XI Страшно красиво

Первые дни стали землетрясением. Земля ушла из-под ног в первую же секунду, и с тех пор не возвращалась. Всё, на что опирался мир, сложилось карточным домиком под лавиной. Всё смешалось. Верх и низ перестали существовать, осталось только направление, откуда летит. Каждый час земля содрогалась. Каждый час — новый толчок. Никто не успевал оглядеться, как опору выбивали снова, и ты летел в пропасть, хватаясь за воздух. А потом толчки стихли. Организм перестал реагировать. Выжившие подняли головы и начали считать потери. Просто — кого больше нет. Огляделись и увидели — стоят. Могут двигаться. Могут стрелять. Война никуда не делась — она перестала быть событием и трансформировалась в фон, к которому привыкаешь. Война стала новой реальностью. Примарха Федориана пытались убить четыре раза за первые четыре дня. Стоило ему, едва оправившись после эвакуации с Палавена, заикнуться о том, что Иерархии в одиночку не вытянуть и нужен совет — с азари, с саларианцами, с людьми, со всеми, кто способен к сопротивлению, — как словно сама мысль о единстве стала мишенью. Выцеливали, подкапывались, устраивали засады. Подослали индоктринированного связного с гранатой — тот застрелился сам, не дойдя трёх метров, потому что Федориан посмотрел ему в глаза и сказал: «Не смей». Четыре раза за четыре дня. Четыре раза смерть облизывалась, но уходила ни с чем. На пятый день он подорвался на противопехотной мине, которая лежала там, где её никто не ждал. Лишился обеих ног ниже колена, но продолжал отдавать приказы с носилок, пока его накачивали препаратами. А на седьмой день он погиб. Просто челнок, который должен был перебросить его на западный сектор. Просто истребитель в воздухе. Гаррусу повезло. Он вызвался на ремонт базовой вышки — полез в самое высокое место, потому что надо было кому-то лезть, а он, в отличие от многих, сносно держался на ногах. После Палавена многие едва шевелились, ползали, передвигались кое-как, словно сама гравитация стала для них непосильной ношей. Гаррус держался. Рана на бедре, после того, как в лазарете её привели в порядок — зашили, залили регенератором, перевязали так, что можно было забыть, — затягивалась ровно, без нагноений, без лишней боли, будто и не было того рваного куска металла, торчащего из мяса. Тело, привыкшее к перегрузкам, к недосыпу, к постоянному бегу, пока сознание отключалось кусками, — тело его пока не подводило. С решётчатой площадки открывался вид на половину сектора. Вдалеке дымились развалины, где-то на горизонте методично ухал Жнец, переставляя конечности. Гаррус проверял крепления антенны — пальцы сами делали работу, глаза сами сканировали горизонт. Истребитель появился внезапно. Вынырнул из-за сопки, чёрный на сером, и сразу лёг на боевой курс. Гаррус автоматически, без мысли проследил за ним взглядом. Просто отметил: летит. И только через секунду понял, куда. Челнок, в который последние два часа грузили оборудование, на борт которого четверо бойцов заносили Примарха на носилках. Истребитель шёл прямо на него. Гаррус не успел схватиться за коммуникатор. Не успел бы сказать и слова. Просто смотрел. Истребитель протаранил челнок. Ослепительно-белая вспышка выжгла сетчатку, оставив после себя пятна. Потом, с задержкой в целую вечность, пришёл звук, прокатился над вышкой, над сектором, и утонул где-то вдали. И тишина. Мёртвая, абсолютная. В которой слышно только собственное сердце и звон в ушах. Ноги подкосились, и Гаррус сполз спиной по перекладине, пока не упёрся в холодный металл площадки. Сидел, глядя вниз, на то, что осталось от челнока. Языки пламени поднимались высоко — жадные, ненасытные, они пожирали топливо, броню, тела. Там, внизу, горели ребята, прошедшие безумие Палавена. Те, с кем Гаррус прожил последние семь дней на Менае. Примарх Федориан, друг отца, который безоговорочно поверил ему, пока остальных по всему свету приходилось упорно уговаривать даже с доказательствами. Смерть Примарх встретил лёжа, на носилках. Даже не увидел, кто его убил. Гаррус просто сидел и смотрел, как языки пламени переливались оранжевым, красным, синим там, где горело топливо. Искры взлетали в воздух, кружились в восходящих потоках и гасли одна за другой. Красиво горело. Страшно красиво. # На Менае никогда не бывало по-настоящему тихо. Под землёй, в самой толще луны, скрывались целые города, вырубленные в камне кварталы, заводы, верфи, где дни и ночи напролёт кипела работа. Неостановимо жужжали станки, перекликались голоса, чьи-то сапоги бесконечно месили полы. Нахождение внутри походило на существование внутри бесконечно работающего, огромного, сложного, живого механизма, где каждая шестерёнка, каждый винтик, каждая стружка металла имели своё место и своё дело. Казалось, сама луна дышит, переваривает, перемалывает что-то внутри себя, и этот ритмичный, нутряной рокот въедался в кости, становился частью тебя, не отпуская даже во сне. Но в некоторых боковых ответвлениях было тихо. Сюда доносилось только далёкое, приглушённое эхо шагов и редкая капель где-то в толще камня. Гаррус мечтал о тишине всё время бодрствования, и теперь сидел у стены такого ответвления, в темноте, которую едва разгонял тусклый свет аварийной ленты, и в неплотно сомкнутых пальцах крутил фенечку. Без этого движения теперь не думалось вовсе. Федориан предпочитал действовать, а не говорить. Гаррус ценил в нём это качество больше всего. Федориан был скалой. Он подготовился настолько, насколько мог, слушал и верил, давал добро на каждую безумную идею, которую не одобрил бы никто иной. Он сделал всё, чтобы спасти как можно больше — и успел, успел, чёрт возьми, пока его не накрыло. Жнецам такой Примарх был костью в горле. Видимо, для них это всё-таки оказалось важно. Они охотились за ним — и достали. Дождались момента. Истребитель, таран, взрыв — и нет скалы. Гаррус сжал фенечку. Связи с большим миром не было. Омни-инструмент молчал. Коммуникационные буи вырубились вначале атаки, и с тех пор — тишина. Только помехи, только шипение, только обрывки чужих сигналов, в которых невозможно разобрать ничего вразумительного. Она там. Она пытается связаться. Она сходит с ума от неизвестности, как и он. А может, нет. Мысли приходили сами. Она не пишет, потому что некому писать. Потому что её уже нет. Потому что лежит где-то под тоннами бетона, или сгорела в луче, или её сознанием завладело оно — и всё. Перестала быть. Стоило накатить этой волне, как он поднимал себя резко, рывком. Заставлял тело двигаться, потому что если остаться сидеть — мысли сожрут. Слишком много изуродованных тел он видел за эти дни. Вытекшие мозги, рассыпанные по земле, как хлопья. Вырванные челюсти, переломанные конечности, раздавленные грудные клетки. Турианцы, от которых осталась только кожа и пластины. В первые часы он ещё запоминал лица, силился понять, кто из них был с ним в рейде, кто просто прошуршал мимоходом и попал под раздачу. Теперь он скользил взглядом, не задерживаясь. Если начать узнавать — сойдёшь с ума. Если начать считать — никогда не перестанешь. Галлоны крови. Когда падаешь, вжимаешься между ними в землю, скрываясь от огня, тогда и вдыхаешь полной грудью, всей палитрой, запах смерти быстро стал реальнее запаха жизни. Всё вокруг — трагедии миллионов, цифры в сводках, строчки будущих отчётов, которые кто-то когда-то напишет. Так старался их видеть Гаррус. Игнорировать за каждым судьбы и семьи, убрать всякое персональное — так проще. Но стоит упасть среди них, каждой клеткой чувствуя, как остывают тела, обдаться кровью, прижиматься к недышащему телу — цифры перестают иметь значение. Может и она, где-то там, вот так, стала чьей-то ступенькой для осознания масштаба окружающего ужаса. Гаррус резко, зло тряхнул головой в надежде сбросить с себя видение. Не помогло. Он рывком поднялся, заставляя тело двигаться, переставлять ноги, идти. Куда? Неважно. По пути придумает. Главное — не стоять, не сидеть, не закрывать глаза. Потому что если закрыть — всё. Но сегодня, когда он поднялся и сделал пару шагов в никуда, чья-то рука тронула его за локоть. — Офицер. Гаррус обернулся. Молодой, совсем молодой парень в броне из серии для новобранцев, со взглядом, который бывает только у тех, кто со смертью ещё не свыкся. Смотрел на Гарруса с какой-то странной робостью и жамкал ртом, не зная, как начать. — Нам передали, — парень тут же запнулся, сглотнул и продолжил: — передали, что тот офицер, который проталкивал учения, здесь. Знаете, вы так… отвратительно вдалбливали нам всё. Мы все ваши проекты ненавидели. Будто вы нас убить хотели. Тренировками. Мы вас отбойником называли… — парень усмехнулся, и торопливо продолжил: — а когда началось и связь упала, и нашего командира завалило… руки сами. Вы как рефлекс нам вбили. Вот… и тело само как-то. И мы вышли. Все. Спасибо вам. — Вышел — и молодец, — ответил Гаррус. — Иди. Парень кивнул и растворился в темноте туннеля. Гаррус постоял, пытаясь вспомнить, какая причина заставила его подняться. Не вспомнил. Ноги сами принесли его обратно, к стене, где он сидел до появления парня. К спасительной тишине. Здесь почти никто никогда не дёргал. Здесь хорошо. Он опустился вниз, привалился спиной к камню, снова уставился в одну точку. Пальцы сами нащупали фенечку и начали крутить. Не прошло минуты — рядом кто-то опустился на корточки. Он повернул голову. Девушка с нашивками пехотинца, со свежим шрамом через всю мандибулу — розовым, сочным, ещё не начавшим нормально затягиваться. Кожа вокруг шрама была чуть припухшей, воспалённой. — Офицер, — сказала она тихо. Гаррус молчал. Только пальцы продолжали крутить фенечку. — Мы попали под обстрел, и… Духи, всё так быстро пошло не по плану… ну. Неважно. Я просто вспомнила всё, что вы тогда говорили. Вы и тот, Адаксис. Я… извините, я просто хотела сказать, что без вас я бы тут не сидела. Она замолчала, глядя на него в упор. Ждала чего-то. Слова? Улыбки? Похвалы? — Молодец, — сказал он. То же слово. Тот же тон. Девушка коротко кивнула. — Не буду вам мешать. Скажу всем, что вы куда-нибудь отлучились. А то не я одна хотела с вами поговорить, а вам, очевидно… ну… не до нас. — Она отвернулась, поднялась и ушла так же тихо, как появилась. Пальцы крутили фенечку. Взгляд упирался в стену. Ни одной мысли, только ровный счёт. Один оборот, второй, третий. Один оборот, второй, третий. Где-то там, в глубине луны, гудели генераторы, шумели станки, работали турианцы. Здесь, в этом туннеле, было тихо. Гаррус остался сидеть, и только когда она скрылась за поворотом, до него дошло. Опять ты ничего не заметил, Вакариан, — голос Шепард прозвучал в голове так отчётливо, что он едва не обернулся. Как только он начал замечать, это стало видно везде. Стоило забежать в столовую, как ему совали самую полную, горячую порцию, непременно отодвигая кого-то локтем, уступая место. В казарме, где он искал свободное место, тут же уступали лучшую кушетку — ту, что у стены, где не дует из вентиляции и не бродят из стороны в сторону солдаты. В поле, во время очередной стычки, какой-то здоровенный сержант заслонил его собой от очереди, даже не подумав. А он не замечал. Просто не видел. Принимал как фон, как ещё один шум в бесконечной круговерти. В туннелях, куда бы он ни заходил, разговоры стихали. Ненадолго, на секунду — но стихали. Бойцы кивали ему, предлагали помощь, когда он проходил мимо, докладывали обстановку, даже когда он не спрашивал. Гаррус провёл пальцем по фенечке. Вот так, — усмехнулась Шепард в его голове. — Стал героем, а сам и не заметил. Молодец. Он не придумал ничего в ответ, кроме одного: Будь жива. Шепард, пожалуйста, просто будь жива. # В турианской Иерархии с правопреемственностью всё просто и линейно. Федориан погиб — встал следующий. Гаррус даже не запомнил его имени. Какой-то генерал, которого утвердили по линии, а через три часа после назначения его отряд накрыло на другой стороне луны. Никто не выжил. Следом шёл Адриэн Виктус, Ветеран Войны Первого контакта. Виктус вызвал Гарруса в первый же день своей новой роли. Бункер, где обосновался новый Примарх, был меньше отсека батарей на Нормандии и завален почти под завязку. Гаррус вошёл, остановился у стола, покрытия которого не было видно за нагромождением карт, и встретил взгляд, который, казалось, видел его насквозь — до самых костей. — Почему Федориан таскал тебя за собой? — спросил Виктус без предисловий. — Только не говори про спасение с Палавена. Я знаю эту часть. Гаррус пожал плечами. — Я знаю о Жнецах больше, чем кто-либо. Примарху нужен был консультант. — Хорошо, эксперт по Жнецам, — Виктус откинулся на спинку стула. — Тогда объясни мне, по какой причине в первый день спящих агентов было немерено, а сейчас почти нет? — Предполагаю, они активировали всё, что было. Для первого удара. А теперь базу агентов надо набирать заново. Мы убили всех, кто был. Или почти всех. Виктус долго буравил его взглядом. — Думаю, индоктринация как «свой-чужой», — добавил Гаррус, чувствуя, что нужно сказать что-то ещё. — Кого-то они успели взломать быстро, кого-то — нет. Могу предположить, что зависит от психики. От устойчивости. Большего не скажу. Виктус кивнул. — Садись, — вдруг сказал он, указав на ящик у стола. — Есть будешь? Гаррус моргнул. Предложение еды от Виктуса, которого видел раз, наверно, третий в жизни, прозвучало настолько не по-уставному, что он на секунду потерял нить разговора. — Я… не голоден, Примарх. — Врёшь, — отрезал Виктус. — По глазам вижу. Ты нормально не спал, не жрал и, судя по докладам, не останавливался ни на минуту с тех пор, как ступил на Менае. Он ткнул пальцем в интерком на столе, даже не глядя, куда попадает. — Две порции горячего. Быстро. Из динамика донёсся короткий ответ — «есть», и шипение стихло. — Федориан, видать, тоже был дурак, — продолжил Виктус, не меняя тона. — Берёг своих ребят, а тебя, выходит, нет, раз отдыхать не научил. А отец твой куда смотрел? Гаррус молчал. Через минуту вошёл адъютант, поставил на освобождённый край стола два подноса — дымящихся, пахнущих чем-то настоящим, не синтетическим — и вышел так же тихо, как появился. Виктус подвинул тарелку Гаррусу, вторую взял себе. — Ешь, — сказал он, и сам вонзил вилку в содержимое. — Не люблю, когда надо мной стоят и смотрят, как я ем. Садисты, наверное, придумали эту манеру — стоять над душой, пока начальство обедает. Гаррус взял тарелку. Сел на ящик. Смотрел на еду и не мог заставить себя начать. — Федориан меня берёг, — сказал он наконец, взяв вилку. — По-своему, — и отправил кусок в рот. — Знаю, — Виктус ел, не стесняясь, по-солдатски быстро и основательно. — Я его знал. Тридцать девять лет. Он бы не таскал за собой того, кто не стоит доверия. Но это не значит, что я не должен проверить тебя сам. — Проверяйте. — Уже проверил, — Виктус усмехнулся, огляделся. — Мы тут одни. Если бы ты был спящим агентом, я бы уже лежал с дырой в башне. А ты сидишь и ешь, как нормальный турианец, который сто лет не жрал. Значит, либо ты чист, либо ждёшь особого приказа. И то и другое пока оставляет тебя в живых. Гаррус не нашёлся, что ответить. Он просто ел, чувствуя, как еда — тёплая, невероятно вкусная, несравненная с баландой из столовой — возвращает его в тело. На следующее утро Виктус снова вызвал его. — Держи карту. — Он протянул датапад. — Западная штольня, пятьдесят семь метров. Завал. Нужно проверить, сможем ли пробраться к складам. Там тяжёлое оружие. Сходим вместе. Гаррус открыл рот, чтобы возразить — Примарху не место в обрушенных туннелях, где потолок может рухнуть в любую секунду, а каждый шаг может стать последним, — но Виктус поднял голову, посмотрел на него, и возражать внезапно перехотелось. Гаррус закрыл рот и пошёл собираться. Восемь часов они группой пробирались через обрушенные штольни, перелезали через груды щебня, протискивались в узкие лазы, где броня скрежетала по скале, а сердце замирало при каждом шорохе. Восемь часов проверяли крепления, слушали, не загудит ли где-то в толще породы предательский раскат, не поползут ли сверху мелкие камешки, предвещая обвал. Виктус лез первым. Совсем дурной. Первым проверял устойчивость сводов, первым нырял в темноту, первым оказывался там, где могло рухнуть в любую секунду. Гаррус дважды предлагал смениться — Виктус даже не отвечал, только качал головой и лез дальше. В третий раз Гаррус даже не начал реплику, просто и сразу замолчал, заткнув её обратно в глотку. Попытался найти объяснение и пришёл к простому выводу: это привычка. Привычка того, кто полжизни провёл бок о бок со своими парнями и, возможно, запомнил, что командир должен быть там, где тяжелее всего. А возможно просто хотел быть здесь, занятый делом, а не бюрократической волокитой, в которую безоговорочно скатывалось любое командование. Мог просто отдать приказ и остаться в своём бункере, в тепле, при свете, с картами, интеркомом и свежим мясом, и никто не осмелился бы осудить. Никто бы даже не подумал. Но Виктус лез по этим туннелям, дышал вместе с парнями пылью и весьма искусно матерился сквозь зубы. Восемь часов без единого вопроса о Жнецах. Без допросов, без проверок, без липкой подозрительности, которую Гаррус привык видеть в глазах всех за эти недели. Подозрительность всех ко всем. Только дело, туннели. Только «сюда нельзя, обвалится» и «здесь, ребят, ставим распорки», и «осторожно, камень скользкий, я чуть не навернулся». Когда они вернулись — мокрые от пота, покрытые каменной пылью с ног до головы, с руками, дрожащими от усталости, с лёгкими, полными этой проклятой каменной взвеси, — Гаррус поймал себя на том, что впервые за долгое время не считал минуты. Не прокручивал в голове одно и то же. Просто работал. # Вскоре вопросы о причине, по которой Федориан держал Вакариана рядом, отпали. Когда речь заходила о Жнецах, Гаррус либо уже знал ответ, либо предполагал — и предположения эти разведка подтверждала с завидным постоянством. А его ум — не совсем турианский, даже не совсем военный, абсолютно не шаблонный, а какой-то неумолимо иной, — располагал к себе даже тех, кто привык не доверять никому. Гаррус снова стал тенью нового Примарха. Телом, которое двигалось следом, прикрывало спину, подсказывало, советовало, а когда надо — молчало, давая Виктусу пространство для решений. Роль, знакомая до боли, — быть тенью. Тенью отца. Тенью Шепард. Тенью Примарха. Перемещались часто. База, туннели, снова база, снова туннели. Гаррус перестал замечать разницу — везде одинаково тянуло сыростью, везде жужжали генераторы и мелькали лица, которые через день исчезали. Они не задерживались на одном месте дольше суток — Жнецы вычисляли командные центры по всплескам внутренней связи, и любая заминка грозила прицельным нападением. Противник не торопился. Понял, что бомбардировками Менае не взять — луна вся исчерчена лабиринтами между подземными городами, построенными ещё до того, как турианцы вышли в большой космос. Жнецы спускали пехоту и медленно теснили защитников. Шаг за шагом. Туннель за туннелем. И защитники ответили упрямым сопротивлением. Яростью, в которой не осталось ничего, кроме дикого вызова: «Хотите взять измором? Ну рискните. Поперхнётесь». Удавалось огрызаться. Выхватывали сектор, закреплялись, держали день, два — ровно столько, чтобы враг подтянул силы, вложился в атаку, чтобы поверил: вот сейчас, ещё немного, и они сломаются. А потом — нарочно откатывались, оставляя после себя пустые туннели, полнящиеся ловушками и минами.        Каждым отвоёванным метром, каждым выигранным часом, каждой лишней каплей вражеской крови они будто кричали: «Да, мы умрём. Но вы за это заплатите». Пусть Гаррус и не понимал, почему Жнецы просто не придушат их, нарушив работу вентиляции, почему не могут воспользоваться токсичными газами или ещё каким способом выкурить народ из-под земли, но отчаяние, вылившееся в ярость, оказалось таким приятным и заразным… взбодрило. Они заманивали врага глубже, в лабиринты, где не развернуться технике, где пропадает любая навигация, а каждый шаг по разветвлениям коридоров — лотерея для непросвещённого, а каждый поворот может завести в тупик или пропасть. Они тащили Жнецов за собой с одной единственной мыслью: Завязните. Увязните в нас, как в сыпучем песке. Как в болоте. Завязните — и сдохните. # Гаррус смотрел на карты, считал варианты. Их было мало. Совсем мало. Он перебирал в голове все возможные сценарии развития событий, прокручивал весь пласт информации, что имел, подбирался к мысли, которая метила на звание единственного выхода, и шарахался от неё в сторону, не желая озвучивать даже в мыслях. Машины, чей опыт в перемолке видов исчисляется цифрами, от которых голова идёт кругом; способные взламывать сознание, неспособные уставать, не нуждающиеся в передислокации и передышке, идеальный механизм смерти, превосходящий их по массе параметров… и они, турианцы, сплошь горделивая, упёртая вера, бараны, как говорила Шепард, кому давно пора было бы отбросить мысли о своей исключительности… Ничем они не лучше остальных, ничем не превосходят протеан или инусаннон или кто там был до них. Здесь и сейчас они просто браво умирают. Всё. Фенечка крутилась, когда он думал. Крутилась, когда ждал. Крутилась, когда не мог уснуть. Так и сейчас. Крутил и думал, вспоминая разговор с Шепард в её каюте. Сколько у нас процентов на победу? Два, четыре, пять? Он забыл, что ей отвечал. Но прокручивал момент у аквариума, будто в нём крылся глубинный смысл. Ничего в нём не крылось, кроме одного — Гаррус был уверен в тщетности сражения с ними ещё тогда, и надеялся на одно — на предотвращение. Но раз уж дошло до практики… да. Оказалось, что Жнецы вполне смертны — просто на одного Жнеца приходилось размениваться тысячами жизней и судов. То есть, сопротивление что-то да может, но не всесильно. И биться в одной системе силами одной армии — медленно умирать. Мозг невольно высчитывал и другие параметры — демографическая катастрофа, насколько близка? Как быстро они потеряют достаточно, чтобы не восстановиться для хоть какого-то привычного уровня жизни? Такими темпами — месяц, два. Вакариан, какая демография? Тут бы виду выжить, а не хоть какому-то уровню жизни. И если отбросить красивые жесты, героические позы, стоические самоубийства и прочую поэзию, которой так красиво украшается собственная гибель, — оставался и вовсе один вариант. Один-единственный, который не вызывал ни гордости, ни восторга. Отступать. И объединяться. Бросать Палавен. Собирать разрозненные войска, уводить с собой кого успеешь, и прорываться к ретранслятору, чтобы соединиться с внешним миром. С теми, кто ещё держится. Если они вообще есть. И давать сосредоточенный ответ. А не эта… чушь. Так Гаррус подобрался к первой ступени в его медленно созревающем плане, он произнёс это вслух: — Нужно отбить Нанус. Восстановить запасной буй. Связаться с миром. И уходить. Слова упали в тишину бункера, как камни в воду. Круги пошли сразу — по лицу Виктуса, по глазам, по мандибулам пробежало что-то, — само решение претило каждой клетке его тела. — Сдача Палавена нанесёт непоправимый ущерб моральному духу Иерархии, — ответил Виктус. — Нанесёт, — согласился Гаррус. — Вряд ли больший, чем бесславная гибель нашего народа. Оставить родину. Бросить землю предков. Признать, что пятнадцать тысяч лет истории — не гарантия, и от них можно отвернуться. Тяжело. Но Виктус был в первую очередь солдатом. А солдаты умеют принимать решения, которые не могут принять другие. — Для начала надо восстановить буйки и связаться с миром, — добавил Гаррус. — Об Нанус мы разобьём немало сил, — заметил Примарх. Гаррус кивнул. — Подготовь план. Подумаем. Гаррус готовил почву, объяснял, доказывал, снова объяснял, ходил по штабам, показывал расчёты, тыкал пальцем в моделирование, буквально демонстрировал, что при нынешнем темпе до полного краха их сопротивление продержится не больше полутора лет, пытался донести, что происходящее сейчас — абсолютная бессмыслица, стачивающая об врага лучшие силы ради ничего. Говорил спокойно, ровно, без эмоций. И постепенно, генерал за генералом, начинал слышать в ответ не строгое, вспученное «нет», а «возможно». Возможно ты прав, Вакариан. А сам каждую свободную минуту смотрел на молчащий омни-инструмент. Может, все уже мертвы. Может, Совет давно переработан в удобрения. Может, они последние, кто ещё дышит. А может, где-то там, за ретрансляторами, всё ещё есть те, кто ждёт сигнала. Кто знает. Гаррус крутил фенечку. # — Ты умный, Вакариан, — сказал Виктус однажды, когда они вдвоём склонились над столом, рассматривая схему верфей Нануса, исчерченную пометками, стрелками, вопросительными знаками там, куда не ступала нога разведчиков. — Слишком умный для простого офицера. Гаррус подумал и сказал без ложной скромности: — Я никогда не был простым офицером, Примарх. Виктус откинулся на спинку стула и посмотрел на Гарруса в упор. — Знаю. Я навёл справки ещё там, на Палавене. Ты работал с Шепард. Прыгал через Омегу-4 и вернулся. Успел пожить на Омеге… Гаррус молчал — не видел смысла подтверждать очевидное. — Почему ты не пробовался в Спектры? — Отец… — Нет, — перебил Виктус. — Это я знаю. Почему ты не проигнорировал его? — Наверно, — сказал он медленно, вытаскивая слова откуда-то из глубины, где они мирно отлёживались, нетронутые годами, — я просто не представлял себе мир, в котором могу ослушаться его. — Понятно. А теперь? — Всё слегка изменилось. — Меня вывел один из твоих отрядов, Гаррус. Многих из нас вывели ребята, которых ты натаскал. Посмотри на Палавен. — Он ткнул пальцем в карту, где когда-то была столица, а теперь багровело пятно. — Он выглядит так благодаря одному единственному офицеру. — При всём уважении, Примарх, — Гаррус позволил себе чуть заметно дёрнуть мандибулой. — Выглядит он дерьмово. — Лучше, чем мог бы, — отрезал Виктус. — Намного лучше. Гаррус не ответил. — Я хочу выдвинуть твою кандидатуру в Спектры. Как ты на это смотришь? Гаррус молчал. Долго. Так долго, что Виктус уже начал хмуриться. Смотрел в одну точку — на карту, на Палавен, на багровые пятна пожаров, на чёрные линии фронтов — и думал. Странное дело. Вторая мечта, подошедшая на расстоянии вытянутой руки. Вторая, сразу после извинения отца, которое он ждал столько лет. И что? И абсолютное ничего. Пустота. Тишина там, где раньше кипело, бурлило, рвалось наружу. Когда он убедит Примарха в единственном выходе — отступлении из системы, — когда он вырвется отсюда к чёртовой матери, он найдёт Шепард. И долг перед ней, перед этим единственным человеком перевесит любой другой долг. Всё, что хочет возложить на него Виктус, все эти Спектры, все эти звания, все эти «ты умный, Вакариан» — всё станет пылью. Вот и всё. Вырвется, найдёт, и всё. Не будет времени на какой-то другой долг, кроме одного: помогать ей исполнять её. Виктус внимательно смотрел, как Гаррус молчит, как взгляд уходит в стену и не возвращается. — Вряд ли мы сейчас сможем собрать Совет, чтобы провести слушанье и принять решение, — наконец-то сказал Гаррус. — Давайте сконцентрируемся на вопросе восстановления связи. — Я тебя услышал, Вакариан, — ответил Примарх, ни капли не удивившись. — Знаешь Коррена? — Конечно. Вас вывел его отряд? — Нет. Он вывел министра обороны. Речь не об этом. Ты знаешь, что он бывший спецназовец из «Стражи»? — Конечно. Я изучил всю его биографию прежде, чем назначить командиром. — Значит, ты понимаешь, что его тактические оценки стоят очень дорого. — Виктус подался вперёд, и голос его стал тише. — Вчера он два часа уговаривал меня дать тебе право на собственную военную компанию. Два часа, Гаррус. Коррен, который вообще никого не уговаривает. А потом я выслушал парней, которых ты подготовил. Твои учения. «Разрыв». Они говорят о тебе так, будто ты… — он запнулся, подбирая слово, и вдруг усмехнулся. — В общем, ты очень быстро обрёл авторитет. И, поскольку я… предполагал, что у тебя найдутся причины отказаться от статуса Спектра, я подготовил для тебя другой статус. — Примарх, — перебил Гаррус. — Есть обстоятельства, которые могут помешать мне исполнять… — Экстраординарные времена требуют необычных решений, — Виктус перебил его так же легко, как Гаррус перебил его секунду назад. — Ты сможешь командовать дистанционно, если придётся. — Тогда… о чём речь? — Расширяем твои права до генерала особого корпуса. С правом самостоятельного принятия решений в зоне боевых действий. Формально ты подчиняешься мне. Фактически — сам выбираешь, где твоё место. — Хорошо, — кивнул Гаррус. Виктус откинулся на спинку стула, запрокинул голову к потолку и рассмеялся. Смех у него оказался низкий, рокочущий, какой-то очень живой посреди всей этой мёртвой тишины. — Хорошо. Он говорит хорошо! Другие бы рассыпались в благодарностях, кланялись, руки бы жали, а он — хорошо! — Я совру, если скажу, что испытываю благодарность. — А что ты испытываешь? Гаррус помолчал, прислушиваясь к себе. — Сильнее прибило к земле, — сказал он наконец. — Тяжесть ответственности? Отлично. Так и должно быть. Если бы ты прыгал от счастья, я бы засомневался. — Он помолчал и добавил уже деловито: — А теперь поступим так. Я открою набор под твоё командование с возможностью перевода. Они обсудили конкретику на месте, утвердили структуру с прямым подчинением Примарху, минуя все инстанции и окружные комендатуры, исключив любое вмешательство извне. Прописали перечень обязательных требований к личному составу: боевой опыт, прохождение спецподготовки, рекомендации от действующих командиров. Когда датапад с пометками перекочевал в карман Гарруса, Виктус сказал: — Отлично. Наберётся сотня — подойдёшь ко мне. Обсудим. А теперь — спать. Я пока соберу совещание, посмотрим по раскадровке сил для отбития Нануса. Всё. Спать. Это приказ. Пошёл. И Гаррус подчинился. # В бункере собрались все, кто был на Менае и имел право голоса. Виктус во главе стола, Гаррус — чуть поодаль, на ящике с документацией, чтобы не мешаться под ногами, но видеть лица. Обсуждали Нанус. Мнения разделились. Одни настаивали: надо поднимать основные силы. Пускай флоты вжарят по поверхности напрямую, высадят десант, пробьют коридор. Да, Жнецы увидят. Да, активируются. Но если ударить быстро, может, и успеют. Виктус был против. Не потому, что не верил в успех тактики, а потому что слишком хорошо знал цену: если флоты полезут к Нанусу всей массой, Жнецы ответят — и ответят так, что мало не покажется. Терять в лобовой атаке корабли, без гарантии результата, было непозволительной роскошью. Гаррус слушал и молчал. Потом, когда страсти накалились до предела, когда генералы уже вовсю перебивали друг друга, тыча пальцами в карты и сыпя цифрами, — он заговорил. Объяснил, что можно ударить иначе. Напрямую с Менае, из её нутра, по баллистической траектории, используя стартовые платформы, которые Иерархия веками прятала от всего света под толщей породы. Выбросить десант на Нанус быстро, жёстко, неожиданно — пока основные силы флота создадут картину, что готовятся к большой атаке в другом секторе, отвлекут внимание, заставят Жнецов переключиться. Час-два. Может, три. Пока враг сообразит, что произошло, и каким образом звено появилось там, где им и не пахло, пока перестроит оборону, — десант уже пробьётся к буям, включит связь и сделает своё дело. Генералы зашумели. Кто-то говорил, что это безумие — рассекречивать платформы сейчас, показывать Жнецам главный козырь луны Палавена. Если они узнают, если увидят, как из-под земли вырываются корабли, — то в следующий раз ударить не дадут. Другие возражали: а какой смысл прятать козырь, если некому будет его разыграть? Если Нанус не отобьют, если связь не восстановят, то Менае рано или поздно задавят числом. И тогда платформы достанутся Жнецам вместе с шахтами, заводами и всеми, кто ещё дышит. К тому же очевидно, если бы Жнецы могли пробиться с поверхности, они давно бы это сделали и не тратили пехоту. Виктус слушал, молчал, и только пальцы чуть заметно постукивали по столу. Когда жар спора иссяк, когда все выговорились и замолчали, глядя на карты, на цифры, на проекции, — Виктус объявил перерыв. Разошлись, не приняв решения. Генералы уходили хмурые, усталые, с лицами, на которых застыло одно и то же выражение: они понимали, что выбирают между плохим вариантом и дерьмовым. Раскрыть козырь, который мог бы спасти их завтра. Или послезавтра. Ради связи?! Когда все вышли, и они остались вдвоём, в тишине, Виктус вдруг спросил: — У тебя есть кто-то там? Снаружи? Слишком личный вопрос для турианского общения с коллегами. Ну и пускай. Гаррус кивнул. — Женщина? Гаррус опять кивнул. — Упрямая? Гаррус невольно дёрнул мандибулой — почти улыбка, из-за которой запротестовали все мышцы лица. — Упрямая, Примарх. Очень. — Это хорошо. Упрямая — это хорошо. Держит в форме. В личное, куда Гаррус сам заглядывал редко и с опаской, они с Виктусом ещё не заходили. И Гаррус решил: раз Примарх открыл эту дверь, можно шагнуть внутрь. — Примарх. Вы сказали, что знаете, что отец повлиял на моё решение о Спецкорпусе. А знаете… по какой причине он отговорил меня? — Да, — коротко ответил он, не отрываясь от датапада. — А ты? — Я знаю его версию. — Гаррус криво дёрнул мандибулой. — Хотел бы узнать правду, которую он скрыл за всей этой высокопарной чушью о безнаказанности спецкорпуса. Виктус молчал. Гаррус уже начал считать секунды, отделяющие его от мысли, что ответа не будет. Но ветеран заговорил: — Что ты почувствовал, впервые убив? Вопрос застал врасплох. Гаррус моргнул, выныривая из ожиданий. Пальцы на мгновение сжались в кулак, из-за чего фенечка впилась в запястье — он даже не заметил. — …плохо помню, — ответил он. Внутри что-то остро и неприятно кольнуло, как бывало каждый раз, стоило соврать. И Виктус, кажется, это понял. Гаррус добавил каплю правды, чтобы легче сиделось: — Адреналин. — Твой отец убеждён, что таким, как ты, не место в структуре, подразумевающей беззаконие. Он видел в тебе что-то, что не каждый способен обуздать. И боялся, что Спецкорпус разожжёт тебя ещё сильнее. Слова отца тринадцатилетней давности вдруг зазвучали по-новому. Не как старческое брюзжание о своевольности сына — да, своеволен, и что? — не как глупая попытка удержать в узде за готовность действовать. А как… предостережение. Вот, чего ему не хватало все эти годы. Конкретики. Не высокопарных фраз о долге, чести и законе, а простого, обычного: «Я боюсь за тебя, сын, а может быть даже боюсь тебя». — Я же убеждён, что всему своё время, — продолжил Виктус. — Такому миру, каким он стал сейчас, нужны именно такие, как ты. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту проёма, где жужжали генераторы и перекликались голоса. — Вот и ответ на твой вопрос. И моё мнение. Он перевёл взгляд на Гарруса. — Мы вернёмся к этому разговору, если выживем. А теперь — иди спать. Это приказ. Гаррус поднялся. Кивнул. Развернулся и пошёл к выходу. # В туннелях постоянно кто-то был. Живые. Раненые. Те, кто уже не мог двигаться, но всё ещё упорно дышал в ожидании своей очереди в лазарет. По-началу Гарруса большего всего достал запах. Кровь — это привычно. Кровь была везде, сколько он себя помнил: на тренировках, на вылетах, на заданиях. Кровь не пахла ничем новым. Но здесь, в самом начале войны, рядом с кровью всегда была рвота. Молодые, — те, для кого эта война стала первой, — не выдерживали. Кого-то выворачивало после первой же увиденной смерти сослуживца, кого-то — после того, как они впервые увидели хаска вблизи, кого-то — просто от перенапряжения, когда организм кричал «стоп», а бежать и стрелять приходилось дальше. Они блевали в углах туннелей. За стенами импровизированных укрытий. Прямо на ходу, на бегу, не останавливаясь. Блевали и продолжали стрелять. А потом, когда оставались в тишине, застывали. Гаррус видел это десятки раз. Сидит молодой солдат, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку. Глаза открыты, но не видят, рот приоткрыт, он не реагирует на оклики, не двигается, не моргает. Просто сидит и смотрит в пустоту, пока не начнётся новый обстрел, и тело само не встанет и не побежит. Никакого лекарства, кроме времени, от этого не было. Вонь в туннелях стояла соответствующая. Но теперь он попривык и даже не замечал. Глубоко под землёй, в казарме, Гаррус искал место для сна. Здесь было тихо — настолько, насколько вообще может быть тихо в условиях военного объекта в осаде — Гаррус нашёл свободную кушетку в дальнем конце туннеля. Кто-то бросил на койку тонкое одеяло, пахнущее сыростью, металлом и… да. Кровью и рвотой. Здесь тоже. Везде. Он лёг. И посмотрел на списки для своего будущего отряда. Семьдесят восемь турианцев. Гаррус смотрел на цифру и пытался представить семь десятков лиц. Не смог. Слишком много. И решил, что подумает об этом завтра. Кровь и рвота. Кровь и рвота. Эти два запаха смешались в туннелях Менае так плотно, что Гаррус перестал различать их по отдельности. Они стали одним — запахом того, что случается с теми, кто не был готов. А кто был готов? Он сам? Фестус? Федориан? Матэо? Матэо мёртв. Федориан мёртв. Фестус, скорее всего… А я лежу здесь и пытаюсь не думать о том, что они тоже, наверное, блевали когда-то в первый раз. Гаррус хорошо помнил свой первый раз, о котором спросил Виктус. Первый раз, когда в сантиметре от скулы скользнула пуля и обожгла кожу. Когда тело работало само, не взирая на панику юного мозга, и ему удалось прикончить нападавшего. Тогда, на рынках Цитадели, он был ещё молодым, зелёным, полным привитых Иерархией иллюзий о том, что такое «защищать и служить». Увидел странного парня — тот слишком быстро прошёл сквозь толпу, плотно прижимая локоть к боку, слишком сильно вжимал голову в плечи. Гаррус подумал: карманник, и подошёл проверить документы. Простая рутина. Через двадцать секунд в него стреляли. Он не успел испугаться. Тело сработало быстрее разума, наружу вылезли все рефлексы, вбитые тренировками. Он упал, перекатился, выхватил оружие и выстрелил. Один раз. В голову. Потому что отец всегда говорил: если стреляешь — стреляй наверняка. Парень рухнул. Из дырки во лбу медленно потекла тёмная кровь, смешанная с чем-то серым. Да, тошнило. Жуть как тошнило. К горлу подкатывала волна, а перед глазами всё ещё стояло молодое, обычное, ничем не примечательное лицо, которое секунду назад было живым. Но Гаррус не наблевал. Сдержался. Сглотнул горечь и выпрямился. Потому что куда сильнее тошноты оказалось другое. Адреналин. Он ударил в голову, как лучший стимулятор, разнося по венам чистый, обжигающий восторг. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло, но тело… тело стало другим. Больше. Сильнее. Несгибаемым. Ему казалось, он может свернуть горы, пробежать кросс, задушить голыми руками следующего, кто только посмеет сунуться. И эйфория. Первобытная, чистая, животная радость от того, что жив. Что пуля прошла мимо. Что он успел раньше. Что он — живой, а тот парень — нет. Гаррус тогда испугался этой эйфории сильнее, чем пули. Потому что она была сладкой. Очень. Следующие месяцы он ловил себя на том, что прокручивал в голове момент выстрела снова и снова — и каждый раз тело отзывалось дрожью, которую нельзя было назвать страхом. После каждой крупной заварушки — а их было много, слишком много для одного офицера СБЦ, — его накрывало одной и той же волной. Жажда. Действовать. Бежать. Стрелять. Ломать. И — женщины. Особенно женщины. Он не сразу понял эту связь. Сначала думал: адреналин, стресс, разрядка, вроде бы закономерно. Потом, после очередной перестрелки, когда он трахнул информаторшу в подсобке, не помня, как её зовут, как себя зовут, — до него дошло. Убийство будило в нём что-то, что требовало продолжения: жизнь, смерть, ещё жизнь — понятный цикл. И женщина после боя была не столько утешением, сколько доказательством, что внутри ещё есть что-то кроме яростного восторга от того, что тот, кто покусился на его жизнь, расстался с нею собственной рукой. Может, если бы сейчас всё закончилось побегом из правительственной пирамиды без изнутельного продолжения — телу хотелось бы и теперь нырнуть в тот же цикл. Стрельба преследовала его всю службу в СБЦ. Иные офицеры за годы могли ни разу не услышать свиста пуль — Гаррус сбился со счёта уже на первом году. Может, потому что никто не лез в самое пекло? И был умнее? И ценил свою жизнь? А может, потому что от близости смерти их выворачивало, а не бодрило? Однажды в СБЦ, после очередной заварушки и психологических заключений, Паллин, посмотрев на результаты осмотра, отправил его сидеть в офис на три месяца, объяснив это «переутомлением», хотя чувствовал он себя прекрасно. Сейчас, спустя года, лёжа под сводом потолка на кушетке, от которой пахло кровью и рвотой, ему внезапно стало интересно, что там было написано по-настоящему? Осторожно, возможно ты пригрел маньяка? Архангела, твою мать. Которому скатиться в абсолютное безумие не даёт только моральный стержень. Он никогда не убивал случайно. Он никогда не убивал напрасно. Всегда была причина. Впрочем, опыт Омеги подсказывал: если очевидной причины не было — он без труда находил достойную. И отец всегда видел в нём тот же огонь, который видел и Виктус? И Паллин. И все? Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Бесполезные мысли. Некогда копаться в себе, когда вокруг война. Когда каждую минуту кто-то умирает. Когда он сам каждую минуту может присоединиться к тем, кто уже не дышит. Шепард такая же, — вдруг додумал он. Абсолютно, ужасно такая же. Шепард сама носит в себе зверя и не пытается приручить — только направлять. И от этого знания внутри разлилось странное, почти неуместное спокойствие. С этой мыслью и с чувством, что Шепард — внутри, в нём самом, где-то под пластинами, в каждом его движении, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, всегда, — он и уснул. # Гаррус продрал глаза, вчерашние списки ещё висели в омни-инструменте. Семь десятков турианцев. Семь десятков душ, готовых идти за ним в пекло. Он потянулся за водой, глотнул, поморщился — тёплая, отдаёт металлом. Включил экран, чтобы ещё раз пробежать глазами по фамилиям, запомнить хоть кого-то. Цифра изменилась. Гаррус протёр глаза. Посмотрел снова. 2 023. Две тысячи. С лишним. Он замер, глядя на экран, и цифры плясали перед глазами, не желая складываться в реальность. Две тысячи турианцев запросили перевод в его формирование за одну ночь. Гаррус сидел на кушетке и смотрел на списки. Фамилии, звания, номера частей. Мелькали и оперативники, остатки разбитых батальонов, одиночки, потерявшие свои отряды. Турианцы, которых он никогда не видел, но которые почему-то решили, что идти надо именно к нему. — Чёрт, — выдохнул он. Шепард бы сказала: «Ну ты и наворотил, Вакариан». Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Две тысячи. Это уже не отряд. Это армия. Ну что, командир, — усмехнулась Шепард в голове. — Две тысячи решили, что ты их лучший шанс. Не подведи. Гаррус упорно глядел на цифру, которая никак не желала исчезать. # Ангар нашёлся в южном секторе, под концентрацией полевых штабов — огромное пространство, вырубленное в скале, уходило высоко вверх. В центре, на массивных штангах, висела платформа — грузовой лифт, способный поднимать на поверхность тяжёлую технику. Сейчас она была опущена, и на её стальной плите, покрытой слоем пыли, построились они. Две тысячи он, конечно, собрать не мог — ангар бы не вместил. Здесь собрался руководящий состав. Командиры групп, те, кто в будущем поведёт остальных. Их набралось под сотню. Гаррус шёл вдоль строя, гулкие шаги терялись в глубине ангара. Внизу, в полумраке, горели огни аварийного освещения, и Гаррус вдруг поймал себя на том, что различает не лица — глаза. Все. Сотня пар глаз. Острых, суровых, прожжённых войной на Палавене, на границах, вырвавшиеся из горнила новички, Ветераны Первого контакта, участники подавления восстаний, те, кто испил смерть задолго до того, как Гаррус получил право на ношение оружия. Они стояли здесь, в этом ангаре, в этой каменной утробе, и смотрели на него. В дальнем краю он увидел и Коррена собственной персоной, и его это ни капли не удивило. Во взглядах не было сомнения. Только ожидание. И уважение? Все с ума посходили. А началось всё с тебя, Шепард. Гаррус шёл и понимал, кого они видят: того, кто вывел Примарха из самого центра Сипритина, кто вбивал им в головы неправильную тактику на учениях, которая тогда казалась лишней, а теперь спасла жизни. Того, кто попёр против Сарена и бился на Цитадели. Кто был правой рукой той, что знала всё заранее. Они видели в нём того, кто понимает происходящее без иллюзий. Осмотрев состав, Гаррус остановился и повернулся лицом к строю. Открыл рот — и понял, что не знает, что сказать. Ну, давай, — шепнула Шепард. Биотическая бомба всегда умела говорить речи. Такие, что бьют прямо в кровь, минуя разум и все защитные барьеры. Она легко выдавала что-то такое, от чего внезапно покрываешься мурашками, и ты уже готов расстаться с жизнью, даже, если честно, не выйдя на поле боя. Просто от её речи. Просто от её голоса, который звучал точно гром прямо над головой, заставляя содрогаться внутренности, вибрировать каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль. И ты уже чувствуешь себя причастным к её величию и её миссии. Сможет так Гаррус? Да ни в жизнь. — Я не умею говорить пафосные речи. Просто не умею. Кто-то в первом ряду чуть заметно усмехнулся. Да уж, — снова Шепард. — Не умеешь — это да. Зато умеешь быть честным. Вперёд. — Я знаю, что вы все ждёте каких-то громких слов, — продолжил Гаррус. — Что мы будем влиять на ход истории. Что-то напыщенное, чтоб у вас в глазах загорелось. Не будет этого. Тишина стала ещё плотнее. — По какой-то причине я вырос с мыслью, что кто-то там, — он повёл бровными пластинами вверх, — знает, что делает. Что все эти высокие должности, нашивки, звания — они достаются исключительно лютым ребятам. Которые всё прошли. Которые сделают, как надо. Которые придут и помогут, и спасут, и примут невыносимое решение, если потребуется. Он обвёл взглядом ряды. — Это не так. И никогда так не было. Нет никого, кто придёт и поможет нам. Есть только мы. Гаррус переступил с ноги на ногу. — Я скажу только, что мы будем эту реальность… исправлять. До приемлемых стандартов. И спасать, кого можем. Пауза. — Я не знаю, зачем вы меня выбрали. За упёртость, может? — он усмехнулся. — Могу только сказать, что постараюсь оправдать это доверие делом. Он перевёл дыхание. — Я разделю вас на группы. Изучу биографию каждого. Распределю. Работая со мной, вы перейдёте под прямое командование Примарха — минуя военные комиссии. Довольствие вырастет. Но и опасность — пропорционально. Пока есть шанс подумать — думайте. Первое, что стоит на повестке — отбить Нанус и восстановить буйки. Мы предполагаем, что на Нанусе было слишком большое количество индоктринированных. Можно примерно представить, что творится в его туннелях. Второе — вытащить стелс-фрегат с Палавена. Он не успел ко взлёту, и теперь заперт буквально под столицей. Это вам навскидку о том, чем мы будем заниматься. Работа под моим командованием будет самой горячей, самой опасной и самой жёсткой, но и самой необходимой. Думайте, пока есть возможность. Гаррус замолчал. Сотня пар глаз смотрела на него, и в этой тишине было слышно, как жужжит вентиляция где-то в глубине шахты. И вдруг из третьего ряда кто-то подал голос: — А как будет называться наше подразделение, командир? Гаррус моргнул. Он как-то не думал об этом. — «Когти» уже заняты, а звучит круто, — добавил тот же голос. — Нам нужно звучать круто, или уверенно? — спросил кто-то из самого конца, громко, чтобы наверняка услышали. — Непоколебимо, — ответили ему. — Наш командир мишуры не любит, если вы не заметили, — добавил первый голос. — Извините, что вмешался. Кто-то хмыкнул. Кто-то усмехнулся. Напряжение чуть отпустило. — Всё нормально, — Гаррус провёл рукой по лицу. — Понятия не имею, как мы будем называться. — Он посмотрел в потолок, будто искал там ответ. — Придумайте что-нибудь. Сами. Жду от вас предложений. Свободны. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной сотню взглядов. На следующий день ему принесли список предложений. Большая часть была — полная чушь. «Щиты Палавена», «Каратели», «Коготь Вакариана» (это сразу в мусорку). Но одно зацепилось. «Военная компания Вакариана». Он прочитал вслух. Помолчал. Потом фыркнул. — Потеха, — сказал он в пустоту. — ВКВ. Фенечка на запястье нагрелась. Не только у меня плохо с воображением, Шепард. Да вы там все такие. Гаррус улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. И выбрал именно этот вариант. # Под породой Менае скрывались стартовые площадки, вырубленные в толще камня века тому назад, способные, при необходимости, выбрасывать на поверхность корабли, раскрывая тонны породы. Система создавалась для экстренной эвакуации, для прицельного, внезапного удара и скрытого развёртывания. Гаррус видел эти платформы только на схемах. Огромные, циклопические механизмы, вмонтированные в тело луны. Скоро они должны были ожить. Он вышел из штаба и побрёл по туннелям вверх. Мысли крутились вокруг одного: сколько из тех, кого он назначил, вернутся? И вернутся ли вообще? Сколько кораблей флота они потеряют для отвлечения внимания? Менае гудела сильнее обычного. Луна никогда не была мёртвой глыбой, какой казалась снаружи. В её нутре всегда кипела жизнь: тысячи турианцев трудились в три смены, не зная дня и ночи, гудели станки, выплавляя броню и орудийные стволы. Склады ломились от запасов. Консервы, боеприпасы, медикаменты, запчасти — при желании всего этого хватит на годы глухой осады. Гаррус шёл по подземному городу и впервые за долгое время поймал себя крохотной нотке оптимизма. Эта луна — ничто иное, как настоящая, способная держаться бесконечно долго крепость. И если представить, что они здесь, под землёй, отвлекают на себя силы Жнецов, заставляя их тратить время и ресурсы на зачистку каждого туннеля… может, это имеет смысл? Может, они не просто умирают, а тянут время? Дают кому-то там шанс подготовиться? Если, конечно, они отвлекают на себя достаточно сил, а не пару жалких процентов всего Жнецовского флота… но если? Капелька оптимизма в тонне реализма, если? Если, всё-таки, всё это имеет смысл? Или его так бодрит приближение активной фазы собственного плана? Но, чёрт подери, если?! Мысль эта, робкая и почти неуместная, зацепилась где-то в глубине сознания и не отпускала. А если так, — подумал он, — тогда всё это не зря. Тогда каждая смерть здесь — не просто цифра в сводке. Тогда мы — заноза. Которую они не могут вытащить. Держись там, — мысленно добавил он кому-то далёкому. — Мы тянем время. Ты пока… делай, что должна. # Гаррус смотрел, как они грузятся в десантные модули — сто пятьдесят, отобранных накануне, лучшие из лучших. Коррен, как всегда, впереди, поймал взгляд Гарруса и коротко кивнул, Гаррус кивнул в ответ. Вот, каково это, — мелькнуло в голове. — Отправлять ребят на смерть, и оставаться в кабинетах. Ничего особенного. Он поднялся в мобильный командный пункт — замаскированный блок, выдвинутый на поверхность, откуда открывался вид на стартовое поле. Точнее, на место, где оно должно было появиться. Гаррус смотрел на мониторы, на сейсмические датчики, на показатели давления. Как только поступил сигнал, что флот отвлёк силы противника, сконцентрировавшись на подходе к ретранслятору, связист доложил: — Пуск через три минуты. Гаррус кивнул. — Одна минута. Что ж. Как-то долго тянется это проклятое время. — Пуск. Земля дрогнула. По ногам поползла лёгкая вибрация, какую легко спутать с работой генераторов. За ней пришёл глухой, нарастающий рокот, пополз отовсюду сразу, заполняя собой пространство, проникая в кости, в самую душу. А потом поверхность впереди вздыбилась. Через толстое бронестекло командного пункта Гаррус смотрел, как гигантский пласт породы, толщиной в десятки метров, медленно, величественно пополз вверх, разламываясь по краям, осыпая склоны лавинами камня. Чрево Менае распахнулось, и Гаррус увидел, как из этой разверзнувшейся бездны начали выстреливать корабли. Они вылетали один за другим, два корвета на сопровождение тяжёлых десантных модулей — десяток машин вырвались в небо исполинскими птицами, набирая скорость, стремительно уходя от поверхности. Платформа начала медленно опускаться, запечатывая за собой подземный город, оставляя на поверхности лишь оплавленную землю и уходящие вдаль огни. Красиво. Страшно красиво. Связист докладывал о параметрах запуска, о первых данных с разведчиков, о потерях отвлекающего флота. Гаррус слушал вполуха и смотрел на экран, где крошечные точки уходили в красную зону. Вот оно как, — повторил он про себя. Смотреть, как они уходят и знать, что вернётся от силы половина. Ничего особенного. # Они ждали. Гаррус не спал. Не мог. Каждый час приносил обрывки данных, скупые сводки, искажённые помехами голоса. Бои шли в туннелях Нануса, на поверхности, в небе над луной. Жнецы атаковали особенно отчаянно, словно понимали задумку с восстановлением связи и изменениями в секторе, которые могут за этим последовать. Зачем им вообще напрягаться, мешать? Зачем им вообще всё это, начиная с одурманенных, заканчивая палками в колёса? Мы всё равно воюем копьями против истребителей, расслабьтесь и получайте удовольствие. Он ловил себя на том, что слишком много думает о чём угодно, лишь бы не позволять себе надеяться на успех. На вторые сутки пришёл сигнал. Нанус — наш. Гаррус выдохнул. — Потери? — спросил он. — Сорок два… сорок три процента личного состава. Точных данных пока нет. Восемьдесят пять, — мысленно подсчитал Гаррус. — Восемьдесят пять турианцев. Плюс-минус. Он закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — в попытке найти в себе хоть какой отголосок привычного переживания и сочувствия. Нет. Кажется, всё испепелила Омега, кажется, всё обуглилось на последнем вздохе Уивер. Всё, кроме того, о чём Гаррус думать себе не позволял. Гаррус открыл глаза и сказал: — Готовьте следующий этап. Нам нужно закрепиться, запустить буй и верфи. # За передислокацией сил, за бесконечными сводками с Нануса, за отправкой мобильных групп на Палавен за тем проклятым стелс-фрегатом прошёл очередной день. Он почти не спускался вниз, в жилые уровни, в столовые и в казармы. Там, в глубине, было стократ спокойнее, теплее, можно было на час-другой выпасть из реальности. Но Гаррус оставался наверху, в мобильном командном пункте, прикованный к экранам и коммуникаторам. Потому что связь с Нанусом и со всеми, кто сейчас дрался за буй, шла именно сюда. Потому что любое решение, любой приказ, любая просьба о поддержке — всё проходило через эту точку. Если спуститься вниз, можно не успеть. И вдруг раздался восторженный крик с другого конца лагеря: — Связь! На пару мгновений пункт погрузился в оглушающую тишину, а потом лагерь взорвался шумом. Сердце внезапно напомнило о себе, заплясало в груди, норовя рухнуть вниз живота и в пятки. Он уставился на запястье — и в ту же секунду омни-инструмент вспыхнул. Будь жива, будь жива, будь… Сообщения посыпались градом: Касуми — я говорила, что начнётся в ближайшие полгода. Ты должен мне десятку. Тали — Ты жив? Тали — Гаррус, ты жив?! Тали — Отвечай немедленно! Люцис — Мрак. Ты в порядке? Тали — Если ты умер, я тебя прикончу. Джек — где Шепард пролюбил? Надеюсь вы два гандона целы Тейн — Друг, ты жив? Чем быстрее неслись уведомления, тем сильнее колотилось сердце. Почему её нет? Почему нет ни одного сообщения?! Доктор Мишель — Боже мой, Гаррус, я надеюсь с вами всё в порядке. Беженцы с Палавена… Грюнт — быстро же вас нагнули ребята Доктор Мишель — Гаррус, пожалуйста, ответьте. Я очень волнуюсь за вас. Может хотя бы… Заид — эй, задира, надеюсь турианцы хотя бы в половину такие сильные, как ты рассказывал. Иначе у нас серьёзные проблемы. Элуам — будешь на цитадели — пиши, я здесь. Рекс — Выбирайся из той жопы, куда ты там залез. Пора показать жукам, кто здесь хозяин. Чаквас — Гаррус, надеюсь, вы в порядке. Где. Чёртова. Шепард?! Пожалуйста. Сердце бросило попытки уйти в пятки и рвануло наружу через горло, стало нечем дышать. Больше он не концентрировался на составе сообщений. Только имена неслись с невероятной скоростью, будто его не было годами, а не каких-то несколько дней. Грюнт, Самара, Касуми, Лиара, Тали, Люцис, Джек, Тейн, доктор Мишель, Заид, Рекс, Чаквас, Элуам, даже Кольят, Джейкоб, Мордин, Миранда… — они неслись, мелькали, складывались в бесконечную ленту. Все, с кем он когда-либо пересекался, все, кто выжил, все, кто помнил о нём. Кроме одной. Где Шепард?! Где. Чёртова. Шепард?! Почему нет Шепард?! Лента новостей подгрузилась следом. Лента новостей, настроенная на Альянс Систем и Ванкувер. Гаррус сам не заметил, как затряслись руки. Дрожащими пальцами он раскрыл фотографии. Трупы. Трупы. Трупы. Люди валялись на земле, на бетоне, на камнях — как мешки с мясом. Гаррус листал, листал, листал, не видя ничего, не узнавая ничего. Стоп. Куча тел. Сверху — рыжая макушка. Совсем как у неё, совсем рыжая макушка. Сердце запнулось. Он приблизил. Пальцы не слушались, изображение прыгало, но он приблизил. Ещё. Ещё. Рыжие волосы. Окровавленное лицо. Но чужие черты. Другая форма бровей. Другой разрез глаз. Не она. Не она. Чужая. Какая-то чужая женщина, незнакомая, никогда не виденная им. Чья-то дочь, чья-то жена, чья-то мать. Мёртвая. Лежит в куче таких же мёртвых. Не она. Гаррус выдохнул. Из горла вырвался сдавленный звук — не то всхлип, не то стон, который он не смог сдержать. Спасибо, — подумал он. Умер кто-то чужой. Умер кто-то не его. Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо. Лента остановилась. Связь оборвалась так же внезапно, как появилась. — Что опять? Почему отключились-то? — Спасибо и на этом, парни, — крикнул кто-то в небо неизвестным героям, обеспечившим связь по меньшей мере на несколько минут. — Успели послать отчёт? Хоть кто-нибудь? — кто-то слева. — Да, — кто-то спереди. — И даже кое-что принять. — Отлично, — кто-то сзади. Гаррус смотрел на погасший экран и пытался унять дрожь в руках. Он отвык от дрожи в руках. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Болело. Пульсировало в висках так, что темнело в глазах. Надо отвлечься. Срочно. НЕМЕДЛЕННО! Ноги стали ватными, негнущимися, чужими. Он сделал шаг. Ещё один… (поздно, поздно) …дошёл до пункта управления космическим транспортом. Подошёл к парнишке-диспетчеру — тот работал на последнем издыхании уже много часов подряд, разводил суда, диктуя траектории охрипшим голосом. Гаррус смотрел на него и думал: где сейчас тот парень, которого он чуть не уволил на учениях за подобную же работу? Может, уже размазан по Палавену. Может, переработан в удобрение. Духи. Шепард, пожалуйста. Просто узнать бы, что ты — жива. Просто знать. — Иди поспи, — сказал Гаррус мальчишке. — Что? Ой, офицер. Мне нельзя сейчас… — Я тебя подменю. Иди. Быстро. — Есть. Парнишка сдвинулся, уступая место, недоумённо огляделся, будто не осознавал, где находится. Ушёл к полевой кухне, сел на скамейку и мгновенно уснул, опустив голову на стол. Новостей о Шепард не было слишком долго. И ещё несколько неопределённых часов сверху, которые казались вечностью. # Гаррус эту работу знал, как свои конечности. Когда-то на Цитадели, за неимением кадров, он вставал и за пульт диспетчера в СБЦ. Сидишь, разводишь суда по местам, следишь, чтобы никто не столкнулся, не нарушил коридор. Чем не калибровка? Он уткнулся в мониторы, надеясь потерять счёт времени. Шепард, пожалуйста. Аналитику с Виктусом они провели, разложили по полкам все цифры, схемы и предположения. Теперь Виктус ушёл по укрепрайонам — совещаться с генералами лично, а Гаррусу приказал отсыпаться. Ага. Конечно. Связь включилась — и про сон можно забыть. Гаррус смотрел на экраны, краем глаза отслеживая траектории, и думал: надо было строить подземные города с самого начала. Валить туда всем Палавеном. Тогда хотя бы можно было посоревноваться во времени — в нынешних условиях у Жнецов его явно больше. А вообще смысл особо отсутствует. Если такое сейчас происходит в каждой системе развитого вида, то какое-либо сопротивление бессмысленно на корню. Стоп. Едва успел поймать себя на краю. Нельзя так думать. Если усомниться, хоть на секунду поверить, что всё это не имеет никакого смысла, можно просто лечь и не встать. Нельзя так думать. Закрыв глаза, он шумно, со свистом втянул воздух, пытаясь затолкать обратно в грудь то, что почти вырвалось наружу. Страшнее, чем сейчас, не было никогда. Вообще никогда. Просто вообще никогда. И дело далеко, далеко не в Палавене. Почему не написала? Если не погибла, если вырвалась, почему могла не написать? Неужели опять сломала омни-инструмент?! Круговорот дел закружил до одурения?! Но хотя бы строчку! Шепард, мать твою, строчку! Отвлекись. Отвлекись. Немедленно! Может быть, просто не успела? Может быть, рвёт глотку где-то там, командуя, стреляя, вытаскивая своих, и просто физически не может набрать пару слов? Может быть. Может быть. А может, потому что ответ проще простого. Может дело в том, что она… Он внезапно начал напевать себе под нос турианский марш объединения. Древнюю песню о конце гражданской войны, о том, как Иерархия стала тем, чем она стала. Мотив въелся в череп, зазвучал без усилий, пока руки делали своё дело, глаза сканировали данные, а в голове — только музыка. Петь. Срочно петь. Потому что если не петь — мысли свернут не туда. Начнут пережёвывать одно и то же: зачем всё это, зачем смерти, зачем пятнадцать тысяч лет истории, если какая-то тварь из космоса со своей богоподобной брехнёй может просто прийти и стереть всё в пыль? Стереть целый мир? Стереть её?! Стереть меня?! Духи, Шепард… Петь. Он пел сначала тихонько и вслух, затем, когда сердце поуспокоило свой бой — про себя. Долго. Час за часом, снова и снова. Пока слова не стёрлись в бессмысленный набор звуков. # Из медитативного забвения Гарруса вывел взбудораженный голос диспетчера по соседству: — Срочно! Нужен коридор! — В чём дело?! — рявкнул другой. — Фрегат Альянса! Расчистить небо! Глаза расфокусировались на короткое мгновение. Гаррусу пришлось трижды моргнуть, чтобы картинка вокруг пришла в норму. Сердце пропустило удар. Буквально — остановилось, провалилось куда-то в живот, и Гаррусу пришлось сделать шаг назад, чтобы устоять на ногах. Фрегат Альянса. Здесь. В этом аду. Что ему делать в этом аду? Конечно же вывезти действующее правительство ради совета. Какой фрегат может прорваться сквозь Жнецов незамеченным? Есть у Альянса один такой фрегат. — Нормандия СР-2. Приоритет — высший. Спектр Совета на борту. Диспетчер взвыл: — Отлично! И что прикажешь делать? Весь сектор под обстрелом, к штабу не пробиться! Гаррус шагнул к карте, ткнул пальцем в точку в стороне от основных трасс. — Сажай сюда. — Это ж километров пять от лагеря! — Там тихо. Я проверял сектор два часа назад. Жнецы туда не суются — рельеф не позволяет, а мелочь мы отобьём. Диспетчер уставился на него, потом на карту, потом снова на него. — Далеко. Уверен? — Делай. — Есть. — Ты, — обратился он к одному из связистов, — передай на «Партию», пусть отвлекают! Моим приказом. Ты! — обратился он к другому. — Нужен Примарх! Немедленно ищи Виктуса! Гаррус раскрыл карты, начал искать вместе со связистом его маршрут. — Тут был? — Был, ушёл. — Тут был? — Был, ушёл. — Тут был? — Нет, ещё не был. — Связывайся. Парнишка, дремавший на скамье, подскочил от грохота его голоса и побежал к рабочему месту. # Гаррус стоял над панелью вместе со штатным связистом, пытаясь вызвать Примарха Виктуса. Невольно слышал шипящие радиопереговоры в соседнем мобильном блоке: — Кто бы там ни приземлился, но они помогли нам отбить вышку. Передайте нашу благодарность. Вдалеке раз в десяток секунд ухало — Жнец переставлял огромные опоры-конечности. В ответ не умолкал огонь авиации и наземных орудий. Всё вокруг вибрировало, звенело от бесконечной пальбы. Каждый выстрел отдавался лёгкой дрожью где-то внутри, в самой основе. В мирное время так бывает, когда над головой бьёт пушечный салют. Вот бы всегда причиной этого ощущения был только салют… Гаррус не отрывался. Надо найти Виктуса. Надо немедленно найти Виктуса. Надо. Он услышал, как далеко за спиной открываются заграждения периметра и почувствовал, как сердце, вопреки всему, вместо барабанной дроби выдало резкое замедление. — Связи нет, сэр, — обречённо выдохнул связист. — Придётся идти, — тут же отозвался сержант, стоящий рядом. — Я соберусь, и… — Я сам, — перебил Гаррус. — Офицер… — Я сам. Гаррус выдохнул. Придётся идти, — повторил он про себя. — идти с ней — Взял Вдову, стоявшую у панели. Правой рукой — приклад, левой — цевьё. Даже не подумал складывать — какой смысл? Через пару минут выхода за периметр она снова понадобится. Стало так спокойно. Стало так невероятно спокойно. Всё хорошо. Несмотря ни на что — всё хорошо. Прежде, чем обернуться, Гаррус посмотрел в выемку окошка мобильного блока, там, где в небе замер Палавен. В воздухе стоял запах раскалённого металла. Красные, витиеватые линии перечеркнули планету ровно по экватору. Эпицентр — столица — превратился в сплошное кровавое море. Полыхающие пожарища стремительно разносили огонь по всей планете. Поднявшийся дым спешил перекрыть свет Требии — скоро на всей планете наступит долгая, холодная зима. Если турианцев не добьют Жнецы — это сделает холод. Если не холод — голод. Всё просто. Вдалеке ухнул взрыв. В спину ударил ветер. Гаррус услышал шаги позади. Кисть левой руки обдало жаром. В воздухе стоял запах раскалённого металла. И чёрной смородины.