистым. Видел, как падает женщина-связистка, с которой он вчера перекинулся парой слов, подбодрил её и теперь не мог понять, это он попал в неё, или её срезал кто-то другой? Может, и он. Плевать. Плевать. Плевать! Фестус тащил Примарха, не давая ему оглянуться и остановиться, пока за спиной зал совета взорвался такой плотной волной пальбы, что даже сквозь грохот собственного сердца Гаррус слышал этот непрекращающийся, захлёбывающийся треск. Он добежал до лифта первым, вжался в сенсор, — Слава Духам, работает! — заорал: — Давай, давай, давай! Фестус влетел внутрь, затаскивая Примарха, и дверь с шипением закрылась. Кабина тихо молчала; тяжёлое тройное дыхание отталкивалось от стен, заполняя собой пространство. Гаррус мотнул головой, глянул на омни-инструмент: индикаторы щитов мигали красным — почти ноль. В них стреляли? Он не помнил. Секунду они стояли, пытаясь перевести дыхание. Стены лифта оказались забрызганы кровью — чьей-то, не их. Гаррус обратился к коммуникатору: — Матэо! Челнок! Срочно! Шипение помех стало ответом, и сердце ухнуло в ступни. Не хватало сейчас лишиться связи и остаться запертым в центре Сипритина. Если город заблокируют — а его почти наверняка заблокируют — то всё… Гаррус Вакариан, тридцать два года, пожил и умер, не вытащив Примарха из лабиринта родной столицы. Неплохо шутил. И то — не всегда. — Матэо, твою мать, приём! Голос лейтенанта пробился сквозь треск: — Десять минут, Гаррус! — Продержаться бы эти десять минут! — он отключился, выдохнул сквозь зубы. — Проклятье. Десять минут. Целая вечность. — Давай в бункер? — Фестус жадно хватал ртом воздух и выплёвывал слова между вдохами. — Надо было. Туда. Ещё вчера. Пальцы Гарруса зависли над панелью лифта. Кнопки расплывались перед глазами. Подвал — там бункер Примарха, убежище, стены, за которыми можно отсидеться, если, конечно, бункер ещё не захвачен, если охрана не перестреляла друг друга, если, если, если… Верхний этаж и посадочная площадка. Там будет челнок… Если Матэо успеет. Если пробьётся, а на подлёте не собьют — свои или чужие. Он не знал, что делать. Впервые за долгое время не мог придумать ни единого варианта, в котором был бы уверен хотя бы на процент. Пальцы задрожали. Гаррус сжал их в кулак, вдавил костяшки в панель, чтобы унять дрожь. В голове, помимо пустоты, засел только проклятый звон в ушах. — Примарх? — голос сел, пришлось прокашляться. — Куда? — На площадку, — сказал Примарх. Гаррус кивнул и нажал кнопку. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Примарх вцепился в коммуникатор, вдавил кнопку вызова, заговорил, чеканя каждое слово: — Доклад о ситуации! Немедленно! Треск. Ничего. — Всем постам, всем подразделениям! Враг среди нас! Повторяю — враг среди нас! Сменить все частоты, все места дислокации! Не доверять никому! Перегруппироваться! Исполнять только прямые приказы, подтверждённые лично мной! Он продиктовал новые коды, позывные, протоколы, и в ответ снова только шипение. Голос его тонул в помехах, разбивался о шум эфира — ответа не было. Никто ничего не подтверждал. Никто не отвечал. Выругавшись, Федориан бросил попытки и упёрся в стену лифта. А Гаррус смотрел на свою спортивную сумку. Она висела на плече. Он перевёл взгляд на потёртый ремешок, на карман, в котором полгода назад лежали какие-то крема Шепард в невразумительном количестве, а теперь — термозаряды, — и понял, что понятия не имеет, когда успел её схватить. Ни момента, когда нагнулся, ни когда закинул на плечо. Она просто была. Висела себе, висела, и вдруг он её заметил. Будто материализовалась из ниоткуда. Тело работало на автомате. Руки делали своё дело, пока голова пыталась просто не дать себя убить. А теперь тело молчит, и голова осталась одна с этой дурацкой сумкой, которую он тащит неизвестно куда. Он моргнул. Раз. Другой. Сумка не исчезла. Ещё бы она исчезла, Гаррус. Ты тронулся? Я слегка шокирован произошедшим. — Гаррус? — позвал Фестус. — Ты как? — Порядок, — ответил он на автомате. Изо рта вырвалось раньше, чем мозг успел подумать. Тело снова сработало быстрее. Гаррус отвёл взгляд от сумки, посмотрел на Фестуса, на Примарха. По какой-то причине они ждали его. Ждали, что он скажет что-нибудь умное, взвешенное. Смотрели на него и верили, что он знает, как быть в самой экстренной из возможных ситуаций. А он — не знал. # Которые из его мыслей — его? Стоп, что это значит? Что в его голове есть посторонние мысли? Или посторонние существа? посторонние… вещества?.. что? какие? в каком виде? Что за бред, что-за-бред, чтозабред. Наивная, несусветная чушь. Чушь, которая может привидеться только психически нездоровому. Больному. Сумасшедшему. Я сошёл с ума? Он же здоров. Всегда был здоров. Проверки, тесты, допуски — он проходил всё. Значит, это не он. Значит, это не он… что? Что вообще есть ум — колея, что ли, — раз с неё можно сойти, пойти другим маршрутом, запутаться. И безвозвратно ли? Хотелось бы верить, что… Что? Верить во что-то… Во что? Во что — что? Он хаотично думал, цеплялся за тени разума, мысли неслись обрывками, рваные они взвились клочьями, бесцельными, бессмысленными лохмотьями, падали, падали, как звёздный водопад, и кружились в победном смерче, светясь мириадами огней. Неестественная, тяжёлая ходьба. Каждый новый шаг вываливался в борьбу с непослушным телом и болью. Всё свелось к боли. Боли ради боли. Стоит на месте. Что? Стоит и смотрит в одну точку. Сколько времени прошло? Секунда? Час? Обрывки, клочья, лохмотья кружились в голове, как листья в водовороте. Бессмысленные. Бесцельные. Падали, взмывали, падали снова. Руки в крови — с удивлением обнаружил он. Кровь затекла под нарукавники. Он не помнил, откуда она взялась, почему покрыла тело в таком количестве? Помнил только вспышку, крик, и как тело с лёгкостью двигалось само, пока разум беспомощно наблюдал изнутри. Иди. Нет. И мир взорвался болью. Он согнулся пополам, даже не успев вскрикнуть, спину внезапно выгнуло дугой и тело рухнуло на пол, пальцы вцепились в грудь, пытаясь снять нагрудник. Боль родилась в каждой клетке сразу, будто кто-то подключил нервную систему к оголённому проводу. Сначала — мышцы. Каждая вспыхнула раскалённым штырём, ввинчивающимся в спинной мозг. Потом — внутри. Показалось, кости уже трещат, ломаются, вдавливаются внутрь, протыкают лёгкие. Он попытался вдохнуть — и не смог. Грудная клетка, сжатая невидимым прессом, напрочь отказывалась слушаться, и мышцы жалобно дёргались, лишённые возможности втянуть в себя порцию воздуха. Иди. НЕТ. Боль усилилась. Глаза закатились. В ушах высоко, пронзительно зазвенело. Ярко чувствовалось, как плавятся нервные окончания в кончиках пальцев, как огонь бежит по венам, выжигая кровь, как череп сжимается, пытаясь раздавить мозг. Сухожилия натянулись до звона. Мышцы свело такой сильной судорогой, что он боялся: кости не выдержат, переломятся и вылезут наружу. Каждая клетка кричала единым хором: Иди. НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ… Чем дольше он упорно крутил в голове слово «нет», тем страшнее становилась боль — росла, множилась и ветвилась, заполняя пространства внутри, пока не осталось ничего, кроме неё. Ни мыслей. Ни страха. Ни надежды. Только абсолютная боль, божественная в своей беспощадности. Скрюченный, выгнутый, он лежал на полу, сжимая собственное тело, и сквозь сведённые челюсти вырывался только хрип. Иди. ДА. Боль мгновенно, полностью отступила, будто никогда и не было. Он лежал на полу, тяжело дыша, и чувствовал, как возвращается способность к движению. Как отпускает спазм. Как сердце замедляет бешеный бег. Холодный пот заливал глаза. Перед ними всё плыло. Он поднялся на колени. Посмотрел на руки, думая, как заведённый, только об одном: зря мы его родили. Зря. Кровь уже подсыхала, темнела, превращаясь в корку. Ради мучения. Мы рождаем их ради мимолётной, лицемерной радости, на убой. Иди. Нога двинулась вперёд. Потом ещё. Тяжело. Тяжело. Но он шёл. Потому что надо. Упорно шёл по ступеням. Упорно шёл по коридору. Шёл, потому что надо. Потому что… кому надо? кому надо, чтобы я… Чтобы я — что? Которые из мыслей — мои?! Всё. Ноги привели его, куда нужно. Он смотрел на спину своего сына: Матэо копошился в омни-инструменте, пытался наладить вдруг пропавший сигнал, чтобы связаться с членами своей команды. Они уже не ответят — нет. Я их убил. Я? Я. Ведь — правда, истина — лучше смерть, чем… Чем — что? Он смотрел на спину Матэо. Такой знакомый, такой родной изгиб плеч. Сколько раз он видел эту спину — в детстве, когда учил стрелять; в юности, когда провожал в военное училище; вчера, когда они спорили за ужином… Самое время. Ноги неестественно, тяжело, словно к каждой крепится по ядру, двинулись вперёд. Теперь, чем ближе, тем чище, он начинал осознавать, какие из его мыслей — его, и какие из его действий — чужие. Он не хочет идти! Вот, почему так тяжело. Он ведь сопротивляется всем своим естеством. Умоляю. Нет. Нет. Прошу. Пожалуйста. Иди. Сейчас — теперь — в одно мгновение — стало ясно как никогда. Стало так чисто и естественно. Это знание омыло ледяной водой, отбрасывая всё. Жизнь. Надо просто жить. Надо жить! Кроме жизни ничего нет. Прошу. Иди. Матэо уловил звук движения и, дёрнувшись, резко обернулся, одновременно доставая с набедренного крепежа пистолет. ДА! Убей меня! Останови! И сразу убрал, узнав в госте родного отца. Духи… нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, умоляю, нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет… Увидев кровь на отцовской броне Матэо в мгновение пересёк расстояние. В его глазах, как и всегда, забота и волнение. Сейчас он спросит — что с тобой? — и придержит за локоть в поисках поверхности, на которую можно посадить отца. Глупый дурак решит, что отец попал в беду. Глупый дурак захочет помочь. Он… такой заботливый, Духи, такой светлый. Такой чистый, такой безгрешный в этом… Аду. Он не создан для этого мира. Да. НЕТ. НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ… — Что с то… НЕТ Да. Как Матэо мог предвидеть это? Как он, лучший на своём курсе, личный протеже Вакариана, что учил его ожидать атаку всегда и отовсюду, мог помыслить о необходимости защищаться от собственного отца? Матэо тупо посмотрел вниз, на рукоятку, торчащую из собственной шеи. Отец выдернул её и кровь невероятно быстро рванула в стороны, заливая собой броню. Скользкий поток хлынул по груди, затекая под нагрудник, смешиваясь с потом, пропитывая нательный комбинезон. За доли секунд успел сопоставить факты. Глаза отца, его судорожно сжатые мандибулы и дрожащие руки, одна из которых всё ещё сжимала рукоятку ножа. Команда и связь, всё сложилось в одну страшную картину: Отец одурманен. Он успел это понять. И в последние мгновения своей жизни Матэо смотрел в зелёные, полные ужаса глаза своего отца, в глубине которых плескалась такая бездна отчаяния, что сыну остро захотелось его обнять — пальцы дёрнулись, руки подниматься не пожелали. Он открыл рот, попытался выдавить из себя пару коротких слов, — я не виню, я понимаю — но из горла вырвалось только бульканье — в крови, заливающей трахею, пузырился воздух. Я знаю, это не ты. Мысль осталась мыслью. Вместо слов — бульканье; вместо движений — дёргающиеся конечности, под ногами поползла широкая кровавая лужа; глаза, которые всё ещё смотрели, уже ничего не видели. Матэо завалился набок, затем на спину, ударился гребнем о пол, дёрнулся раз, другой, и замер на длинном выдохе. Свет требии осветил застывшее лицо, облил теплом сероватую кожу, придав ему выражение почти спокойное — будто Матэо просто уснул. Ничего особенного и не случилось. Да, не закрыл глаза. Бывает… Где-то на улице запели птицы, пока вдалеке истошно надрывались сирены. Где-то свои истребители били по правительственной пирамиде. Где-то умирали другие. А здесь, в глубинах скрытой базы на краю Сипритина, на полу ангара лежал мальчик, который мечтал стать лучшим, и его отец застыл перед ним на коленях, уставившись на собственные руки. Ощущения ушли. Они отпустили его, исчезли; впервые за долгие года Спектр Тернус думал абсолютно чистым сознанием. Он, капитан прославленного крейсера, турианец-ураган, недавно отметивший пятьдесят восемь лет, некогда хороший муж и отличный отец, на рассвете, в день начала самой страшной и кровопролитной войны, поправил сыну воротник и, не раздумывая и секунды, вышиб себе мозги. # Когда лифт нёс Гарруса на посадочную площадку, в первом кольце обороны ретранслятора разорвался «Октавиус». Реактор выплюнул себя наружу и в следующее мгновение там, где только что был флагман, расползалось облако плазмы и обломков, ударив по ближайшим судам. Крейсера, оказавшиеся в пучности волны, кренились, теряя герметичность, разрывались один за другим, истребители, что были слишком близко, превратились в мелкую крошку, в шрапнель, хлестнувшую по бортам уцелевших. Целый сектор тактического порядка перестал существовать. Хаос докатился до космоса. Связь захлебнулась помехами и паникой. Приказы перестали доходить до командиров, командиры не понимали, что происходит и кому подчиняться, доктрины на подобный случай — не нашлось. Прорыв через первое кольцо обороны стал вопросом минут. Провал. Полный провал. # Гаррус вышел из лифта первым, пригнувшись, проскользнул к двери на крышу и прижался к стене у проёма. Рука взлетела в жесте «стой» — Примарх с Фестусом замерли в тамбуре, не высовываясь. Гаррус выглянул наружу, оставаясь в тени. Небо разрывали вспышки. Сначала он принял их за орбитальную бомбардировку — синеватые кометы, бьющие с неба в разные районы столицы, прочерчивали небо идеальными дугами. Сзади послышался шорох. Фестус, пригнувшись, подобрался к нему и сел на корточки рядом, вскидывая винтовку. — Лифт заблокировал, дверь на лестницу тоже, — выдохнул он, косясь на Гарруса. — Изнутри не открыть. Спина прикрыта. Гаррус коротко кивнул, не оборачиваясь, и глянул на хронометр. Ещё восемь минут. — Смотри, — шепнул Фестус. Одна из комет — ярче, ближе других — пошла ровно в центр посадочного круга, начерченного на правительственной крыше. В десятке метров от проёма, где затаились Гаррус с Фестусом, синий кокон биотической энергии врезался в асфальт и лопнул, выплюнув содержимое. Хаски — бывшие люди. Коллекционеры — бывшие протеане. Турианцы… бывшие турианцы? Гаррус моргнул. Рефлекторно, глупо, будто если зажмуриться, видение исчезнет. Но видение не исчезало. Оно вставало на ноги, разевало пасть, из которой торчали какие-то трубки, и смотрело на мир пустыми глазницами. — С Таэтруса? — сдавленно проговорил Фестус. — Они так быстро это делают?! Гаррус не знал. И знать не хотел. Первый бывший турианец зашагал к ним безмятежно, будто на прогулке, вскидывая винтовку. Гаррус выстрелил первым — в голову. Существо мотнуло башкой, потеряло кусок черепа и продолжило идти. — Да чтоб тебя… Второй выстрел. Третий. Только когда голова разлетелась окончательно, тварь рухнула, дёрнулась и замерла, а Гаррус принялся палить по остальным. По всем, кого Жнецы успели сожрать до того, как война пришла на Палавен. Гаррус стрелял, перезаряжал, стрелял снова. Тело работало само, на рефлексах, встав на идеальные, привычные рельсы. Прицел, спуск, отдача, прицел. Фестус рядом делал то же самое, не давая хаскам приблизиться. Очередь прошила воздух в сантиметре от головы. Гаррус пригнулся, сместился вбок, и краем глаза заметил движение справа, в небе, — гружёный вертолёт, уходящий от преследования, заходил на вираж над соседней башней. Из его бортов, рассыпаясь белыми и оранжевыми звёздами, хлестали тепловые ловушки. Слишком низко. Слишком близко. Вертолёт резко клюнул носом, — Гаррус успел только понадеяться, что не сюда — и завалился в противоположную сторону, впечатавшись в соседнюю башню. Волна жара долетела до проёма, обласкала дверной косяк жарким дыханием — даже здесь, в укрытии, Гаррус почувствовал, как воздух у виска стал обжигающе горячим. Огненный шар прокатился по стене, срывая облицовку, выплёвывая горящие обломки, и те осыпались вниз, на улицы. Гаррус мотнул головой, возвращаясь в реальность. Очередь. Перезарядка. Очередь. Снова. Они держались. Минута. Пять. Десять. Гаррус вызывал Матэо каждые две минуты. Тишина. Только шипение помех. С неба всё сыпались синие звёзды. Им не было конца. Пятнадцать минут. Двадцать. Пальцы, сжимающие цевьё, начали неметь. Термозаряды кончались. В подсумке оставалось два. Над головой, прямо из-за туч, вынырнул истребитель, пронёсся над самой крышей и ушёл за спину, за здание. Рёв вдавился в уши, мир схлопнулся в одну сплошную вибрацию, прошивающую череп насквозь. Сипритин тонул. Дым, вспышки выстрелов в далёких окнах жилых домов, чёрные росчерки над головой. Город цеплялся за жизнь каждой улицей, силами военных и гражданских — отсюда это было видно как на ладони. Как и то, что столица скоро падёт. Двадцать три минуты. Двадцать пять. Рука сама потянулась к коммуникатору. Снова вызов. Снова тишина. Сзади его дёрнули за броню. Фестус. — Гаррус! Матэо не прилетит! Гаррус дёрнулся, сбрасывая руку. — Подождём ещё. Он высунулся, выпустил очередь по новой волне хасков, упрямо долбившихся по проклятой взлётной площадке. Те шли плотно, не обращая внимания на потери. Шли по своим же, вскарабкиваясь, путаясь, кувыркаясь. Просто шли. Бесконечные. Убиваешь одних — тут же приходят другие. — Гаррус! — Фестус тряханул его за плечо. — Уходим! Всё! Нет его! Если бы мог — был бы уже здесь! Гаррус прислушался к молчащему, мёртвому коммуникатору, не желая примиряться с озвученным, моргнул раз, другой, и выдохнул: — Проклятье. Ладно. Уходим. Фестус, прикрываешь. Они отползли от проёма и двинулись вниз. К подземному бункеру, который должен был принять Федориана в случае, если военные действия разверзнутся прямиком в столице. Что было правдой уже второй час.