X Пепел

Прохладный ветер обдувал лицо… Они выбрались к жилой застройке, когда небо на востоке начало окрашиваться в серый, грязный намёк на рассвет. Спальный район одного из десятков городов-спутников, переплавляющихся друг в друга без вразумительной границы — название вылетело из головы напрочь, и Гаррус даже не пытался его вспомнить, хотя целую минуту пялился на указатель, прежде чем пойти дальше. Брели по пустым улицам — Гаррус впереди, Примарх сзади, волоча за собой самодельные носилки, на которых лежал так и не пришедший в себя Фестус; сварганили их наспех из ремней, деталей тактического снаряжения, из всего, что нашлось в подсумках, и теперь Примарх Иерархии тащил за плечами импровизированную волокушу, и лицо его не выражало ничего, кроме тупой решимости: тащить, не останавливаться; брели по пустым улицам — вперёд. Ни хасков. Ни гражданских. Ни звуков стрельбы. Только ветер шелестел по пустым тротуарам, скрипели по покрытию носилки да хрипело собственное дыхание. А ещё — тяжёлое уханье со стороны Сипритина подгоняло в спину. Там, в десятках километров позади, умирала столица. Следов активных боевых действий вокруг не нашлось, даже шлепков биотических коконов на земле — пусто. Видимо, город не имел практического значения, а жители преспокойно добрались до убежищ. Гаррус скользил взглядом по тёмным окнам, по брошенным у подъездов карам и не чувствовал ничего, кроме прохладного ветра. Где это видано, чтобы на Палавене — прохладный ветер?! Он вёл их через кварталы, уже не понимая — куда. Просто шёл. Туда, где небо светлело. Звезда наверняка выведет в место, где можно будет упасть и безопасно поспать. Ноги переставлялись сами, тело двигалось на автомате, а мыслей не было, как и чувств, и ощущений, и даже анализа. Единственной реальностью был этот серый, разгорающийся впереди свет. Только шорох носилок. Только далёкое, неотвязное уханье в спину. Бух. Бух-бух. Как давно они выбрались из туннелей Гаррус не вспомнил бы и под дулом пистолета — мало того, под дулом пистолета он скорее всего попросил бы потянуть уже наконец за спусковой крючок и, пожалуйста, поспать, настолько усталость его довела. Попросил бы, если бы смог ворочать языком, выпихивая из себя слова. Они прошли квартал, когда Гаррус заметил блокпост. Поднятые нестройным частоколом блоки, пара пулемётных гнёзд, глядящих пустыми стволами в никуда. И ни души. Военные бросили позиции, поняв, что держать этот рубеж бессмысленно. Ни та сторона, ни эта — никому этот город не сдался. Город рудимент. — Подождите здесь, — бросил он Примарху. Думал, что бросил, в действительности просто выронил изо рта нечто нечленораздельное, и скользнул вперёд. Примарх и не пикнул в ответ — он просто встал и стоял. В углу, за грудой мешков, Гаррус увидел прикрытые брезентом ящики. Стандартные, армейские, с маркировкой службы снабжения — с чёткими буквами во всю высоту. Кто-то когда-то запасся всерьёз, готовясь к долгой осаде. А потом ушёл, потому что война оказалась не той, к какой готовились. Вода. Он шагнул не думая, не рассуждая о возможных минах или ещё каких засадах, шагнул, повинуясь животной жажде, которая выжигала изнутри непозволительно долго, шагнул в честь своей железобетонной воли, которая не позволила хлебнуть хоть капельку из тех луж в полу-поле полу-болотце, потому что нет ничего хуже отравления в подобных условиях… и тащил бы Примарх двоих, потому что своих бросать — нельзя. И помер бы, дойдя до ручки, прямо так, переставляя ногами. Четыре запечатанных ящика с бутылками по литру. Сухпайки. Медикаменты. Всё, что нужно, чтобы продержаться ещё немного. Он слишком хорошо знал содержимое таких ящиков. Духи. Вода. Калахира. Вода. Господи Иисусе — вода!!! Гаррус схватил бутылку, сорвал крышку, и тут же опрокинул в себя. Вода — самая обычная, с привкусом пластика — хлынула в пересохшее горло, и это было лучше любого нектара, любого эликсира, чем всё, что он когда-либо пил в своей проклятой жизни. Он пил, не отрываясь, захлёбываясь, чувствуя, как влага растекается по организму, возвращая к жизни клетку за клеткой. Опустошил одну. Схватил вторую. И снова пил, пил, пил, пока бутылка не опустела. Третью. Духи. Есть ли хоть что-то лучшее в этом мире? Во вселенной? Во всех чёртовых галактиках сразу?! Только когда самая острая жажда была утолена, он вспомнил о Примархе, о Фестусе, выгреб всё, что мог унести, и потащил к тому месту, где Федориан, опустив носилки, просто стоял и смотрел куда-то в пустоту. Они рухнули прямо там, рядом с блокпостом — Гаррус сполз спиной по шершавому ограждению и замер, чувствуя, как каждая мышца, каждая клетка тела благодарно визжит от возможности наконец-то не двигаться. Мозг отключил все фильтры безопасности — сил не осталось даже на то, чтобы искать укрытие понадёжнее, даже на то, чтобы просто подумать об этом. Если хаски придут сейчас — ну и пусть. Если Жнецы сбросят на них бомбу — туда им троим и дорога. Абсолютно, всеобъемлюще, блаженно плевать. А вода делала своё дело. С каждым глотком мир вокруг обретал чёткость, переставал плыть и двоиться, становясь на место. Мысли вдруг обрели скорость, ясность, почти болезненную остроту. Гаррус посмотрел на хронометр — с момента атаки штаба прошло тридцать три часа; посмотрел на небо — на эти проклятые синие кометы, что всё ещё сыпались с небес, но теперь уже не так густо, не так плотно, и увидел то, чего не замечал раньше. Траектории. Они были направленными. Большая часть коконов уходила туда, где дымился Сипритин, в огонь заводов и оборонных комплексов, пока другие веером расходились по крупным городам на запад и восток. Третьи, совсем редкие, падали где-то в чистом поле, на трассы, на мелкие строения — но это, скорее всего, просто разлёт, брак навигации. Как ты и думал. А когда я так думал? Он вдруг понял, что они могли попить при выходе из-за ограждённой территории кормовых полей, когда ступили из кустов в лабиринты улиц и прошли мимо первого же магазина. Разбить витрину, войти внутрь, и… в голову не пришло ограбить. Стоило бы задуматься, найти некую глубинную истину о себе самом в этом ответе, в котором грабёж оказался несовместим с жаждой, что-то о том, что понятия о чёрном и белом вплавилось в кости, и вынимать — только с мясом… он предпочёл не думать. Только смотреть на траектории и видеть закономерности. Зачем-то он решил сообщить о своём наблюдении Примарху: — Смотрите, — он кивнул в небо. Примарх, грызущий сухарь, неохотно поднял голову. — Они не вслепую кидают. Основная масса — на крупные города. На Сипритин, на Аэллуру, на восточные базы. Где оружие, где оборона. Федориан прищурился, всматриваясь в синее мельтешение. — А по полю, думаешь, просто разлёт? — Похоже на то. Или сбой навигации, или они целят по движущимся целям. Колонны, конвои, группы беженцев. Но основных усилий туда не тратят. Армия. Командование. Промышленность. Как по учебнику. — А я уж было подумал, нас выцеливают. Гаррус покачал головой. Движение далось легче, чем час назад — вода возвращала не только ясность мысли, но и подвижность. — Вряд ли. Теперь уже вряд ли. Они думают континентами, планетами, системами. А мы что… — Гаррус посмотрел на Фестуса, лежащего перед ногами. Спит, зараза. Дрыхнет, гад. Захотелось его встряхнуть и лечь на его место. Пусть теперь он тащит, ублюдок. — Мы теперь не в приоритете, после удара по штабу… — медленно проговорил Гаррус, и добавил: — предположительно. — В убежища, наверное, все рванули, — сказал Примарх, обводя рукой пустые улицы. — Военных нет. Гражданских нет. Бросили всё и ушли под землю, как только началось. — Может быть, — отозвался Гаррус. Ему было всё равно. Правда, всё равно. Главное, здесь нет хасков, стрельбы, нет этой бесконечной, изматывающей беготни. Главное, можно сидеть и просто чувствовать, как вода делает своё дело, возвращая жизнь каждой клетке. Вода! Вспомнив про бутылку в руке, он выплеснул остатки себе на голову. Вода хлынула за ворот, побежала по груди, по спине, смешиваясь с потом, грязью и кровью, что давно запеклась на коже. Хорошо. Духи, как хорошо. Аж жить захотелось. Впервые за последние сутки — захотелось жить. Он опять перевёл взгляд на Фестуса. Безвольный, неподвижный, с разжатыми мандибулами. Живой, но где-то там, глубоко внутри, куда не достучаться. Гаррус посмотрел на бутылку в своей руке. На остатки воды на дне. На лицо Фестуса. И вылил ему прямо в морду. Вода хлестнула по лицу, и Фестус судорожно дёрнулся всем телом, громко вздохнул и распахнул веки. — Ох, ёп-твою-мать… — тут же прохрипел он, и провёл по лицу ладонью, за которой тянулась вторая, пристёгнутая — с силой, не жалея носа, не жалея ссадин, не жалея ничего, — и уставился на Гарруса мутными, медленно фокусирующимися глазами. Оглянулся по сторонам. Небо. Ветер. Далёкие, приглушённые расстоянием взрывы. Мир. Настоящий, живой, открытый мир. — Я… — начал он, пытаясь сесть, и лицо исказилось гримасой боли. — Есть будешь? — перебил Гаррус, протягивая паёк. — Не… — Фестус мотнул головой и тут же пожалел об этом — повело, глаза на секунду закатились. — Не тратьте. Меня вывернет, — он предпринял новую попытку сесть, примириться с болью и гравитацией, но тело не слушалось — рухнул обратно, только голова мотнулась по бетону. — Потом. Я потом. Примарх уже вскрывал второй паёк зубами и ел медленно, через силу, словно каждое движение челюстей причиняло боль. Гаррус последовал его примеру — заставил себя проглотить несколько кусков этой безвкусной массы. Организм требовал, желудок конвульсивно сжимался, но сама мысль о еде упорно вызывали отторжение. Поэтому думать Гаррус предпочитал о другом. Например, о траекториях и удивительно прохладном для Палавена ветре, обдувающем лицо… Хруст сухого пайка и далёкие взрывы. Фестус лежал у их ног и смотрел в сереющее небо, по которому прочерчивали следы синие кометы, уходя куда-то вдаль, к горизонту. Позади, в чёрных клубах дыма и багровых сполохах пожаров, утопал Сипритин, а здесь, на окраине, куда уходила пустая, безжизненная трасса, было удивительно, почти неестественно спокойно. Мозг начал медленно, с ощутимой напругой возвращаться к работе. Городок, в котором они распластались возле ограждения, лежал на возвышенности — отсюда, с окраины, Сипритин был виден как на ладони, если, конечно, эту ладонь закоптить в дыму и залить багровым заревом пожаров. Там полыхал основной аэродром, до которого вчера не удалось добраться. Но восточнее, на самой окраине города, там, где жилые кварталы переходили в промзону, а промзона — в лётное поле, ещё теплилась надежда. Малая взлётная площадка, резервная, почти не используемая в мирное время — туда сажали только лёгкие челноки да патрульные катера, когда основная полоса была занята. Сейчас, вглядываясь в багровую мглу, Гаррус не мог разобрать, цела ли она. Дым стелился низко, закрывая обзор, но вспышек оттуда не доносилось, и это могло значить всё что угодно: от полного везения до её противоположности. А в пятидесяти километрах к северу, куда уходила пустая трасса, лежал старый грузовой аэродром. Гаррус глядел то на восток, то на север, приближал визором, прикидывал расстояние, время, риски. Цифры в голове складывались неохотно, но всё-таки складывались. — Если пойдём на север, к грузовому, — он кивнул в сторону, где за сопкой прятались просторы, — потратим день. Не меньше. Можем, конечно, попытаться найти аэрокар по дороге… — Гаррус не договорил. Он вспомнил странные юркие корабли, после появления которых аэродром взлетел на воздух. Прицельно. Ни капли схожести с хаотичным кометным безумием над головой. Он добавил: — я бы сейчас не рискнул взлетать. Слишком приметно. Примарх молчал, вглядываясь в багровое зарево на востоке. — А если к восточному? — спросил он наконец. — Он ближе. Километров десять, не больше. Если он уцелел, мы будем там через пару часов. Гаррус покачал головой. — Слишком большое «если», Примарх. Примарх молчал. Смотрел на багровое зарево, на дым, поднимающийся такой плотной стеной, что закрывал небо, на вспышки взрывов, не стихающих ни на минуту, — и молчал. Потом, не оборачиваясь, проговорил: — Чем скорее я смогу командовать, тем лучше. Хотя… может, уже назначили нового Примарха. Правильно сделали, если так. Не ждать же, пока старик объявится. — Не думаю, что успели, — сказал Гаррус. — В этом хаосе не только мы. Им сейчас не до процесса. Выжить бы. — Наверно. — Значит, надо торопиться. — Надо, — Примарх обернулся на восточный аэродром. Так близко. Невероятно. Пара часов… — Ладно. Тогда вопрос решён, — Федориан отхлебнул воды, уставился на север и кивнул. — Давай поспим час. И двинемся на грузовой. — Хорошо. Примарх просто откинулся прямо на холодное, шершавое покрытие в тени блокпоста, закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон. Гаррус остался сидеть, прислонившись спиной к стене. Он ужасно хотел спать. Мечтал об этом, как о последнем спасении, но проклятое тело, что тащило их эти сутки, часы, все километры и перестрелки, — тело была мелкая, противная, неостановимая дрожь, которая начиналась где-то в пояснице и расходилась по всему организму, заставляя мышцы вибрировать, как перетянутые струны. Они не желали расслабляться. Никак. Гаррус перевёл взгляд на Федориана — спал, как убитый. Даже дыхания не было слышно. Перевёл взгляд на Фестуса. Тот лежал на спине, смотрел в небо и медленно, ритмично моргал, будто считал что-то про себя. — У тебя сотрясение, — сказал Гаррус. Фестус скосил на него глаза — движение вышло медленным, осторожным. — У Федориана тяжёлая рука, — отозвался он. Слова выходили смазанными, язык ворочался во рту с трудом, будто распух и не помещался в челюстях, но он со старанием цедил каждое слово. — Скучаю по штабу… а тебе, наверно, сплошное удовольствие — вернуться в норму? Да? Когда всё вокруг взрывается. Стреляет. Пуф. Пах, — он слабо шевельнул пальцами, изображая взрывы. — Твоя стихия, Гаррус. Твоя родная стихия. — В некотором смысле, — Гаррус расстегнул стяжки на его запястьях и протянул бутылку с водой. Фестус посмотрел на неё так, будто явилось божество. Явилось, и поцеловало в лоб. Руки, потянувшиеся к бутылке, дрожали крупной дрожью — пальцы сомкнулись на пластике с трудом, едва не выронив драгоценную влагу. Он припал к горлышку с жадностью, и пил долго, захлёбываясь, проливая. Всё неважно. Главное — пить. Пить, пока есть возможность. Потом его вырвало. Коротко, желчью и водой. Фестус согнулся пополам, упираясь ладонями в дорожное покрытие; его трясло — тело ходило ходуном в такт рвотным спазмам. Гаррус равнодушно смотрел на всё и не вмешивался. Знал, каково это, когда организм, доведённый до предела, сначала отвергает помощь, прежде чем принять её. Фестус вытер рот тыльной стороной ладони, сплюнул горькую слюну и снова припал к бутылке. Во второй раз пошло лучше. Полегчало. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому сигналу своего организма, к каждому толчку боли в затылке, Фестус сел. Посидел так, привыкая к гравитации, потом поднялся шатаясь и хватаясь за стену, и рухнул рядом с Гаррусом, коснувшись плечом его плеча. — Как же хорошо было в моём кабинете… — мечтательно протянул Фестус. — Сидишь себе в кресле. Обязательно с умным видом, потому что если без умного — не солидно. А оно само собой как-то умным становится, когда в кресле сидишь… Тебе приносят напитки… люблю чётные дни недели. Тогда на раздаче не парень с мерзким взглядом, он вечно норовит подсунуть остывшую бурду, будто я не замечу, будто у меня вкусовые рецепторы атрофировались за годы службы, — а девчонка. С такой талией, Духи… — он прикрыл глаза и втянул воздух, будто видел её прямо сейчас, перед собой. Будто вдыхал её животворящий запах, а не гарь. — Я бы сейчас её так… Гаррус… я бы так! Прямиком на столе. Чтобы все отчёты разлетелись, чтобы планшеты по полу, чтобы она поняла, что не зря стреляет в меня глазами в эти свои чётные дни… — Сотрясение. Тебя тошнит, Фестус, — напомнил Гаррус. — Не лучшее состояние для подобных… приключений. Боюсь, твой план провалится на первой же попытке обняться, когда тебя вывернет прямо на неё. — Вот заодно и узнала бы, почему друг называет меня «аварийным сливом», — усмехнулся Фестус, и добавил с нарочитой важностью: — Имидж, Гаррус. Надо работать над имиджем. Запоминаются только яркие поступки. Гаррусу понравилась формулировка. Он улыбнулся. А Фестус помолчал, глядя в небо, и добавил без тени веселья: — Извини меня. За то, что там. В туннеле. — Всё нормально, — Гаррус пожал плечом, к которому прижимался Фестус. — Бывает. — Сказать честно? Гаррус кивнул. — Ещё там, у Ксаруса. В квартире. — Фестус тщательно подбирал слова, из-за чего речь показалась до непривычного замедленной. — Помнишь? Я стоял за твоей спиной, когда мы увидели эту хреновину. И… такая пронзительная, такая ужасная мысль меня одолела. Что ты не выстрелишь в артефакт. Что ты сейчас обернёшься и убьёшь меня. Просто выстрелишь в лицо, и всё. Понимаешь? И мне казалось, что я должен успеть первым. Уже тогда. Уже тогда, Гаррус. Он перевёл дыхание. — Та мысль не давала мне покоя все эти недели. Пока мы готовились, пока ждали, сидели в штабе и пили этот дурацкий антч — всё это время мысль была со мной. Что ты обернёшься и убьёшь меня. И я каждый раз, когда ты вставал у меня за спиной, думал: а вдруг сейчас? Вдруг именно сейчас? Ты обернёшься и убьёшь меня. — Понимаю, — Гаррус помолчал, глядя на собственные пальцы. — У меня тоже было… что-то подобное. Где-то там. Глубоко. Может, они хотели настроить нас друг против друга? Просто посеять семя, а дальше пускай прорастёт само. — Устал, — выдохнул Фестус в ответ. — Думать об этом устал. Анализировать устал. Искать логику устал. Хочу в кабинет… — он посмотрел в сторону полыхающего Сипритина. — Не будет теперь никаких кабинетов, да? — Да, Фестус. Думаю, всё. И ещё я думаю, что Матэо мёртв. — Я тоже. — Жаль. — Очень. — Фестус помолчал. — Хороший был парень. Я ему протежировал, знаешь? Когда он в штаб пришёл, я сразу понял: будет толк. Если не сопьётся, не сломается, не уйдёт в коммерцию. И не ошибся. Толк был. А теперь… — Теперь ничего. — Да… Они помолчали. Где-то далеко, у горизонта, ухнуло. — Хорошо, что мы не убили друг друга, Фестус, — сказал Гаррус тихо. — Хорошо. — Фестус криво усмехнулся. — Хотя я явно был ближе к этому. Идиот. — Я еле сдержался, — признался Гаррус. — Когда ты снова навёл пистолет, я уже не думал. Тело само. Если бы Примарх не успел… — Правда? — Правда. — Фух. — Фестус выдохнул. — Какое счастье. Значит, я не один идиот. — Но всё ещё глупее меня, — усмехнулся Гаррус. — Согласен. — Фестус кивнул и тут же поморщился от боли в затылке, зашипел сквозь зубы. — На это мне и сотрясения хватает, чтобы понять. Глупее. Определённо глупее. И вообще, с такой головой я теперь надолго глупее всех. Примарх мне, кажется, не только сотрясение подарил, но и пару лишних лет старческого слабоумия в нагрузку. Пойдём через застройку? — кивнул он на север. — Посмотрим. # Час за часом, километр за километром они брели сквозь тихий лес, что встретил их неестественной, вымороженной тишиной, будто всё живое разбежалось, попряталось, затаилось в норах и дуплах в ожидании завершения этого громкого, вонючего кошмара. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за броню, пока ноги вязли в густой, колючей траве, перемешанной с грязью, и каждый шаг утопал в почве, и ноги приходилось выдирать из сладко чавкающей земли. Потом — рельсы. Десяток путей, уходящих в обе стороны, рельсы, тускло поблёскивающие в прорывающемся сквозь тучи свете, шпалы. Они перешагивали через них, перелезали, переползали — и снова шли, туда, где начинались поля, а за полями — полуболота, где вода стояла в низинах, и под ногами хлюпала вязкая жижа, в которую ноги уходили по щиколотку, по колено, а под конец даже по бедро и каждый раз, выдирая ногу из этого месива, Гаррус думал: ещё немного, и он просто рухнет, и останется здесь навсегда, и болото сомкнётся над ним, и никто их не найдёт. И когда лес кончился, когда болота остались позади, когда под ногами снова зашуршал асфальт и они вступили в следующий город, с неба повалились коконы. И весь путь вперёд они, как прокажённые, несли за собой войну. Они входили в населённый пункт — и через час там начиналась стрельба. Проходили через город — и вскоре над ним разрастался столб дыма. Будто сама смерть цеплялась за их спины, будто они несли её в себе, и она, зараза, отрывала куски от всего живого, мимо чего они проходили, заливая весь свет синими звёздами. — Гаррус, — Фестус догнал его, тяжело дыша, хватаясь за бок. — Они нас преследуют? Эти твари… они идут за нами? Каждый раз, когда мы останавливаемся, через час начинается… — Они не за нами идут, — бросил Гаррус в ответ. — Они просто… расширяют зону ударов. Вынесли основное, и теперь растекаются дальше. — То есть нам просто не повезло оказаться на пути. — Нам повезло, — поправил Гаррус. — Мы ещё живы. Фестус хмыкнул. По пути к ним прибивались гражданские: сначала молчаливые тени робко выныривали из подворотен; потом внезапно повалили семьями — отец с винтовкой наперевес и дочерью, женщина, прижимающая к груди младенца, старик, волокущий за собой какое-то барахло. А к закату это был уже поток. Они вытекали из подвалов, из разбитых подъездов, из-под обломков, из щелей. И встраивались в их колонну. Как будто Гаррус знал, куда ведёт, будто имел в рукаве надежду с ключ-картой от стелс-корабля, припрятанного в следующем кусте. Он перестал оборачиваться. Лица слились в одно усталое, испуганное лицо. Стрельба, которая утром была где-то далеко, плавно обступала со всех сторон, множилась, наслаивалась, превращалась в сплошной гул. Вспышки стали взрывать мир с разных сторон одновременно — слева, справа, спереди, сзади, сверху, и Гаррус перестал их считать. Перестал реагировать. Перестал дёргаться на каждый разрыв. Только ноги несли вперёд, только рука сжимала винтовку, только глаза механически выхватывали из мельтешения следующий угол, следующий проём, следующее укрытие, за которым можно перевести дух хоть на секунду. Где-то на подступах к очередному разбитому перекрёстку, когда колонна, растянувшись на добрую сотню метров, выползала из жилых кварталов, Гаррус краем глаза заметил движение — то самое, военное, когда каждая единица двигается слаженно, даже если их осталось всего ничего. Обернулся — и увидел семерых в броне. Они вынырнули из-за здания, вскинули было стволы — и замерли, потому что увидели Примарха. И пошли следом. Перебегая от одного полуразрушенного здания к другому, Гаррус двигался первым — короткий рывок, пригнувшись, вжимая голову в плечи. Рядом, метрах в трёх справа, бежал тот мужик с дочерью — девочка, лет десяти, держалась за его пояс и послушно неслась следом. За спиной, тяжело дыша, топал Примарх. Фестус прикрывал тыл, то и дело оглядываясь на всё, что оставалось позади. Так и перебегали. От дома к дому. От укрытия к укрытию. Час. Два. Десять метров. Пять. Три. Укрытие — остатки стены, за которой когда-то был магазин. Ещё рывок и новая перебежка. Слева — оранжевая вспышка, вырвавшая кусок стены. Спереди — чёрный фонтан земли и асфальта, взметнувшийся в двадцати метрах и осыпавший их комьями грязи. Щиты взвыли, замигали красным и погасли — Гаррус не успел даже пригнуться. Что-то ударило в левое бедро с такой силой, что ногу резко выбило назад, и Гаррус рухнул лицом вниз, не успев выставить руки, не успев сгруппироваться, не успев ничего. Лицо встретилось с асфальтом, из носа хлынула кровь. Гаррус моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но перед глазами всё упорно расползалось; в ушах звенело, мир вмиг стал ещё нереальнее. Левое бедро зудело, словно в мясо впился рой разъярённых насекомых и теперь копошился внутри, прогрызая ходы к кости. Гаррус перекатился на бок, потом на спину, заставляя себя двигаться, не отключаться, и нащупал пальцами ногу. Из бедра, ровно посередине между коленом и пахом торчал кривой, рваный кусок металла сантиметров десять длиной, ещё горячий, будто только что вылетел из печи. Кровь уже пропитывала комбинезон под бронёй, растекалась теплом по ноге, затекала в ботинок. — Гаррус! — Фестус вынырнул из дыма, рухнул рядом на колени, даже не проверяя, нет ли опасности сверху. Бестолочь. — Что?! Нога?! Говори! Гаррус хотел ответить, что всё в порядке, что ерунда, бывало и хуже, — но вместо слов из горла вырвался хрип, и он, поперхнувшись собственной кровью, закашлялся, выплёвывая сгустки на асфальт. Хорошо не в твою каменную башку, Гаррус… — мелькнула в голове Шепард, и он почти услышал её интонацию. Фестус уже сканировал омни-инструментом, щурясь от вспышек, что рвались где-то совсем рядом. — Не артерия! — выдохнул Фестус, уже торопливо доставая из аптечки панацелин. — Щас, щас, погоди… ты чего не сказал, что у тебя панацелин кончился, придурок?! — Там мужик, — прохрипел Гаррус, мотнув головой в сторону, и движение отдалось болью во всём теле, от челюсти до пальцев ног. Он не заметил, как Фестус сдёрнул перчатку с его руки, почувствовал лишь лёгкое жжение, когда в кисть вошла игла инъектора. — С дочкой… они были рядом… — Жив твой мужик, — отрезал Фестус, даже не оборачиваясь. — Я его видел, он за угол заскочил. Ты как сам? Можешь встать? Давай, Гаррус, вставай, нам нельзя здесь оставаться! Из дыма, разрываемого сполохами выстрелов, вынырнул тот самый отец. Посмотрел, оценил ситуацию и шагнул к ним. — Давай. Фестус схватил Гарруса под правую руку, мужик — под левую. Вдвоём они рванули его вверх и нога взорвалась болью — панацелин ещё не успел разойтись по венам, не успел добраться до нервных окончаний, чтобы погасить пожар. Каждый шаг, каждый перенос веса отдавался в бедре раскалённым прутом, который кто-то невидимый снова и снова проталкивал сквозь мышцы, сквозь кожу и кость. — Бежим! — рявкнул мужик, и они побежали. Вернее, побежали они — Фестус и этот незнакомый мужик, а Гаррус просто повис на их плечах мёртвым грузом, и смотрел, как под ногами мелькает асфальт, а мир вокруг превращается в одно сплошное мельтешение огня и тьмы. Позади снова ухнуло, напор ветра толкнул вперёд. Они затащили его в подъезд полуразрушенной многоэтажки — Фестус и тот мужик с винтовкой, волоком, через ступени, через битое стекло. Гаррус не чувствовал ног, не чувствовал рук, только боль разливалась от бедра во все стороны, забиралась в лёгкие, в сердце, в самую душу. — Сюда! — крикнул кто-то. — Закрепиться здесь! Его положили на пол и Гаррус задрал голову, пытаясь понять, где он и что происходит, но перед глазами всё нещадно плыло. Стрельба. Она заполнила собой всё пространство, залила улицу, ворвалась в разбитые окна, заметалась по комнатам, множась эхом, усиливаясь, превращаясь в сплошной гул, от которого закладывало уши. Свои палили отовсюду — из окон, с лестничных пролётов, из-за опрокинутой мебели, из каждого мало-мальски пригодного укрытия. А снизу, с улицы, из подворотен, из разбитых подъездов, лезли они. Хаски. Их было кошмарно, немыслимо много. Они пёрли плотной массой, не обращая внимания на потери, переступая через тела, обломки, через всё, что попадалось на пути. Бывшие люди, бывшие турианцы… А потом появились новые. Гаррус не сразу понял, что это. Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, он увидел, как в темноте оконного проёма показалась огромная, жирная туша. Несоразмерно большая по сравнению со всей гадостью, что лезла раньше… она двигалась тяжело, неостановимо, сокрушая грудью всё, что попадалось на пути, без труда двигала телом остатки машин, обломки стен, тела. И только когда тварь шагнула в полосу света, выхваченного пламенем пожара, Гаррус понял. Кроган. Ведь кроган? Похож на крогана. И… На турианца? Одновременно. Такое возможно? Огромная грудная клетка, обвитая металлическими конструкциями; непропорциональная голова с горящими пустыми глазницами, и явно чёртов гребень. Руки, похожие на два гидравлических молота, способные проломить стену одним ударом. — КРОГАН! — заорал кто-то слева. — Твою мать, это кроган! — Разве?! — спросил кто-то справа. Очереди хлестанули по туше. Тварь мотнула башкой, потеряла кусок плоти, но продолжала идти. И только когда в дело вступили тяжёлые стволы сразу из трёх пулемётов, она зашаталась, рухнула на колени и замерла, дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Но на её место уже лезли новые. А Гаррус лежал на полу и трясся. Потому что внезапно, ни с того ни с сего, ему стало адски холодно. Холод шёл от бедра, из которого неровными краями торчал осколок. Автоматика брони сработала штатно — стянула края раны, остановила кровь, но не могла ничего сделать с этим куском рваного металла, который засел между мышцами и костью. Кто-то ухватил его под руки и оттащил в угол, над лицом внезапно склонились двое: один, с нашивками медика, уже расстёгивал его поножи, второй — молодой парень с трясущимися руками — направил фонарь прямо в рану, заливая светом месиво. — Так, глубоко, — буднично, почти скучающе заметил медик, будто он не в подъезде полуразрушенной многоэтажки под аккомпанемент близких разрывов, а в учебном классе на муляже. — Вижу осколок. Засел прилично. — Хочешь вытащить? Может, не надо? — спросил второй, не отводя луча. — Смотри, как колбасит. Уже шок. Панацелин не справляется. — Так что делать-то? — Давай попробуем. — Медик уже возился с чем-то из подсумка. Гаррус не видел. Гаррус смотрел в потолок, сдавливая челюсти, чтобы они не сводили его с ума дрожью и наблюдал удивительно пёстрые отсветы на панелях. Рыжий, синий, зелёный, белый. Красиво… — Я вытащу, ты сразу давишь вглубь. Понял? Не сверху, а вглубь, как можно глубже. Затампонируем, должно схватиться. Если нет — будем мотать поверх, пока не остановится. Только давай не паникуй. — А если артерию? — Мы об этом узнаем через секунду после того, как я дёрну. И тогда ты будешь не свечку держать, а жгут накладывать выше. У паха, понял? На самый верх. И не паникуй. Готов? — Нет. — Похвальная честность. Три. Два… — Уверен? — выдохнул парень с фонарём. — Уверен, что с этим осколком он сдохнет. Три, два, один. Рывок получился не сильный, даже какой-то будничный. В глазах потемнело, по ноге расползлось тепло, и сразу давление. — О, неплохо. Ещё бы пара сантиметров, остался бы тут навсегда. Слышишь? Полежи пока. Кровь остановим, дальше сам. Гаррус хотел ответить, или, на худой конец, хотя бы кивнуть, но сознание снова поплыло, проваливаясь в чёрную плёнку. Блаженное, восхитительное ничего. А когда очнулся — увидел свою ногу. Опять в броне. Опять нога как нога, если не считать аккуратной дырки в элементе защиты. Ничего не помнил. Только невыносимый, высасывающий холод, который, казалось, забрался в самую душу и теперь не отпустит никогда. Будто в его жизни никогда больше не будет мига без холода. Заметив секунду, когда приоритеты вмиг сменились, перевернулись, встали с ног на голову, Гаррус открыл глаза, пытаясь найти Фестуса. Никакой Примарх. Никакой долг. Никакая Иерархия. Только одно: выбраться с Палавена. Живым. Любой ценой. Всё остальное — пускай провалится в бездну. — Фестус, — позвал он хрипло. Фестус палил из окна, стоя коленом в битом стекле, и плечо его ходило ходуном в такт отдаче. Он не слышал. — Фестус! Тот обернулся. Лицо перекошено, глаза бешеные. — Чего?! — рявкнул он. — Всё. — Гаррус сглотнул, собирая силы. — На этом всё. — Что всё?! — Фестус оторвался от окна, приблизился, рухнул рядом на колени, вглядываясь в его лицо. — Ты чего?! Не такая же рана, чтобы прощаться, мудила! Слышишь? Не такая! Медик сказал, осколок вытащили, кровь остановили, ты жить будешь! — Нет. — Гаррус слабо, почти незаметно мотнул головой. — Теперь ты ведёшь Примарха. Я всё. Фестус замер. Потом криво, нервно усмехнулся. — Смешная шутка. — Это не шутка. Фестус на короткое мгновение стал старым-добрым Фестусом-штабным-генералом, отменным аналитиком, и смерил его взглядом со всей серьёзностью: оценил состояние. взвесил. — Ладно. — Он кивнул. — Понял. Принято. Отдыхай. Я прикрою. И вернулся к окну. Гаррус откинул голову на пол. Стрельба всё гремела, хаски всё лезли, всё — за пеленой, которая отделяла его от реальности. А рядом, в двух шагах от него, в этой бесконечной мясорубке, стояла девчушка лет десяти. Она стояла поодаль у разбитого окна и смотрела в небо. Её огромные, немигающие глаза отражали огонь пожаров, вспышки выстрелов, синие трассеры, прошивающие ночь. Где-то там, над крышами, появилась турианская вертушка, пролетела над площадью, ушла вперёд и развернулась на очередной круг, заливая улицу огнём, и свет от разрывов ложился на лицо девочки пульсирующими бликами. Потом в её руки влетела винтовка — отец протянул. И эта девчушка виртуозно, как заправский солдат, перезарядила её, выбивая старый термозаряд, вставляя новый, передёргивая затвор, и протянула оружие отцу. Тот принял, даже не глядя, продолжая стрелять куда-то в темноту, в мельтешение теней, периодически придерживая дочь за плечо, будто просто проверяя, на месте ли она. И девчонка вновь уставилась на мир за окном, на новые разноцветные вспышки под треск пулемётов. Гаррус поймал себя на том, что пялится на неё, позабыв и про ногу, и про невыносимый холод, про то, что надо собраться с силами и идти дальше. Смотрит на этого ребёнка, который остановился посреди ада, чтобы поглядеть на салют. В тревожном импульсе, пришедшем откуда-то из-под грудных пластин, из самой глубины нутра, где теплилось что-то важное, он бегло коснулся кисти. Там, под наручами, фенечка упорно жгла кожу. Девочка перехватила его взгляд. Повернула голову, встретилась с ним глазами — и улыбнулась. Светло. Так, будто вокруг не руины, не огонь, не падение пятнадцати тысяч лет истории, не конец всего, во что они верили. Будто просто ночь, просто салют, просто красиво. Гаррус улыбнулся в ответ. Заляпанный кровью с головы до ног — своей, чужой, где чья уже не разобрать, — он улыбнулся этому ребёнку. И в голове, сквозь боль, сквозь холод и усталость, сквозь грохот разрывов, пульсировало одно, простое и самое важное: Шепард, пожалуйста, будь жива. Шепард, пожалуйста. Шепард. # Ночь они шли под началом Фестуса. Гаррус плохо помнил переход — сознание то выключалось, то включалось, оставляя в памяти рваные кадры, не складывающиеся в связную картину. Вот он наступает на что-то, и нога подкашивается, а чьи-то руки подхватывают его, не давая рухнуть. Вот кто-то смачно саданул по роже, а стоило открыть глаза — протянул воду и приказал пить. Вот он смотрит в небо, где синие кометы всё ещё сыплются, а пространство сереет новым рассветом, и думает: где тот, кто дал по роже? Надо его убить. Вот он слышит резкий, командный тон Фестуса, какой Гаррус почти не помнил с учебных времён и полевых тренировок: — Раненых в середину, прикрываете фланги, не растягиваться! Ты, — это уже кому-то из прибившихся военных, — возьми троих и прочеши правый фланг, не хватало нам засады! Живо! Где-то в глубине разума Гаррус невольно отмечал, что выбрал бы это же направление, проверял бы те же углы, те же, то же… И все послушно шли, куда он указывал, потому что в его срывающемся от усталости голосе звучало то, что сейчас было важнее всего: уверенность. Уверенность. Фестус всегда всё делал уверенно, за что бы ни взялся, всегда — с самозабвенным упрямством. Даже полную глупость. Впрочем… как и Шепард. Гаррус так не умел. Гаррус всегда и во всём сомневался, особенно в себе. Как за ним вообще когда-то кто-то пошёл? Потому что тогда ты перестал думать, — подсказал голос. Точно. — Держись, Вакариан, — бросил Фестус, обернувшись на короткий миг. — Ещё немного. Вот оно. Ещё немного — до чего?! Ещё немного — и куда?! Однако он сказал то, в чём по определению не мог быть уверен, а в груди уже отпустило. Фестус вдруг добавил с интонацией, от которой Гаррус на миг забыл про боль: — А то знаешь, сколько бумажной работы мне светит, если Примарха потеряем под моим командованием? Я эти отчёты до пенсии писать буду. А пенсии у меня теперь, сам понимаешь, не предвидится. Лучше уж тебе такую честь передам. Гаррус хрипло усмехнулся и прошептал: — Пошёл ты. — Вот когда выберемся — обязательно, — отозвался Фестус и снова отвернулся к темноте, всматриваясь в трассу впереди. — А пока — терпи, балбес. Терпи, родимый. Это твой звёздный час — плестись за штабной крысой и делать вид, что ты в сознании. К следующему утру ветер сменился — потянуло с юга, от сопок Сипритина, и дым, который ещё вчера уходил куда-то в сторону, ударил по ним плотным куполом. Стало физически горячо от чёрного, жирного воздуха; стало почти до невозможности тяжело дышать. Потемнело. Казалось, ещё десяток градусов — и дышать станет просто нечем, а лёгкие спекутся, превратятся в два уголька, и всё, конец. Чёртов шлем с его фильтрами и системой охлаждения сейчас бы очень пригодился. Валялся теперь где-то в штабе. Может, в диспетчерской. Может, под обломками, придавленный бетонной плитой. Бесполезная теперь деталь. Аэродром встретил их оцеплением. Свежая, блестящая колючка, будто её только вчера натянули, будто кому-то было дело до того, хорошо ли выглядит ограда. Бетонные, наспех расставленные блоки с пулевыми отметинами на свежей краске. Пара бронемашин на въезде и десяток молодых, перепуганных солдат, которые вскинули оружие, едва завидев толпу. — Стоять! — заорал молодой лейтенант. — Никого не пускать! Военный объект! — Это Палавен, тут куда ни плюнь военный объект! — заметил кто-то из-за спины. Не надо шутить, — упрямо подумал Гаррус, глядя на ствол винтовки в руках парня, что ходил ходуном. Такой пальнёт от страха, даже не глядя. Фестус шагнул вперёд, демонстративно поднимая пустые руки, показывая, что они безоружны — ну, почти. Винтовка за спиной не в счёт, пистолет на бедре не в счёт, гранаты в подсумке не в счёт, как и десятки подобранных по пути вояк. Сейчас важно другое: не спугнуть, не заставить этого перепуганного мальчишку нажать на спуск. — Нам нужен челнок, — произнёс Фестус уверенно-спокойно. — Срочно. С нами Примарх Федориан. — Я сказал — никого! — лейтенант словно вовсе его не расслышал, продолжая трясти стволом так, что, казалось, ещё немного — и выронит его от страха. — У нас приказ! Только для высшего командования! Пропуска! Коды доступа! Никаких посторонних, никаких… Молодёжь. Лет семнадцать бедолаге, не больше. Нёс, бедолага, какую-то околесицу, упорно цепляясь за устав. Так бы и нёс, если бы откуда-то из середины паломничества, из сосредоточия их толпы, где он брёл последний десяток часов, не вышел Примарх и не встал так, чтобы свет от прожекторов по периметру упал прямо на лицо, и посмотрел на лейтенанта в упор. — Давай. Открывай. Лейтенант замер. Глаза поползли на лоб, ствол дрогнул и опустился. — При-примарх Федориан? Я думал, вы… там… в штабе… я слышал… все говорили… — Я здесь, — отрезал Федориан. — Мне нужно на Менае. Немедленно. Лейтенант замялся. Бросил взгляд за спину, на ангары, на взлётную площадку. — Примарх… — начал он, — сейчас взлетать — самоубийство. Небо забито, ПВО не работает, они сбивают всё, что движется… Мы уже два челнока потеряли… — Я сказал — на Менае. Меня и моих парней. Это не обсуждается. Лейтенант сглотнул, кивнул и махнул рукой своим: — Пропустить! Только военных! Живо! Солдаты расступились. Ворота разъехались в стороны на узкую щель. Они прошли внутрь. Вернее, прохромали — Гаррус висел на Фестусе, и каждый шаг отдавался в бедре глухой болью, от которой темнело в глазах. Остановились у ближайшего челнока, у кабины. Гаррус обернулся. За оцеплением замерли все, кто прошёл за ними километры. Женщина с младенцем на руках. Старик, прижимающий к себе какое-то барахло. Семья с тремя детьми. Группа молодых парней. И та девочка с отцом — он всё ещё сжимал винтовку, пока она так же стояла рядом, держась за его пояс. Все они смотрели на ангары, пока Гаррус смотрел на них. Под грудными пластинами шевельнулась безнадёжность — такая же, с которой когда-то он глядел на улетающий корабль Селиона. Он ничего не мог для них сделать. Ничего. Приказ — только высшее командование. Только те, кто нужен этому миру, чтобы продолжать войну. Ничего ведь? А почему ничего, Гаррус? — шепнул голос. С каких это пор ты стал выполнять приказы, которые не имеют смысла? Гаррус обернулся к Фестусу. Проследил за его взглядом — тот тоже глядел на толпу, которая замерла у забора, понятия не имея, куда теперь приткнуться. Фестус перевёл взгляд на Гарруса. Встретился с ним глазами. — Можно что-то сделать, верно? — тихо спросил Фестус, кивнув в сторону охраны. — Их приказы. Наши приказы. Гаррус выдохнул: — Верно. Всех не вывезти. Но тут можно укрыться, — он кивнул на ангары. — Там… — хотел сказать, что можно переждать, подкрепиться и рвануть дальше на север, ближайшее убежище в сотне километров отсюда. Здесь можно будет взять транспортник, можно будет... и внезапно понял, что ему абсолютно лень говорить, до физической невозможности. — Ты понял. Фестус понял. И кивнул. — Я тоже так думаю. Он опустил руку Гарруса, придерживая, чтобы тот не упал, прислонил его к борту челнока. — Постой тут. И пошёл обратно. Хромая, устало, но шёл не оборачиваясь и как всегда не сомневаясь. Гаррус смотрел ему в спину. Смотрел, как Фестус подходит к лейтенанту, как останавливается в шаге от него, как начинает говорить — сначала спокойно, убедительно, потом всё громче, всё эмоциональнее. Слова долетали обрывками, ветер относил их в сторону, смешивая с дымом и гарью. — …да какой приказ, ты мне объясни?! Какой, мать твою, приказ?! Я — твоё командование, понимаешь?! Включай мозги!.. …ты хоть знаешь, сколько я этих бумажек переподписал?! Лейтенант что-то отвечал, тыча пальцем в КПК — видимо, тот самый священный приказ, за который он цеплялся, как за последнюю соломинку. На мгновение Гаррус перевёл взгляд к горизонту. С высоты сопки видно — Сипритин лежал там, впереди, полосой мглы и башен, с трудом наблюдаемый в разрывах тяжёлого дыма. — Лейтенант-дрожащий-палец, блять! — громыхнул Фестус, и Гаррус вернул взгляд к нему. — Чего ты мне рассказываешь про приказ?! У вас там, — он ткнул пальцем в сторону ангаров, в сторону подземных укрытий, — подвал на два года забит! Два года! Припасы, медикаменты, вода, еда! Два года, ты понимаешь?! Лейтенант попятился. Солдаты за его спиной переглядывались, стволы их дрогнули, опустились — никто уже не целился, никто не знал, что делать. — Хватит тыкать в меня! — Фестус шагнул вперёд, и лейтенант отступил ещё на шаг. — Я эти накладные подписывал! Я! Своей рукой! Два года резерва для этого аэродрома — моя подпись стоит! И сейчас ты будешь мне рассказывать про приказ, который запрещает пускать гражданских в убежище, когда город горит?! Какой тебе идентификационный номер? Ох, сейчас надиктую, а потом как морду тебе подправлю!.. Гаррус смотрел и вдруг понял: нужен Примарх. Одно слово Федориана — и лейтенант заткнётся, и ворота откроются, и этих гражданских запустят хотя бы в ангар, под защиту. Чтобы пожить ещё немного. Он отлепился от борта челнока. Нога отозвалась резкой болью, повело в сторону. Гаррус поймал равновесие, вцепившись в поручень. Шаг. Ещё один. Тело слушалось через раз, нога подкашивалась, и как он вообще держался на ногах — большая загадка для него самого. Шепард сказала бы… что-нибудь… Что-нибудь… Ничего не пришло в голову. Он упорно шёл. К Примарху. Который стоял в паре метров от другого челнока, о чём-то говоря с пилотом. Шаг. Шаг. И небо разорвалось низким, утробным рёвом, от которого завибрировали зубы, а внутренности перемешались и скомкались в узел. Звук прокатился над аэродромом, вдавливая всех в бетон одной лишь вибрацией. Он был всепроникающим, он заполнял собой каждую клетку, каждую пору, каждую мысль, он напрочь вытеснял всё остальное. Все, кто был на площадке — солдаты, гражданские, раненые, те, кто ещё секунду назад спорил и ругался, — замерли, задрав головы к небу. Кто-то закричал. Толпа за оцеплением сначала просто качнулась, будто порывом ветра, а потом — рванула. Ни капли слепой, животной паники, которая разметала бы народ по всей площади. Нет. Они побежали к нему. К Фестусу, кто ночью вывел их из смертельной ловушки, кто только что, рискуя схлопотать от взвинченного лейтенанта с дрожащими пальцами, требовал открыть для них ворота. К тому, кто стал для этих перепуганных, измученных, потерявших всё турианцев — живым доказательством того, что Иерархия существует и помнит о тех, кого поклялась защищать. Они бежали к воротам. К ангарам. К убежищу, которое он для них выбивал. И Фестус развернулся к ним, раскинул руки, закричал что-то, указывая путь, и толпа послушно хлынула в тёмную утробу ангара, где можно было спрятаться от этого рёва, от этого ужаса, от падающего с неба божества. Солдаты растерялись. Большая часть опустила оружие — стрелять в гражданских, когда с неба падают боги? Безумие. Всё перестало иметь смысл. В мельтешении лиц и теней Гаррус выхватил взглядом солдата, что стоял ближе всех, и ствол его уже поднимался, направленный куда-то в бегущую толпу. Шаг вперёд, резкий рывок, и тело пронзило болью от пальцев ног до затылка. Плевать. — Убери ты пушку! — рявкнул он, вдавливая чужой ствол вниз, даже не задумываясь, имеет ли вообще право трогать парня. Но солдат на него не смотрел. И на народ не смотрел. Солдат смотрел в небо, и Гаррус, проследив за его взглядом, увидел. Новый рёв окатил окрестности. Более низкий, мощный, более злой. Кто-то рухнул лицом вниз, закрывая голову руками, оседали на колени, затыкая уши, пытаясь не впустить звук внутрь, вырвать из головы вместе с перепонками. Народ стекал вниз бессильной массой, потому что гравитация внезапно оказалась сильнее воли. Гаррус стоял. Просто стоял и смотрел, как падает небо. Он позабыл про боль в ноге, не чувствовал контузии, которая давно уже должна была свалить его с ног. Не чувствовал ничего, кроме страха. Катастрофического, всепоглощающего страха, который высасывал душу через пятки, оставляя гулкую оболочку. И звон. Высокий, пронзительный звон, от которого хотелось выть. — Что происходит?! — зашипел кто-то рядом. Примарх тоже стоял. Не гнулся. Только оскал стал злее, яростнее. Гаррус вспомнил, как Шепард рассказывала про Иден-Прайм: чем ближе Жнец, тем сильнее давит на голову. Вермайр — он сам чувствовал, только мельком. А на Цитадели… на Цитадели он был просто кораблём. Просто судном. Звон в ушах нарастал. Ты почувствуешь приближение, — сказала она когда-то. Почувствовал. Гаррус смотрел в небо. Флоты разбиты? Эпирус… Неукротимый. Всего три дня? Смотрел в багровое, подсвеченное пожарами, раздираемое тучами и силуэтами небо. И думал об одном: турианцы не продержались и трёх суток. Из-за туч проступили чёткие очертания, не оставляющие никаких сомнений. Огромные, как пальцы гиганта, сжимающие небосвод. Жнец медленно, величественно опускался на Палавен. Красный луч ударил в землю где-то в стороне, километрах в сорока от аэродрома, и здание — высотное, монолитное, стоявшее там целую вечность, — просто исчезло вместе со взводом, который держал под ним оборону. На рассвете новой реальности первый Жнец приземлился в правительственном квартале Сипритина. Живой корабль. Тысячи метров плоти и металла, спаянных в одно чудовищное целое. Второй. Третий. Четвёртый. Они падали, и конца этому не было. Быстро небо разгорелось и зардело. Пара минут, и пожары полыхали от горизонта до горизонта — красные отсветы, отражённые от туч, били вскользь по земле, бросали алые отблески даже в самые тенистые, самые защищённые углы, ложились сплошным огнём по траве, упирались в горы и заливали долины. Земля горела. Небо горело. Леса горели. Казалось, весь мир соткан из сплошного, бесконечного, всепожирающего огня. С неба сыпался пепел — крупный, жирный, ещё тёплый, он ложился на броню, на лица, напоминая о том, что всё, что было живым, теперь стало мёртвым. Гаррус увидел в дымке, как пятый Жнец опустился прямиком на заводы и трубы промышленного сектора Сипритина. Прямиком в центр «Армакс Арсенал». Слишком далеко, чтобы точно понять, но ему казалось — он безошибочно понял, что пятый Жнец опустился прямиком Солане на голову. Шестой — на окраине, ближе. Седьмой. Восьмой. Девятый… Где мой дом? — внезапно подумал Гаррус, и механически оглянулся туда, где должен был быть залив, где смутными свечами стояли высотки его района. А… ясно. Нет больше дома. Ровная, выжженная пустота, в которой не угадывалось ни единого знакомого очертания. Будь жива, будь жива, будь… — К челноку! — заорал кто-то рядом, и голос вырвал Гарруса из оцепенения. Всё пришло в движение. Мир снова превратился в дерьмово смонтированную ленту — кадр: солдаты, оттесняющие толпу; кадр: люк челнока вдалеке; кадр: чья-то рука, тянущаяся к нему, хватающая его броню, оружие, сумку на плече, его самого. Гаррус потерял направление, потерял точку опоры, потерял всё, кроме мыслей: надо успеть. Надо внутрь. Надо вырваться отсюда. Надо немедленно вырваться отсюда. Если не вырвусь — всё. Кто-то вцепился ему в руку — тонкие, женские пальцы впились в ладонь с такой силой, что, наверное, оставят ссадины. Гаррус коротко обернулся и увидел ту женщину с младенцем на руках. Она смотрела прямо на него, не мигая, не отводя взгляда. Упёртая, против всех правил, просто взяла и пошла в сторону от основной толпы, к нему, просто вцепилась в руку с таким усилием, что хрен теперь отпустит. Гаррус увидел в ней что-то такое. Будто она пришла и сказала: «Спаси нас. Немедленно». Гаррус сжал её ладонь и просто потащил за собой, потому что не мог остановиться, не мог думать, потому что совершенно иррационально она напомнила ему одного упёртого, совершенно прямолинейного человека, который никогда не спрашивал, можно ли, а просто делал. Кто-то пробежал мимо, толкнул плечом, едва не сбив с ног. Чей-то крик, чей-то плач, чей-то мат — всё слилось в один сплошной вой, в котором невозможно было различить ни слов, ни лиц. Рука женщины выскользнула из его ладони, и Гаррус обернулся. Она была здесь, в двух метрах от челнока, отделённая охраной, — его пропустили, её нет — эти два метра казались километрами, забитыми чужими телами, чужими руками, чужими спинами. Гаррус рванул к ней. Он не думал. Просто рванул, расталкивая парней плечами, локтями, прикладом винтовки, не разбирая, кто перед ним и в каком звании. Схватил её за плечо, дёрнул, развернул и просто впихнул в люк — так грубо, что она рухнула на спину, прижимая к себе ребёнка, который наконец-то тонко, отчаянно заплакал. — Садись! — рявкнул Гаррус, и она послушно вскарабкалась в кресло, цепляясь за поручни свободной рукой и прижимая к груди кулёк. Он забрался следом, провалился в темноту, больно ударившись коленом о металлический порог, и сразу же развернулся, протянув руку наружу. Рука Примарха вцепилась в него мёртвой хваткой. Гаррус потянул, выдирая Федориана из надвигающегося безумия, и Примарх рухнул внутрь, тяжело дыша. Цепляясь за край люка, Гаррус высунулся наружу и лихорадочно зашарил взглядом по площадке. Где Фестус? Он видел его последний раз у оцепления, когда тот спорил с лейтенантом. А потом началось… Увидел - далеко, метрах в пятидесяти, у распахнутых ворот ангара. Фестус стоял там, раскинув руки, загоняя внутрь последних гражданских — тех, кто не успел, кто замешкался, кто побежал не туда. Он орал что-то, указывал в тёмный проём, и последние турианцы послушно ныряли внутрь, в спасительную темноту. С другого края площадки взревели двигатели — ещё один челнок, поменьше, начал подниматься, выплёвывая огонь. — Фестус! — заорал Гаррус, перекрывая гул. — Быстрее! Фестус обернулся на крик. Увидел Гарруса, высунувшегося из люка. Увидел челнок, который уже начал отрываться от земли. Он что-то крикнул в ответ, но слова потонули в грохоте; Гаррус не разобрал ни звука — только видел, как шевелится рот. Фестус резко махнул рукой жестом, не допускающим возражений. Вперёд! Лети! И сразу отвернулся, подхватывая под руку какого-то мужчину, споткнувшегося у входа. Челнок уже в метре от земли. В двух. В пяти. Где-то совсем рядом глухо хлопнуло — приземлился кокон с десантом. То ли порыв горячего воздуха от соседнего взлетающего борта, то ли ударная волна от близкого разрыва — челнок резко качнуло в сторону. Гаррус, высунувшийся по пояс, потерял равновесие. Мир провалился, нога соскользнула с порога, и он рухнул бы наружу, если бы не мёртвая хватка, вцепившаяся в броню на спине. — Назад! — рявкнул Примарх, рывком затаскивая его обратно. Гаррус влетел внутрь, больно ударившись плечом о переборку. Дверь с шипением поползла вниз, отсекая мир. Крепёж щёлкнул, замкнулся на груди Гарруса. Двигатели взревели, и машина рванула — вперёд и куда-то вбок, прижимаясь к земле, уходя от зоны посадки. Гаррус вцепился в подлокотники. В узкие смотровые щели по бортам замелькал оранжевый, белый, багровый свет: вспышки взрывов, огни пожаров. Челнок быстро набирал скорость, преодолевая пространство огромными скачками. Куда они летят? Почему не в небо? Рука сама легла на рукоятку пистолета, пока он вглядывался в кабину пилотов. И эти, переделанные?! Почему не в небо? Почему не в небо, уроды?! Техник и пилот орали друг другу, тыкая в приборы, но слов было не разобрать. А потом он увидел как в просвете между дымом и тучами блеснула вода. Океан. Они уходили от аэродрома, почти царапая землю пузом. Прочь от материка, туда, где небо ещё было чистым. Спустя десяток минут челнок резко накренился, задирая нос, и рванул вверх, врезаясь в облака. Перегрузка вдавила в кресло, перед глазами поплыли круги. А потом всё стихло. Только ровный гул двигателей и тишина в салоне — если не считать детского плача и тяжёлого дыхания Примарха. Гаррус откинул голову, закрыл глаза. Всё. Больше он ничего не решает. Не может. Не хочет. Мысли спутались, погасли, как искры в пепле. Тело, которое тащило его десятки часов, десятки километров, отказалось работать. Фестус остался. Фестус остался? Веки тяжело опустились. Тело сдалось. Разум отключился. Гаррус уснул.