IX Тридцать два километра

Ещё на подходе к бункеру Гаррус понял: что-то не так. Нижние этажи комплекса встречали тишиной — никакой суеты, постов, следов организованной эвакуации. Где все? — мелькнуло в голове, стоило миновать очередной пустой коридор. Может, рванули в бункер в первую же минуту, едва завыли сирены? Или высыпали на улицы, решив, что отсиживаться внутри — верная смерть, если сверху долбанут орбитальным ударом? А может ещё проще — рванули спасать свои семьи. Неважно. Пустые коридоры значили только одно: здесь не на кого рассчитывать, кроме себя. Охраны на пропускном пункте не оказалось. Тяжёлая гермодверь, ведущая в бункер, распахнута настежь, из её глубины доносились выстрелы. Свои убивали своих. И не свои — не своих. Гаррус прижался к стене у проёма, вслушался на секунду, переглянулся с Фестусом и коротко мотнул головой. К чёрту бункер. К тому же, даже если удастся зачистить внутри — осада здесь будет основательная. Как когда-то говорила Шепард? В древности осады могли длиться годами… а как насчёт столетий? Изголодаются, и сами к Жнецам выйдут с распростёртыми объятиями, с радостью нырнут прямиком в капсулы для переработки. Незавидно. Из душного полуподвала внезапно захотелось на улицу. На воздух. А оттуда — в космос и дальше. Примарх бросил коротко: — На запасной командный пункт. Верно. По протоколу, если штаб пал, все уцелевшие должны стягиваться туда. Но отчего-то — от врождённого пессимизма или оттого, что за утро им ещё ни разу не повезло, — Гаррус сомневался, что запасной штаб уцелел. Он спросил, взбегая по лестнице, не оборачиваясь: — А если и туда не выйдет? — Тогда на Менае. Гаррус кивнул и двинулся дальше, к выходу на парковку. Фестус прикрывал тыл, то и дело оглядываясь на тёмный проём коридора, откуда всё ещё звучали глухие выстрелы. Парковка контрастировала полумраком и заревом. Электричество вырубилось, в клубящейся темени с потолка на аэрокары неслась вода из пробитого где-то наверху трубопровода, а дальше, где часть стены рухнула под ударом авиации, пространство заливало багровое пламя от соседней высотки. Гаррус нёсся к выходу, обо всё подряд спотыкаясь в ослепительной темноте, с разгона влетел ногой в запертую дверь, и та выплюнула его на улицу. Невидимый оператор потянул в голове стоп-кран, заставляя поднять винтовку: из клубящегося дыма впереди выметнулись фигуры. Пятеро. В броне регулярной армии да со стволами, уже смотрящими в лицо. Гаррус замер с пальцем на спуске. — Стоять! — рявкнул хриплый голос из-за слепящей дымовой завесы. — Кто?! Знакомый голос. За последние месяцы он звучал в его ушах на десятках учений и пару раз в тесных барах. Опустил ствол, но палец со спуска не снял. На всякий случай. — Коррен, своих не узнаёшь? — погромче выдал Гаррус. Хотя свои, не свои — понятие в нынешних условиях весьма неопределённое… Тот шагнул вперёд, стянул с лица шлем. Броня закопчённая, морда грязная, к старым шрамам прибавились новые отметены… всего два часа прошло, а выглядят, будто под огнём не меньше месяца… как быстро слетел с сынов Иерархии весь лоск. Коррен, один из восстановленных Гаррусом командиров, поглядел на офицера-эксперта и опустил винтовку. Сто лет назад он служил в Страже, выполнил приказ наперекосяк, отправился на периферию, погнанный палками и позором, и вцепился во второй шанс, данный Гаррусом, потому что тот пообещал — ещё немного, и идиотские приказы исчезнут. Вдохновило… Гаррус шагнул поближе, понизил голос до хриплого шёпота сам не зная, зачем. Будто это такой уж секрет, или рядом притаился кто-то, способный от подобной информации испугаться. Но всё-таки… — По штабу стреляла наша авиация. Ты знаешь, сколько там индоктринированных? Коррен скривился так, будто раскусил гнилой орех. — Четверых насчитали. Четверых, Гаррус! Четверо уродов, а весь город на уши подняли. Но уже всё. Поняли, что к чему, и порешали. Сейчас там наших штук двадцать, оцепление держат, раненых собирают. Из всего корпуса — двадцать. Гаррус задумчиво повторил, смакуя число, пытаясь уместить в сознании несоразмерность причины и следствия: — Четверо… Казалось, больше. — А много не надо для паники, — Коррен дёрнул головой. — Один-два психа, и все уже друг в друга стреляют, — он сплюнул, чёрная слюна шлёпнулась на бетон. — И это другая беда. Хуже. Гаррус ждал, не перебивая. — Паника лютая, Гаррус. Все стреляют во всех, — Коррен обвёл стволом полукруг, указывая на полыхающие высотки. — Паника. Народ увидел десант, и своя авиация лупанула по своим, и всё. Они уже не разбирают, где кто. Мы троих потеряли от «дружественного» огня. Троих своих, Гаррус. Не от этих… переделанных, — он мотнул головой в небо. Гаррус поднял взгляд к небу, в котором ни на секунду не останавливался этот проклятый звездопад. — А десант? — спросил он, хотя ответ уже знал. — Везде? — Везде, — Коррен тоже поднял голову. — И способ какой!.. любопытный, — он ткнул стволом в небо. — Коконы в биотике. Падают, и из них вылезает всякое… — он снова сплюнул. — Бывшие наши, переделанные. С Таэтруса, с других миров. — Нам нужно в запасной пункт, ты… — Нет его. Пункта, — движение рукой, перечёркивающее воздух. — Нет. Авиация. По вам хотя бы не долбанули фугасом, а по ним… Кивнуть удалось сдержанно. Хуже не придумаешь. Точка сбора — уничтожена. Штаб, из которого должен был идти приказ, — мёртв. Связь, без которой любая армия превращается в толпу перепуганных обезьян, — молчит. И это за пару часов. — Тогда на аэродром. Он-то цел? — Коррен кивнул. — Если сможешь выделить мне броневик и пару ребят — мы попробуем пробиться. — Эй, ты! — рявкнул Коррен, обернулся, ткнул пальцем в одного из четверых. — Дуй к технике, гони наш бэтээр сюда. Живо! Поедешь с ними. Парень молча кивнул и растворился в дыму, только подошвы зашуршали по битому стеклу. — А вы? Командир усмехнулся, взял винтовку наизготовку. — А мы в бункер, потом наверх. Хочу своими глазами увидеть, что там за мясорубка. И если кто из припадочных ещё прячется по углам — добью. Может, связь ещё можно восстановить… — он перевёл взгляд на Фестуса, оценивая, на Примарха, и вдруг узнал, выровнялся, подобрался. — Кхм. Берегите себя, Примарх. — И снова к Гаррусу, коротко, по-свойски: — Не умирай. — И ты. Коррен исчез в дверном проёме, и ребята вместе с ним. А через пару минут из оранжевой мглы, урча мощным движком, вынырнул бронетранспортёр, продрался прямиком по газону, сминая кусты и жалкие остатки зелени, и остановился в двух метрах от Гарруса, обдав волной горячего воздуха. Из люка высунулся парень и махнул рукой. Гаррус распахнул боковую дверь, пропуская Примарха внутрь, забрался следом. Фестус запрыгнул последним, и дверь с лязгом захлопнулась. Внутри сидело двое, коротко кивнули вошедшим, увидели Примарха и кивнули ещё раз — на этот раз осмысленно и почтительно. БТР рванул с места, пробил забор, не заметив сопротивления, подпрыгнул на тротуаре, перемолов бордюр в крошку, и вырулил на дорогу, взревев двигателем. Внутри было тесно, как в одном гробу, куда набилось шестеро живых, и каждый дюйм пространства приходилось выбивать локтями. Гаррус пробрался к смотровой щели, прильнул к узкой, бронированной полоске и уставился на мир. Картина оказалась соткана из контрастов — из чёрного дыма и багровых вспышек, из тишины разрушенных кварталов и злого, отчаянного грохота боя. Мог он представить, что за два-три часа город превратится в это? Мог, в отличие от остальных. Но видеть в живую всё равно… Город сражался. На перекрёстке, который БТР проскочил за секунду до того, как туда рухнула очередная синяя комета, Гаррус успел разглядеть поднятую баррикаду. За ней мелькали силуэты, палящие из всего, что стреляло, и хаски, что валились под этот огонь снова и снова, бесконечные, как море. По параллельной улице, вздымая клубы пыли, пронеслась колонна лёгкой бронетехники, давя попадающихся по пути гадов — несколько бронетранспортёров и пара боевых машин пехоты, чья турель на крыше лихорадочно вращалась, выискивая врагов, и дроны летали вокруг, будто рой… И повсюду — на балконах, в разбитых окнах, на крышах, — мелькали фигуры: одиночки, парочки, небольшие группы. Они били по всему, что двигалось в небе, по всему, что вылезало из коконов, по всему, что пыталось прорваться к их домам. Улицы моментально превратились в декорации к апокалипсису, какие рисуют безумцы или провидцы. Повсюду обломки — куски бетона, искореженный металл, ошмётки того, что ещё утром было домами, машинами, жизнями. Догорали остовы автомобилей, выплевывая в небо чёрный, жирный дым. Синие кометы всё сыпались с неба — одни падали далеко, у самого горизонта, другие совсем рядом, и тогда БТР вздрагивал, принимая на щиты ударную волну и россыпь мелких осколков, что цокали по броне градом. — Видали? — крикнул водитель. — Это они так высаживаются, твари! Коконами долбятся прямо в город! И из каждого, сука, лезут! — На обратной стороне планеты тоже? — спросил Гаррус, не отрываясь от картины. — Да хрен знает! Связи нет, — водила крутанул руль, объезжая воронку, и БТР заложил такой вираж, что сидящие внутри едва не попадали друг на друга. Гаррус удержался за поручень. — Но судя по траектории — уходят далеко, за горизонт! БТР вильнул, прибавил ходу, выруливая на трассу, что вела прочь из центра. Свет пробивался сквозь узкие смотровые щели, мелькая полосами, просачиваясь через пространство между высотками, и в этом рваном мельтешении Гаррус ловил обрывки реальности: вот стена, вся в чёрных потёках копоти; вот груда обломков; вот разбитый взвод; вот остановка общественного транспорта; вот, вот, вот… — Смотрите! — крикнул один из бойцов, тыча пальцем в сторону люка. — Там! Гаррус уставился вверх. Над городом, среди подсвеченных огнями клубов дыма, барражировали тёмные точки. Маленькие, юркие, выныривали и снова ныряли в маслянистую черноту. Не похоже ни на что, виденное им раньше — ни на истребители Коллекционеров, ни на дроны гетов, ни на турианские перехватчики. Что-то иное. Он приглядывался, пытаясь разобрать очертания, когда в стороне западного аэродрома, на котором они надеялись найти транспорт, полыхнула вспышка, заполонив половину неба — бело-жёлтая, разорвавшая пространство так, что на секунду стало больно глазам. А потом БТР мотнуло в сторону порывом горячего воздуха, и асфальт под колёсами вздрогнул. Заработали щиты, взвыв на пределе мощности, принимая на себя россыпь осколков, что веером разлетались от эпицентра, но некоторые пробивались сквозь поле — по броне зацокало, застучало. — Твою мать… — выдохнул водила, уводя машину с линии разлёта, выворачивая с трассы на ответвление. Гаррус перевёл взгляд на запад. Там, где ещё недавно лежали взлётно-посадочные комплексы, ангары, диспетчерские вышки, теперь разрасталось чёрное в основании, багровое внутри облако. Казалось, сама Требия решила родиться заново прямо над их головами. Оно поднималось в самое небо, разворачиваясь грибовидной шляпкой, заслоняя горизонт и пожирая пространство. Второй удар — и новая вспышка, чуть левее, третья — ещё дальше, и ещё, и ещё. — Твою мать… — повторил тот. — Это чего такое?! В небе резко потемнело — и без того плотные тучи сгустились в чернильную массу, скрыв последние проблески звезды. День на глазах трансформировался в ночь. — Прицельный удар, — парень, на которого у штаба тыкал Коррен, выпалил спокойно, будто докладывал о замене проколотого колеса. — Там теперь воронка. И не одна. Гаррус смотрел на поднимающиеся столбы дыма и пламени и понимал: всё. Аэродрома нет. Запасного штаба нет. Связи нет. Челноков нет. Ничего нет. Ну, мы прожили отличную жизнь… — Куда теперь?! — Фестус развернулся к нему всем корпусом, уставился дикими глазами, настолько сам на себя не походил, что Гаррус на миг узнал в нём не штабного генерала-аналитика, а загнанного в угол зверя. — Город блокируют, ты видишь?! Гаррус видел. Ревели сирены. Где-то совсем близко захлебнулась пулемётная очередь. И ещё одна. И ещё. Очень скоро весь город станет одной большой братской могилой. — Нам нужно… — начал Гаррус и понял — ни одной мысли. Безмятежность пустоты. Почти… почти. Ещё, всё-таки, злость. Он и не заметил бы, что сжал зубы, если бы в висках не заболело. Ладно. Думай. Думай, Вакариан! Усерднее. Ещё усерднее, мать твою! Нет… ничего не надумывалось. Взгляд с Фестуса перекочевал на Примарха, и его захлестнула такая лютая ярость, что перед глазами поплыли пятна. На них. На этих двоих, что сидели сейчас в тесном, пропахшем гарью нутре бронетранспортёра и смотрели на него. И ждали. Фестус — с этим взглядом не-Фестуса, в котором плескался животный ужас с капелькой безумия. Примарх без капли удивления, спокойный, смотрел тяжело, исподлобья, будто говорил: «Ну? Вакариан. Ты же всё умеешь. Придумай что-нибудь». Какого чёрта они оба на него рассчитывают?! Почему не могут думать сами?! Примарх ты или кто, в конце концов?! Ты! Ты — правительство, ты — власть, ты — тот, кто должен отдавать приказы, а не сидеть в тёмном углу и смотреть на меня! На меня! Я говорил, что так будет! — пронеслось в голове, и мысли эти были злые, колючие. — Я говорил, ублюдки, говорил! Сколько раз я докладывал, сколько раз писал в этих ваших отчётах, на этих ваших БУМАЖКАХ, что мы не готовы, что Жнецы — не геты, не Коллекционеры, что от них не отобьёшься старыми методами! А вы, безмозглые… Он почти прорычал что-то из этого вслух — звук родился где-то в груди и умер в сжатых челюстях, не успев вырваться наружу. Сдержался. Потому что если сейчас начнёт орать — всё. Последний предохранитель в голове щёлкнет, и понесётся, остановиться будет уже нельзя. И в ту же секунду — вспышка. Будто ему ткнули пальцем в нужную извилину, в участок коры, отвечающий за бесполезную, казалось бы, информацию, или просто адреналин, добравшись до мозга, замкнул цепь и высек искру… Туннели. Он вспомнил. Проклятый тоннель, который они с Матэо нашли, когда проверяли локации для складов. Матэо смеялся: «Слушайте, это даже на картах не отмечено, вы уверены, что мы не в бездну провалимся?» И Гаррус смеялся в ответ, потому что заразительно, потому что азарт, потому что приятно чувствовать себя первооткрывателями, хотя всего-то и делов — заглянуть в заброшенную штольню позапрошлого века постройки. Хорошо было. Забраковали сразу: три выхода, два из которых ведут прямо в зону возможного затопления, рядом подземная река, которая при малейшем срыве перекроет всё русло и затопит километры ходов. Коммуникаций нет, связи нет. Высокий риск. Очень высокий. Не подходит. Ненадёжно. Но он выводил к окраине. Тридцать два километра под землёй. Опасно. Если Жнецы узнают, если заблокируют выходы — они помрут. Если река выйдет из берегов — утонут. Если просто стены рухнут — никто никогда не найдёт их тел. Но сейчас даже самый дерьмовый вариант был лучше той реальности, что разворачивалась за бортом БТРа, где враг за два часа обезглавил государственный аппарат, перебил основные транспортные хабы, а теперь брался за энергетику. Два часа… Духи, Шепард. Два часа, и мы без головы! Признаться, в своих пессимистичных планах Гаррус думал, что это произойдёт быстрее, а по итогу оказался растерян от двух часов. — Есть идея, — сказал Гаррус. — Для начала надо вырваться из этой зоны, — он обернулся к водиле, что сидел за рычагами. — Давай к набережной. В старый порт. Только объездными, дворами, где проедем. Водила крутанул руль, и БТР, взревев двигателем так, что заложило уши, развернулся на месте, взметнув тучи пыли и пепла, и нырнул в узкий проулок между горящими зданиями. Стены, объятые пламенем, пронеслись по бокам так близко, что, казалось, ещё сантиметр — и броня начнёт плавиться. А с неба всё сыпались и сыпались синие звёзды. Им не было конца. Им никогда не будет конца. # — Их берём? — спросил Гаррус у Примарха, и обернулся к парню с пулемётом, на которого тыкал Коррен у штаба. — Решайте, — бросил он, уместив в звучании субгармоник каждую свою мысль: и нежелание тащить парней в неизвестность, и понимание, что каждый ствол сейчас всё-таки на вес золота, и раздражение этим бесконечным днём, и безграничная сдержанность. Федориан переглянулся с тремя бойцами, оглядел, прицениваясь и прикидывая, и спросил: — Ваш командир выдержит в центре без вас? Нашёл когда проявлять благородство… Парень замялся, внутренний спор отразился на лице: долг перед своим командиром, оставшимся там, в центре, и долг перед Примархом, перед Иерархией, перед тем, что больше, чем один турианец, пусть даже этот турианец — Коррен. — Это вряд ли, — протянул он наконец. — Коррен без техники в центре не продержится. Там сейчас такое месиво, что пешком только в могилу уходят. Гаррус открыл было рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что безопасность Примарха важнее, что они найдут другой транспорт, но Федориан опередил его: — Езжайте, — Примарх поднялся, опираясь о борт БТРа, и движение далось ему с явным трудом — годы, усталость, контузия давали о себе знать. — Чем меньше нас будет, тем тише мы пройдём. А им, — он кивнул на бойцов, — ещё своих прикрывать. Они передали Гаррусу и Фестусу запасы зарядов и попрощались едва уловимыми кивками. Гаррус выдохнул. По его мнению, чем больше стволов вокруг Примарха — тем выше шанс вытащить его живым. Но спорить с решением Федориана было глупо. Бессмысленно. И, если честно, — неправильно. Коррен действительно нуждался в них больше. Наверно. БТР взревел двигателем, рванул с места, поднимая клубы пыли, и скрылся из виду, только огни мелькнули напоследок. Гаррус проводил его взглядом и тут же отвернулся. — Вон там, — он указал рукой на симпатичные плиты коллектора, скрывающие за собой хаотичное нагромождение битого кирпича и искореженной арматуры, за которыми чернел провал в земле. Дренажный коллектор, пробитый века назад, когда город начал шириться и разрастаться, а за ним, глубоко внутри, прятался вход в туннель — забытый, заброшенный, не отмеченный ни на одной карте, кроме той, что хранилась в памяти Гарруса, Матэо и в памяти данных его омни-инструмента. — М-да… — Фестус уставился в тёмную дыру с таким выражением, будто его просили шагнуть в жерло вулкана. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Гаррус. — Там внутри надо будет разобрать завал, — Гаррус уже прикидывал, вспоминал, сколько там каменных блоков, сколько времени уйдёт, хватит ли у них сил. — Но в целом — нормально. Вход не завален капитально, если что прочистим взрывчаткой. — Ты проверял? — Мы проверяли. — Гаррус наконец обернулся к нему. — С Матэо. Дронами запускали, прогоняли по всей длине. Туннель цел, обрушений нет, воздух есть. Имеется… некоторая путаница, часть туннелей расходятся, но сливаются в итоге в три выхода. Тридцать два километра, Фестус. Если никто не завалил проходы с той стороны — мы выйдем на окраине. Он не стал добавлять, что «если» — это очень большое слово, прямо-таки гигантское слово. Что подземная река рядом может взбеситься от взрывов. Что Жнецы могли узнать про туннели и теперь ждут их у выхода. Что тридцать два километра в полной темноте, без связи, без поддержки, с возрастным, контуженным Примархом и почти без боеприпасов — это не прогулка, а пытка. Фестус и сам это знал. С помощью Фестуса Гаррус отодвинул одну из плит облицовки, включил фонарь на броне, посветил в чёрный провал. Луч упёрся во что-то мокрое, блестящее, отпрянул, скользнул по стенам, поросшим слизью и налётами давности. Пахнуло сыростью. Он спрыгнул вниз первым. Ноги коснулись дна, и Гаррус по колено увяз в чавкающей жиже. Выпрямился и огляделся. Его примеру последовали остальные. # — Откуда ты узнал об этом месте? — спросил Примарх, когда они углубились в штольню. Голос Федориана, усиленный многократным эхом, метался между сырых стен, ударился о ржавые трубы и вернулся к ним искажённым, чужим, будто спрашивал не Примарх, а сам туннель, сама подземная гробница интересовалась: да как же вас, живых, сюда занесло? Свет фонарей вырывал из темноты реальность кусками: вот стена, покрытая налётом плесени, вот лужа такая чёрная, что кажется бездонной, и Гаррус обходит её по краю, потому что мало ли… Вот старинная труба, лопнувшая когда-то давно, и из разрыва торчат ржавые усы железа. — Искали площадки для складов, — Гаррус шёл первым и старался говорить тихо, чтобы не тревожить эхо. — Нарыли с Матэо кучу вариантов. На месяц работы, если честно. Облазили всё, что можно. — Он перешагнул через очередную лужу, посветил под ноги. — Этот забраковали сразу. Три выхода, подземная река рядом. И коммуникаций нет, связи нет, глухо. Сыро, холодно, темно. Не вариант для склада. Совсем не вариант. — И не доложил о туннеле через половину города? Почти от правительственного квартала? Гаррус обернулся на ходу. Свет скользнул по лицу Федориана — измождённому, с ввалившимися глазами, но с тем же несгибаемым выражением, что было на нём всегда, сколько Гаррус его помнил. — При всём уважении, Примарх, — сказал Гаррус, — нет. Не доложил. Как и о десятке других мест, — добавил он мысленно. Федориан усмехнулся. — Молодец. Может, если бы доложил — не было бы уже этого места. Гаррус кивнул. А время — такая странная штука… Растянулось, и уже превратило происходящее в сюрреалистическую, дерьмово смонтированную ленту, в артхаус во плоти, где половина сцен вырезана, а те, что остались, склеены безо всякой логики. Фонари и темнота, шаги и тишина, прерываемая дыханием и далёким гулом воды — всё смешалось, потеряв последовательность, стало одним бесконечным, длящимся моментом, который не заканчивался и не имел смысла. Гаррус считал шаги, просто чтобы голова была забита, на автомате, как учили когда-то в молодости, чтобы не сбиться с пути, чтобы знать, сколько прошёл. Фиксировал повороты, запоминал развилки, отмечал про себя, где нужно будет свернуть, если что-то пойдёт не так. Но уже на втором километре сознание начало давать сбой. Он моргал и проваливался в чёрную, абсолютную пустоту, в которой не было ничего: ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного тела. Открывал глаза — и обнаруживал себя на десять, на двадцать метров дальше, идущим вперёд, перешагивающим через лужи, и не помнил, как прошёл расстояние. Вырезано. Выброшено. Потеряно. Кадр — туннель, уходящий в бесконечность, и стены его слегка пульсируют в свете фонаря. Кадр — Примарх, идущий сразу за ним, хватающий ртом воздух. Кадр — собственные ноги, размеренно переступающие по плитам, которые не видели света столетиями, и обувь, покрытая слоем липкой грязи. Между кадрами — чёрная плёнка. Провал. Пустота. Гаррус знал, что это такое — знал по долгим, изматывающим операциям, когда организм работает на пределе и мозг начинает экономить ресурсы, отключая обработку лишнего. Но знание слабо помогало. Здесь и сейчас было жутко. Сквозь старые штольни, считая шаги, анализируя каждый встречный плевок плесени, наклон пола и лужу, лишь бы не дать мозгу скатиться в то, во что неизбежно скатывается любой разум в замкнутом пространстве без связи и дневного света, Гаррус упорно двигался и отгонял картинки первого спуска сюда. Как освещали себе путь слабыми фонариками, потому что всё нормальное осталось в кабинете, и они вовсе не планировали лазать по катакомбам, между прочим. Так, заехать на минутку-другую, одним глазком оценить масштаб… Как звонко и беззаботно хохотал Матэо, насколько душевным и тёплым он оказался, стоило стать ближе. Может, Шепард права? Она как-то сказала, что турианцы — как человеки, просто притворяются. Может быть. Сбросить весь лоск, избавиться от всей выдержки и все мы внутри — как они? Хохотал Матэо воистину беззаботно, Гаррус от такой беззаботности отвык, считая её утраченным искусством, и привык видеть её, такую искреннюю, только у одного человека во вселенной. И то, когда-то… До. Смех въелся, отдавался в черепе вместе со счётом и попытками игнорировать давящие стены, не пускать в себя мысли о десятках метров почвы над головой; тут, среди тишины и темноты, в голове звучал смех. Он не знал, жив ли лейтенант, но в глубине души, где живут все догадки, уже чувствовал ответ. И гнал его прочь. Заталкивал обратно, в этот тёмный угол, и наваливался сверху всем, чем мог: усталостью, злостью, необходимостью двигаться дальше. Не сейчас. Не думать. Потом. Если будет это «потом». Не думать о лейтенанте. Не думать о Солане. И не думать о Шепард. Три главные цели. Хотя, есть ещё четвёртая. Выбраться отсюда ради последней. Бег сменялся шагом, шаги — бегом. Порой стало казаться, что из-за спины доносятся звуки погони. Сначала они останавливались и вслушивались, убеждались — дело в этой чёртовой голове, рисующей призраков — и бежали снова. Слышали опять, проверяли опять, а потом останавливаться уже перестали. К тому же — визор молчал. Даже если и есть погоня, значит там, не меньше, чем за сотню метров, а под землёй сотня метров, оказывается, так много… Примарх дышал всё тяжелее, но ни разу не пожаловался. Только смотрел на Гарруса, стоило тому обернуться, и говорил без слов: «Я ещё здесь, видишь? Не свалился. Иду. Не останавливайся». Фестус слишком часто проверял оружие. Смотрел на индикатор зарядов, убирал обратно на крепление, опять доставал и проверял, хотя ни разу не пользовался и показатели просто не могли измениться. Раз за разом, раз за разом. Гаррус видел это и понимал: Фестус на пределе. Когда штабные генералы начинают судорожно проверять автоматы — дело совсем плохо. Гаррус ловил себя на странной мысли: он не помнит, как они выглядят. Буквально. Если не обернётся — не вспомнит. Какие у них лица? Какие глаза? Он напрягался, пытался вспомнить, вызвать в памяти черты Фестуса — и не мог. Только силуэт обычного турианца, мужика тридцати трёх лет отроду. Только броня, в которой он стал почти неотличим от Примарха. Только движение. Только дыхание. Лица растворились в темноте, в усталости, в бесконечном, закольцованном движении. Гаррус, это тьма, — мелькнуло в голове. — Вторые сутки без сна, а без полного сна — и вовсе неделя. Простая дереализация, Вакариан. Ты же хороший каменный мальчик, ты должен знать такие умные слова. Она так всегда. В трудную минуту сказать что-то настолько обыденное, что реальность возвращалась в норму, щёлкала, как вывихнутая конечность, становясь на место. Подуспокоило. На третьем часу пути Гаррус замер, не успев понять, что именно его остановило. Невидимый оператор потянул нужный рычаг и ноги застыли, как вкопанные, а пальцы сами собой сжались на цевье винтовки. Он застыл, пытаясь поймать тот звук, что заставил его окаменеть. Звук повторился. Откуда-то спереди, из темноты, куда уходил туннель, донёсся неясный, приглушённый толщами породы, но весьма отчётливый топот. Несинхронный, с волочащимся призвуком. Гаррус поднял руку в кулаке — всем замереть. Фестус, шедший следом и палящийся себе в ноги уже как полчаса никакого жеста не увидел, и ткнулся лбом ему в спину. Примарх застыл, прижимаясь к стене. Шум приближался. Да? Или это просто эхо, многократно отражённое от стен, создавало иллюзию движения? Или, может быть, всё-таки кровь стучит в висках, и усталый мозг дорисовывает угрозу там, где её нет? Гаррус слышал, как Фестус за спиной часто и мелко дышит, слышал, как скрипнула броня Примарха, когда тот поменял позу, — и сквозь эти звуки, сквозь гул собственного сердца пробивался он. Топот. Он перевёл взгляд на Примарха. Федориан медленно, одними глазами, посмотрел в пространство, откуда доносился шум. И чуть заметно кивнул. Не мерещится. Гаррус разжал кулак, ткнул пальцем в сторону Фестуса, потом себе за спину, потом вниз: прикрываешь тыл, я встречаю. Фестус кивнул и отступил на шаг, разворачиваясь лицом во мрак. А Гаррус вскинул винтовку, прижимая приклад к плечу, и шагнул вперёд, выходя из-за выступа, закрывавшего обзор. Туннель уходил вперёд метров на семьдесят, плавно изгибался дальше, в сторону. Фонарь доставал до края, до землянистого цвета изгиба, лаская каждый метр неровности стен. Влага блестела. Визор молчал, пока то, что показалось топотом — приближалось. Потом — первое движение отразилось на голо. Второе, девяносто метров, восемьдесят, и вывернула из-за поворота, заполняя пространство от стены до стены, шевелящаяся масса. Первый хаск выступил на свет. За ним — второй. Третий. Десятый. Они пёрли вперёд и от их вида, от их безмолвной поступи веяло такой жутью, что Гаррус на секунду позволил себе испугаться. И тут же разозлился. — Контакт! — рявкнул он. И открыл огонь. # Только выдох вырывался из лёгких, только мысль — закончилось! — вспыхивала в мозгу, как визор выхватывал новое движение вокруг, и в момент их стало так много, что Гаррус почувствовал себя в сердцевине улья, гостем в чужом доме. Из разных ответвлений, из щелей… — Да откуда?! — выдохнул Фестус после очередного рывка, и эхо заметалось по туннелям. — Откуда они знают?! Гаррус не ответил. Он сомневался, что когда-нибудь узнает, есть ли в прошивке хасков понятие долгосрочного планирования, или они получают команды, и если получают, то в каком виде? Способны ли задумать засаду? Или нечто иное способно активировать программу засады? Что ими управляет?! Он думал. Пытался думать, заставить мозг работать, перебирать варианты, искать логику в безумии. Но мысли соскальзывали, мысли разваливались, особенно когда он понял, что надо фанатично экономить заряды, и старался добивать вручную — такой-то матерью и дедовским боевым ножом, семейные ценности… Мысли соскальзывали, пока соскальзывали руки, пока резались глотки и конечности, и мечталось только об одном: о сильнейшем биотике под боком… Четвёртый час. Пятый. Пятнадцатый километр. Он сбился со счёта где-то после десятого километра — именно на нём расстояние и счёт шагов окончательно перестал иметь значение. Ноги гудели, двигались уже отдельно от тела, по памяти мышц. Вдох сопровождался болью в горле, тупой голод напоминал о себе ноющей пустотой под сердцем, но есть было нечего — последний паёк разделён на троих ещё на пятом часу, и это была капля в море. Вода кончилась на четвёртом часу, и теперь во рту было сухо; язык наждачкой шуршал о нёбо. Примарх оступился на скользком от влаги камне, Гаррус подхватил в последнее мгновение, отметив — тот даже руки не выставил, даже не сгруппировался… рванул старика на себя, придерживая за предплечье, и несколько секунд они так и стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Фестус не лучше — замер, рухнув всем телом на стену под непонятным углом, в чудовищно нелепой позе, обтекая собой каждую неровность и просто дышал, пока с него стекала слизь хасков с потом. Надо быстрее. Все они — на издыхании. Гаррус разжал пальцы, кивнул — идём, — и попёр дальше. Тёмный, бесконечный, равнодушный, как сама вселенная, туннель уходил вперёд. Ему не было дела до трёх обессиленных турианцев, что брели по его кишкам, спотыкаясь и падая. Он просто был — сырой, холодный, вонючий, и конца ему не предвиделось. Хаски атаковать перестали, и они тут же воспользовались паузой — остановились на короткий перерыв. Фестус с одной стороны туннеля, Гаррус — с другой. Оба тяжело дышали, вжимаясь в стены, прислушиваясь к тишине, которая после многочасового грохота казалась слишком плотной. Тишина. Только где-то далеко мерно, убаюкивающе капала вода. Кап. Кап. Кап. Тишина и гул крови в собственной голове. По-хорошему — стоило бы чуточку расслабиться, дать мышцам долгожданный покой, только проклятый мозг, десятки часов назад перешедший в режим полной мобилизации и жрущий теперь каждый энергетический запас, требовал движения. Даже просто стоять на месте оказалось той ещё пыткой; Гаррус начал ходить — от одной стены до другой, мерить этот тесный, давящий коридор. — Хватит, — с раздражением прошипел Фестус. — Сядь. Ради памяти предков, сядь и замри. Гаррус остановился на полшаге, повернул голову. Фестус стоял у стены, вжавшись в неё спиной, и глаза его — дикие, навыкате, — смотрели прямо на Гарруса. — Я тебе мешаю? — Просто… — Фестус сглотнул, мандибулы дёрнулись. — Раздражает. Ты ходишь, и это… это… я не могу сосредоточиться. — Ладно. — Гаррус сделал шаг дальше по туннелю. — Посидите тут. Я пройду, проверю… — Нет! — выпалил Фестус так резко, так громко, что эхо подхватило его крик, умножило и усилило, и тут же, осознав, как это прозвучало, он встретился взглядом с Гаррусом, перевёл глаза на Примарха и утопил шею где-то в вороте. Понял, что слишком резок. Понял, что… — Не… — выдохнул он уже тише, торопливо, заглатывая слова. — Давай не разделяться. Не надо. — Ладно, — ответил Гаррус, упёрся спиной в стену, сполз по ней вниз, и как только Фестус отвернулся обратно к темноте, сразу на него покосился. Что с ним? Дошёл до ручки, на грани, как и все они? Или… Фестус молчал. Примарх молчал, только переводил дыхание, сидя на корточках у стены. Гаррус смотрел на Фестуса, на то, как пальцы его судорожно сжимают цевьё винтовки, как бегают глаза, и заметил: внутри разрастается тревога. Такая бывает, если видишь в баре пьянющего агрессивного персонажа, едва шевелящего языком, а потом замечаешь, что у того на бедре заряженный пистолет, а ты ещё и с девушкой, и вообще, просто шёл мимо… — Что тебя беспокоит? — спросил Гаррус. — Помимо всего? — Фестус криво усмехнулся. — Что нас не могут здесь найти. Ты сам сказал: два других выхода — в жопе мира. Знаешь их только ты. На картах их нет. — И? — И всё. — Фестус дёрнул мандибулами. — Значит, они пошли наперерез? Потратили ресурсы, чтобы переть нам навстречу из ниоткуда? Не следовать за нами из города, но идти оттуда?! — Ты хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать. Я просто не понимаю, как иначе. Вдалеке послышался шум: топот многих ног, усиленный эхом, отражённый от стен, так, что невозможно понять — спереди, сзади, отовсюду сразу? Может, сейчас свалятся с потолка? — Опять… — простонал Фестус, вскидывая винтовку. Гаррус рванул Примарха за руку, заставляя подняться. Адреналин выжег усталость. — Вперёд. Перемолотые жатвой и выплюнутые обратно, хаски пёрли на них. Гаррус стрелял на ходу, стараясь — точечно; добивал руками, давно вибрирующими от перенапряга, вогнал лезвие ножа в шею сзади, под позвоночник хаска, рванул на себя и пока тот заваливался, поймал себя на абсурде — сейчас бы полежать в тёплой воде, а потом сладенько поспать в чистой кроватке; новая броня покрылась царапинами, залилась жижой… Какая разница. Не останавливаться. Очередная вспышка ослепила на секунду, и в белом свете стены туннеля качнулись. Сдвинулись? Давят? Гаррус проморгался — нет, на месте. Просто темнота играет с глазами. Просто усталость. Он подозревает тебя, — шепнуло сознание голосом Шепард. — Давно. А ты и не замечал. С чего бы? А всё просто. Какой смысл Жнецам пускать сюда пехоту? Гаррус считал хасков мясом, пехотой без намёка на мозг, болванчиками, запущенными либо в автоматическом режиме, либо под надзором кукловода хотя бы в части выбора направления и врагов — иначе они не чурались бы грызть и друг друга… наверно. А если — не только? А если ими можно управлять? Если их связь не ограничивается Жнецовским излучателем, а связана и с более мелкими сошками? Какой смысл отправлять пехоту в эти туннели? Выход почти в поле, из-под короткой подтопленной пещеры с родником, на окраине омываемого океаном утёса. Там нет энергетических узлов, стратегических позиций или продовольственных складов. Там болотистая почва, бегают землеройки и растут острые кусты. Что тогда они делают здесь? Может ли их звать нечто, существующее на той же Жнецовской частоте? Кажется, ты упрощаешь всё до радиообмена. Телепатия — сложнее. Да, если всё упростить — будет проще понять, Шепард. И нет ни одной причины хаскам быть здесь, под землёй. Сколько? Гаррус потерял счёт. Каждый поворот — как предыдущий, каждая развилка вела в новую схватку. И мысль пульсировала в такт бегу: он прав. Не могут. Не могут нас найти. Если только не… Он гнал мысль прочь. Потому что если додумать — может случится нечто ужасное. Пятый час. Шестой. Седьмой? Одинаковые стены, древние трубы, конденсат и движение. Гаррус просто бежал, когда нужно, стрелял, когда нужно, падал и поднимался. Тело работало на автомате, пока мысли зациклились: нет никакого смысла, если только не… Очередная волна накатила из темноты — хаски, десятка два. Гаррус выпустил очередь, Фестус помогал, Примарх, прижавшись к стене, добивал тех, кто к нему подбирался. Грохот метался по туннелям, превращался в сплошной гул, сменялся резкой тишиной, в которой место оставалось только дыханию и сердцебиению. — Да почему они здесь?! — рявкнул Фестус, меняя заряды, и пальцы его дрожали так, что он едва попал в гнездо. — Есть у кого-нибудь идеи?! Почему вы молчите… Гаррус не ответил. Он смотрел на карту в омни-инструменте, рассчитывал, сколько ещё идти, и уловил понимание: с хасками они впервые встретились почти посередине. То есть они спустились с разных сторон в один и тот же туннель плюс-минус одновременно. Разглядывая карту он понял, что фонарь стал тускнеть. Отлично. Только этого не хватало — посаженного аккумулятора. Нужно быстрее выбираться. Сядут аккумуляторы брони — ползти по стеночке с таким врагом не получится. Плюс станет холодно, а Гаррус холод на дух не переносил… Нужно выбираться быстрее ещё и потому что слова Фестуса перестали казаться ему беспочвенной паникой. Логики их появления здесь — нет, разве что… В тело внезапно впился страх — он почувствовал на себе взгляд; медленно, стараясь не делать резких движений и ничем не выдавать заполонившую тревогу, Гаррус поднял глаза и встретился с Фестусом. Они стояли напротив друг друга, отделённые узким пространством туннеля, и смотрели. На шее Фестуса, старого товарища, надёжного плеча, что столько лет прикрывал от гнева упёртых системников, и столь упорно прикрывал последние полгода… На шее его товарища заполошно пульсировала венка. Его пальцы, на автомате проверившие термозаряд, сжались на цевье. А зрачки старого друга расширились настолько, что превратили радужку в тонкую нитку. Они замерли, и просто смотрели друг на друга, игнорируя далёкий шум нового топота и садящиеся аккумуляторы брони, пока Федориан не произнёс окончательно севшим голосом: — Надо идти. Чего встали, идиоты? Они пошли. Седьмой час. Восьмой? Гаррус не хотел даже думать о том, чтобы проверить; цифры здесь ничего не значили и власти не имели. Важно только одно: ноги ещё двигаются, лёгкие ещё вдыхают, сердце ещё бьётся, хотя, кажется, уже упорствует подобному ритму. Ноги гудели, лёгкие горели, в глазах двоилось. Кадр — туннель. Кадр — спина Фестуса. Кадр — рука Примарха, хватающаяся за стену. Чёрная плёнка. Провал. Очередная волна. Очередные хаски, — бывшие люди, бывшие турианцы, бывшие все… Противостояние — тупой автоматический процесс, в котором нет места ни страху, ни жалости, ни мысли. Кроме одной: Что их направило? Или кто. За стычками, заслонами, тускнеющими фонарями, усталостью, болью в мышцах, провалами из бытья в небытие, за бесконечными напоминаниями о том, что их кто-то ведёт, Гаррус поймал себя на том, что опять смотрит на Фестуса. Смотрит уже не просто так, а вглядывается, ищет, анализирует. На его спину, на то, как тот двигался, на то, как постоянно, лихорадочно оглядывался, но не назад, как раньше, а на него. Как следит за Гаррусом. Как перезаряжает оружие — и тут же, не глядя, снова оглядывается. Как пальцы его дрожат — но дрожат не от страха, а оттого, что… Нет. Бред. Фестус — свой. Фестус — друг. Хотя свои, не свои — понятия в нынешних условиях весьма неопределённые… Гаррус сжал челюсть так, что свело скулы, и заставил себя отвернуться. Потому что если он сейчас продолжит думать в эту сторону — всё. Паранойя сожрёт его быстрее, чем любые хаски. Остановка. Ноги перестали слушаться окончательно и Гаррус привалился к стене. Спина коснулась камня, и это прикосновение было почти приятным — холод отрезвлял, не давал провалиться в чёрную плёнку, из которой можно и не вернуться. Он закрыл глаза на секунду — всего на секунду, только чтобы сбросить пелену, что застилала взгляд, — и тут же открыл снова. Нельзя. Если сядет — не встанет. Если закроет глаза — не откроет. Фестус стоял напротив, вглядываясь в туннель. Примарх просто рухнул рядом, тяжело, всем телом, и сидел теперь, запрокинув голову, и только судорожное движение горла выдавало, что он ещё дышит. А Гаррус вновь почувствовал её — невыносимую потребность двигаться. Бурлящая кровь, если не выпустить её в движение — она и правда способна прожечь изнутри. Он отлепился от стены. Шагнул влево. Три шага — стена. Разворот. Три шага — стена. Разворот. Три шага. Ритм — единственное, что держит реальность. Помнишь? — Чего ты опять бродишь? Да. Фестус друг. Фестус — свой. Фестус… Фестус может не знать, что он…? Но кто ещё? Примарх? Если он индоктринирован — они были бы уже мертвы. Ещё в штабе. Жнецам нужен именно он, Федориан, символ, власть. В штабе каждый третий не просто так пытался его убить. Не стал бы он спасаться, если внутри сидит спящий агент. Он бы стал отдавать элитным частям приказы покрасивее самоубиться. Значит — не он. — Гаррус! — прорычал Фестус. — Хватит бродить! Сядь! Замри! Ты… ты сводишь меня с ума! Может — я? Я передаю информацию? Нет. Я бы знал. Я бы чувствовал. Я бы… Я бы точно знал? Как это вообще работает?! Гаррус, — голос Шепард вклинился в мысли, как всегда неожиданно и вовремя. — Чем кончается паранойя в отряде, забыл? Вспомни про всех, кого мир потерял от страха. Помнишь? Зерно истины в этом самообмане-её-голосом несомненно присутствует… И откуда вообще сомнения? Гаррус попытался вспомнить цепочку своих мыслей. Как он оказался в капкане из обвинений? Казалось, была логическая цепочка, но выстроить её заново, или пройти по ней от конца до начала, он не смог. Страх в груди посопротивлялся ещё немного, и нехотя отступил. Гаррус посмотрел на Фестуса: бедолага стоял, вжавшись в стену, и метался взглядом по туннелям, не находя точки опоры. Паника. Чистая, незамутнённая паника уже застилает ему глаза. И если Гаррус сейчас поддастся этой же панике — всё. Конец им обоим. Они перестреляют друг друга в этой каменной могиле, и Жнецам даже не придётся пачкать руки. Точно. Им бы это очень понравилось, наверно… если бы исполинам было дело до двух старых товарищей в катакомбах, что пытались спасти Примарха и, заодно, свои шкуры… Да. Им бы очень понравилось, убей они здесь друг друга. С чего ты вообще решил, что Фестус может нести угрозу? В эту самую секунду он сделал сознательный выбор. Волевым усилием. Совпадение. Просто совпадение. Гаррус почти проговорил это вслух, заставляя себя поверить. Нас мало, их много, туннели узкие. Под землёй целые города, и Жнецы могли знать о них задолго до нас. Могли заслать сюда прослушку, дронов… может, хаски у них и есть вместо дронов? Могли просто прочёсывать каждый метр, раз за разом, методично, как машины. Потому что они, чёрт подери, — машины. Потому что для них время ничего не значит. Без разницы, как они нас находят. Может, у них сбойнуло наведение, и с какого-нибудь корабля-носителя падает эта пехота прямиком к выходу из пещеры, и те бездумно бредут по сторонам, заползая сюда случайно? Если начну сейчас раскручивать эту мысль — или свихнусь, или пристрелю своего. А толку? Гаррус заставил плечи опуститься, выдохнул. Шагнул к стене, где сидел Примарх, и осторожно, опасаясь, что ноги не выдержат, прислонился спиной к камню в раздумьях: сесть, или лучше не стоит? — Ты прав, — сказал он Фестусу. — Надо отдохнуть. Всем надо. Фестус кивнул, но сам с места не сдвинулся. Так и остался стоять посреди туннеля сплошным комком паники и тревоги. — Ты тоже отдохни, — добавил Гаррус, стараясь звучать успокаивающе. — Фестус. Сядь. Хотя бы на минуту. — Я не понимаю, — глухо и невпопад ответил Фестус. — Я не понимаю, Гаррус. Это невозможно. Смысла никакого. Гаррус вдруг понял, что его веки закрылись, и заставил себя двинуться, проснуться, посмотреть на него со всем возможным спокойствием, показать, что переживания беспочвенны… ещё бы удавалось себя нормально контролировать, когда глаза стали закрываться посреди разговора, стоя. Двинуться. Шаг-другой, это уже не потребность, а необходимость, иначе — сон. — Они же с нами вместе спустились, получается? Если только… если только кто-то из нас… — Я решил больше не думать об этом. — Что? — Фестус дёрнулся всем телом. — Как это — не думать? Ты видишь, что происходит?! Это же чистая математика! Вероятность, статистика, теория, блять, игр! Туннели знаешь только ты. Выходы знаешь только ты. Только ты, Гаррус! — Продолжай. — Завёл нас сюда — ты. — Фестус ткнул в него пальцем, и палец этот дрожал. — Ты выбрал маршрут, ты вёл нас, ты решал, куда сворачивать. И теперь мы в западне. — Мы не в западне. Мы с каждым шагом ближе к выходу. — Ты постоянно контактировал с артефактами у Шепард, Гаррус! — выпалил Фестус. — Ты сам рассказывал! На той планете, с протеанской штукой, на… этой… проклятье, ты был с ними столько раз, что я сбился со счёта! А теперь нас пасут, не переставая, ведут, как скот! Ты понимаешь? Ты хоть понимаешь, что это значит?! — Да… логика железная. — Вот! Ты сам признаёшь! — Признаю. Только это ничего не значит. Мы не знаем, как работает индоктринация. Мы не знаем, почему заразилась часть штаба, у которых вообще не было контактов. Не знаем даже радиус, понимаешь? Может, достаточно эту дрянь в доме на набережной поставить, где квартиры выдают адмиралам, и половина из них за пару ночей станет агентами. А на кого-то оно не действует вообще… — Как удобно, — перебил Фестус. — «На кого-то не действуют вообще» — это ты про себя, а? — Я выбираю не думать об этом, Фестус. Идти дальше. Потому что если я начну гадать, кто из нас кто — мы отсюда не выберемся. — Почему? — Я уверен в себе. — Гаррус посмотрел ему прямо в глаза. — Я знаю, что чист. Ты уверен в себе. Ты знаешь, что чист. И мы оба подозреваем друг друга. Скажи мне, чем это может закончиться? Фестус долго молчал, прежде чем выдохнуть: — Ладно. Но садиться не стал — остался на ногах, вглядываться в темноту, не находя покоя. Гаррус всего на секунду позволил себе прикрыть веки, — и сознание на миг оставило его… блаженная безмятежность, порок беззаботности, может, ну его, этого Примарха? И Фестуса этого туда же. И весь мир пусть катится по наклонной, пока Гаррус пять минут просто поспит. Шепард. Веки разлепились, резкий вдох ворвался в горло. Ему показалось, что прошла вечность. Но Фестус стоял всё там же, Примарх сидел на своём месте, и ничего в картине не изменилось. Хорошо, конечно, одно ясно: если пробудет в этой позе ещё хотя бы немного, он так и уснёт, стоя, и из этого сна его вырвут когти и зубы хасков, пока эти двое тоже будут спать. Или его разбудит выстрел в голову от одного тревожного штабного генерала. Не исключено. Зато крепкий сон будет, гарантированный… Спина рассталась со стеной со скорбью, выровнялась с тоской, горюя приняла на себя тяжесть этого мира… Гаррус повернулся к туннелю, и всё нутро окатило льдом. Ни зачатка разума, ни анализа, ни выводов — чистый удар в голову, нанесённый одним словом: Обернись. Мысль взвилась в голове пронзительной сиреной, тело, как всегда, сработало быстрее сознания. Предательский дар хищника — или отцовская дрессировка, вбитая в мозжечок? Рука сама, без команды, потянулась к пистолету на бедре, легла на рукоять, обхватила, пока Гаррус оборачивался, и метр за метром выхватывал из пространства картинку за картинкой — пещеры, стены с конденсатом, лицо Примарха и поза такие же, как и прежде, только взгляд чуть более... и дуло пистолета, направленное в лицо, а за ним Фестус, чью рожу раздирали десятки выражений разом: тут тебе и непоколебимость нарисовалась, и полная её противоположность, и страх с гневом пополам делили надбровные дуги, и горе, что если ошибся, то всё… Гаррус заставил себя быть выше рефлексов, заставил собственную руку дёрнуться от рукоятки, застыть в сантиметре от пистолета на бедре. В сантиметре от того, чтобы выхватить оружие и начать стрелять. Вся рука — от плеча до кончиков пальцев — задрожала от напряжения. Оказывается, не так-то просто унять годами отработанный шаблон: убей каждого смельчака, угрожающего жизни. Уничтожить. Защитить себя. Но Гаррус сдержал её, и просто дышал. — Фестус. — Руки! Даже не думай! Не смей! Я сказал — руки! — Фестус, — тихо вклинился Примарх. — Опусти пистолет. — Пускай он отдаст мне своё оружие — и я опущу! — Фестус перевёл бешеный взгляд на Примарха, ствол даже не дрогнул — так и остался направленным Гаррусу в лицо. — Пусть снимет с себя всё и бросит сюда! Тогда поговорим! — Что ты делаешь? — Примарх говорил всё так же тихо. — Ты понимаешь, что ты делаешь, мальчик? — Пытаюсь понять! Я думаю, что нас находят не просто так, Примарх! Кто-то из нас троих… — И ты подумал на меня. — Само собой на тебя! Само собой! Главная цель — Примарх! Примарх, ты понимаешь? Не ты, не я, а он! Он не может быть индоктринирован — это лишило бы смысла всё! Я… — он запнулся, сглотнул. — Я отдаю отчёт своим действиям. Я знаю, что я чист. Я помню каждую минуту с того момента, как мы вышли из штаба. Каждую! Он перевёл дух, и в тишине было слышно, как воздух со свистом врывается в его лёгкие. — Остаёшься ты. Вечно шляющийся чёрт знает где — ты! Не могли они не повлиять на тебя! Не могли! Примарх молча, немигая, упорно смотрел на Фестуса. — Что?! — Фестус вспыхнул, перехватив этот взгляд. — Думаете, я сдурел, да? А он? — он ткнул стволом в сторону Гарруса. — Он молчит! Он всё время молчит! И это, по-вашему, нормально? Это не подозрительно?! Он молчит, ходит туда-сюда, считает шаги, смотрит в пустоту, и вы думаете, это просто усталость?! Неужели никто не видит?! Неужели я один?! Тишина тяжёлая, тишина хорошая и одновременно отвратительная тишина опустилась на подземное недоразумение, нелепо — но ему опять захотелось спать. — Убери оружие. Это приказ. Никто не шелохнулся. Секунды текли. Гаррус смотрел в ствол пистолета, и его чёрный, равнодушный, немигающий круг казался ему сейчас единственной реальностью во всей вселенной. — Я не хочу в тебя стрелять, — тихо сказал Фестус. — Я тоже хотел бы этого избежать, — ответил Гаррус. Фестус не опускал пистолет. Ствол смотрел Гаррусу точно в лицо, и даже в полутьме было видно, как ходит ходуном рукоять в ладони. — Фестус, — тихо позвал Примарх. — Опусти. Не заставляй меня повторять. Фестус дёрнул головой, мандибулы дрогнули — он пытался что-то сказать, но вместо слов вырвался хриплый выдох. Рука с пистолетом качнулась вниз на сантиметр — и снова замерла, приклеенная к линии огня, к нужному вектору — чтобы раз, и всё. — Я не хочу стрелять, — голос Фестуса сел окончательно, превратился в шелест. — Я не хочу, Гаррус. Ты же знаешь, я не хочу. Но если ты… Он не договорил. Только опустил руку ещё на сантиметр. Ещё. Ещё. Пистолет лёг на крепёж с глухим стуком — Фестус промахнулся мимо магнитов, и рукоять стукнула по бедру. — Всё, — выдохнул Фестус, не поднимая глаз. — Убрал. Видишь? Убрал. Руки его всё ещё дрожали. — Вижу. — Я просто… Я не понял, почему их было так много. Там, в штабе. — Я тоже. — Не может быть у всех по артефакту… мы же проверили. — Согласен. — Но!.. — с усердием выпалил Фестус. — Значит, достаточно какого-то одного неудачного контакта, и этот излучатель… херачит, верно? — Видимо, — неуверенно протянул Гаррус. Ему не нравилось это предположение, не хотелось с ним соглашаться, словно оно имело двойное дно. — Я просто на нервах, Гаррус. Всё. — Хорошо. Они долго смотрели друг на друга. За спиной Гарруса послышался отдалённый, отчётливый шум — топот многих ног, лязг очередного противника. — Нам надо идти дальше, — сказал Фестус. Гаррус кивнул. Примарх начал подниматься, и Гаррус начал поворачиваться в сторону туннеля — туда, откуда доносился шум, куда им предстояло идти, чтобы проверить визором — как далеко. Вакариан, сдурел?! Не поворачивайся к нему спиной. Никогда. Обернись! Гаррус рванулся назад, рука уже тянулась к пистолету, увидел: Фестус опять наводит на него оружие, и на этот раз останавливаться не собирается. Расстояние — три метра максимум. Щиты не сработают — нет времени, нет энергии, нет шанса. Даже если бы сработали — в упор пробьют. Керамит не держит прямые попадания. Броня не спасёт. Ничто не спасёт. За дело взялись рефлексы: пистолет уже был в руке; и рука уже поднималась в отполированном движении — неожиданном, быстром, дающим фору в долях секунд, решающих для дуэли. Ах, Фестус… загнанный штабной генерал, не пропустивший через себя большие сражения — или маленькие, но хотя бы достойные — с такого расстояния, мой друг, надо стрелять от бедра. Гаррус успел разглядеть волну сомнения и шока в глазах Фестуса, а потом палец лёг на спусковой крючок. Взметнулась винтовка Примарха и саданула тяжёлым прикладом, способным проломить чей-нибудь череп даже в броне, ровно в подбородок Фестуса. Штабной генерал в ту же секунду обмяк, пистолет выпал из ослабевших пальцев, звякнул о камень. Тело начало заваливаться вперёд, и Гаррус рефлекторно шагнул, хватая его за ворот, чтобы не ударился головой. Тишина. Только капает вода. Гаррус замер, держа одной рукой бессознательного Фестуса, другой — пистолет, которым едва не выбил ему мозги, и смотрел на Примарха. Тот сидел на корточках, безмятежно потирая окоченевшие пальцы. Стараясь не делать резких движений, Гаррус повернул бессознательное тело Фестуса набок — в устойчивое положение, чтобы тот не захлебнулся, если его вывернет. Пальцы ткнули в омни-инструмент, вызвав сканер. Голубоватый свет пробежал по голове Фестуса, по лицу, залитому потом и грязью, по безвольно разжавшимся мандибулам. Сотрясение. Автоматика брони уже запустила в кровоток панацелин. Отёк, не успевая разрастись, спадал под его напором. Гаррус выключил сканер, откинулся назад и сел рядом с Федорианом, прислонившись спиной к стене. Тело, которое тащило их столько часов и километров вдруг обмякло, потеряв всякий тонус. Он вытянул ноги — блаженство разлилось по мышцам. — Знаете, — начал он, — а ведь если смотреть его глазами… я бы, наверно, тоже в себя выстрелил. Завёл вас чёрт знает куда, в какие-то катакомбы, о которых никто, кроме меня, не знает. Молчал всю дорогу, ходил как маятник туда-сюда, смотрел в пустоту, бормотал что-то себе под нос… А он, так-то, просто вас защитить хотел. — Да, — Федориан кивнул. — Цели у него были чистые. И, если честно, вполне оправданные. Но это не повод палить друг в друга. Они помолчали, глядя на бессознательное тело Фестуса. — Туннели эти, темнота, бой… любой разнервничается. — Фестус во всём последователен, — внезапно для себя усмехнулся Гаррус. — Даже в панике последователен. Сначала проанализировал, вычислил, пришёл к логическому выводу — и только потом взялся за оружие. — Он всегда таким был. Отличный аналитик. Лучший в своём отделе. Но в поле… в поле паниковал, — Примарх перешёл на тихий шёпот и чуть наклонился, словно делился секретом: — Я ещё когда его в штаб забирал, думал: ну, хоть там пригодится, подальше от передовой. А оно вон как вышло. Передовая к нему пришла. — Я думал, за годы службы это прошло… — вздохнул Гаррус, и тут же добавил: — нельзя его тут оставлять. — Мы и не оставим, — ответил Примарх. — Посидим ещё немного, сколько сможем. А потом потащим дальше. Вместе. Они молча сидели. Так хорошо. Гаррус вытянул ноги, откинул голову назад, к стене, и выдохнул весь воздух, что скопился в лёгких. И вместе с ним ушло напряжение. От паранойи, что до звона взводила нервы, не осталось и следа… — Я не думаю, что весь штаб был одурманен, — проговорил Федориан. — Думаю, процентов десять. Может, пятнадцать. Просто всё рухнуло в панику. Паника сделала своё дело. Гаррус кивнул. Примарх поднялся первым. Выпрямился, насколько позволяли своды туннеля, и уже через секунду доставал из подсумка Фестуса гибкие полоски магнитных стяжек. — Застегни руки, — сказал он, протягивая их Гаррусу. — На всякий случай. Мало ли… Гаррус взял стяжки, защёлкнул их на запястьях, тонкий писк — фиксация. Теперь Фестус, когда очнётся, не сможет сделать резких движений. По крайней мере, руками. И вдруг Гаррус замер. Посмотрел на Фестуса. Потом на свои руки. Потом снова на Фестуса. — Примарх. А почему мы два идиота? — Что? — Вы назвали нас так. Двумя идиотами. Почему? Совершенно неожиданно на лице Федориана расцвела улыбка. — Потому что вы оба забыли в штабе шлемы. — Он ткнул пальцем сначала в пустую голову Фестуса, потом в Гарруса. — Тебя что, Вакариан, никто никогда не ругал за оставленный шлем? Никто не объяснял, что голова — самая ценная часть тела, и терять её — верх идиотизма? Он вспомнил, — так недавно, но теперь уже словно в прошлой жизни, — как вылетал из зала совета, как пули свистели над головой, как сумка каким-то чудом оказалась на плече, а голова… голова была просто головой. Без защиты. Без керамита. Без всего. И Фестус, когда они бежали по коридорам, был таким же — без шлема. И Примарх, когда они тащили его, — тоже, вообще-то. Три дурака без шлемов в самой жуткой перестрелке их жизни. А ещё он вспомнил Шепард: «Вакариан! Где наши шлемы, твою мать?! Я их нам скотчем к ноге примотаю, ты понял?!» — Ругали. Постоянно. Но… — посмотрев на Примарха, Гаррус вдруг понял, что сейчас ляпнет что-то не то, и осёкся. — Хотел сказать, что здесь три идиота, Вакариан? — угадал Федориан. — Никак нет, — быстро ответил Гаррус. — Молодец, — Федориан хлопнул его по плечу. — А теперь пошли, — сказал Примарх, беря Фестуса под одно плечо. — До рассвета надо выбраться. Гаррус подхватил Фестуса с другой стороны. Тело было тяжёлым, безвольным, как мешок с песком, но они вдвоём справились — подняли, потащили, поволокли в темноту, туда, где туннель уходил вперёд. Туннель впереди был тёмен, но теперь в этой темноте не было капельки безумия, дышащей в спину. Просто дорога с парочкой встреченных гадов. # Когда они выбрались наружу, преодолев разбитые хасками завалы, их встретило чистое, открытое поле. Фестус так и не пришёл в себя: голова его безвольно моталась, мандибулы разжались, он висел на них мёртвым грузом, не чувствуя ни тряски, ни холода, ни того счастья — просто быть на поверхности. Ноги Гарруса подкашивались, тело отказывалось подчиняться, каждый шаг давался с хрипом и болью, — постепенно усталость становилась невыносимой. А когда Гаррус поднял голову, чтобы вдохнуть пропахший гарью, но такой живой воздух, — небо вспыхнуло дугой. Пара коконов посыпались в чистое поле, выплёвывая на иссохшую, колючую траву новую порцию тварей. Гаррус опустил Фестуса на землю, вскинул винтовку и открыл огонь, Примарх прижался к его спине со своей винтовкой — другого укрытия здесь не было. Они отбивались, пока волна не схлынула, оставив после себя дымящиеся останки и сизый туман над травой. И снова — бег. Гаррус стрелял, перезаряжал, снова стрелял, хватал Фестуса и тащил, потом ронял — дважды лицом в лужу — и снова стрелял. Хаски валились под ноги — бывшие люди, бывшие протеане, бывшие турианцы. Скоро здесь будет много больше бывших турианцев. К ним присоединятся азари. И кроганы. Может, даже ханары? Как, интересно, будут выглядеть ханары в подобной ипостаси? Все, кого Жнецы успеют сожрать. Он обернулся, оглядел пылающий город и подумал о Солане и отце. Мысль должна была злить. Он пытался ею подогреться, рассвирепеть, чтобы прогнать усталость, прогнать дрожь в мышцах — получилось. Где-то там, глубоко, рдел яростный огонёк. Но снаружи — хуже, ошибок — больше. Они захлёстывали его с головой. Скрежет металла. Очередь слева. Стрёкот справа. Он даже не оборачивался — просто вскидывал ствол туда, где шум, и тянул спуск. Очередь. Ещё очередь. Ещё. Магазин пуст. Перезарядка. Снова очередь. Тело работало само. Где-то глубоко внутри Гаррус просто смотрел кино через собственные глаза.