I Полтора метра нормальности

Полчаса — и они на месте. Гаррус провёл Шепард через туннели, через окопы, через изрытую, изломанную землю, огибая особо громкие стычки, где смерть уже полноценно властвовала над пространством, обходя то, что ещё недавно было укреплениями, а теперь превратилось в груду обломков. Вёл молча, короткими перебежками, привычно, и только когда они добрались до мобильного штаба без потерь и проблем — позволил себе выдохнуть. Теперь он стоял в стороне вместе с новым напарником коммандера, солдатом Альянса, который вблизи оказался удивительно громоздким и широкоплечим. Стоять рядом с ним оказалось спокойно и надёжно, как бывает, когда укрываешься за утёсом от ветра. Они наблюдали за разговором Примарха Виктуса и Шепард без единой эмоции на лицах: оба уставшие и вымотанные. — Руководство Альянса погибло в полном составе, — сказала Шепард. В интонации Гаррус уловил едва заметную вибрацию, которая возникает, когда слова слишком малы для всего, что за ними прячется. — Теперь руководит армией командующий Хакет. На настоящий момент силы Альянса ушли из Солнечной системы с целью объединения с союзниками и коллективного отпора. — И с кем ещё вы успели договориться, коммандер? — спросил Виктус. Шепард ответила не сразу. Она посмотрела вдаль, где над изломанным горизонтом вышагивал Жнец — огромный, нелепый в своей механической грации, вокруг которого сновали турианские истребители. Она перевела взгляд выше, на Палавен, на его полыхающие пожары, которые успели расползтись так широко, что теперь занимали добрую треть видимого диска планеты. И только потом, выдохнув, сказала: — Я выступила с предложением Хакета на Совете. К сожалению, понять силу противника может только тот, на кого они уже напали, Примарх. Азари наивно полагают, что, сконцентрировавшись на укреплении обороны, смогут сдержать удар. Саларианцы… ждут наших действий. — Она помолчала, и в голосе проскользнула горчинка, которую не скрыть никакой выдержкой. — Смотрят и ждут. Гаррус не удивился ничему. Ни скрытным и единоличным азари, что веками привыкли играть по собственным правилам. Ни саларианцам, которые сначала до миллиметра промерят ветер, а уж потом решат, стоит ли подставлять паруса. Удивляться он мог разве что её голосу в комлинке — и то это слово не подходило. Он просто стоял и слушал. — Может, вам стоило привести их всех сюда, — кивнул Виктус в сторону, где над развороченной землёй нависала умирающая планета. — Подобная картина неплохо прочищает мозги, верно? — Ничто другое так не прочищает мозги, — согласилась Шепард. На какое-то время они оба замолчали, глядя на Палавен. И когда тишина стала уже почти осязаемой, Шепард вдохнула и произнесла: — Альянс готов пойти на всё, чтобы остановить их. Нам нужно… Примарх, нам нужно остановить их. Координироваться и противостоять — вместе. Пока мы представляем из себя разрозненные по галактике силы, — она махнула рукой в сторону Жнеца, — мы ничего не можем противопоставить. Объединение — вопрос выживания. Турианцы готовы объединиться с людьми ради такой цели, Примарх? — Цель достойная, — заметил Виктус, и внимательно посмотрел ей в глаза. Смотрел долго, будто пытаясь вспомнить, где уже слышал её слова. Один в один, словно цитата. Пока мы представляем из себя… А Гаррус, стоящий рядом с Вегой на отдалении, прекрасно помнил. Слова Федориана. Виктус вздохнул и резко разорвал зрительный контакт. Вновь обернулся на Жнецов, вышагивающих по Менае подобно хозяевам, заявившимся домой после долгой командировки и обнаружившим, что весь подпол заселили ненасытные крысы. За один выстрел лучом эта тварь убивает десяток единиц живой силы. Стреляет она часто. — Вы оставили кого-нибудь на Земле? — Да. Я оставила на Земле человека, который заменил мне отца. — Понимаю. Виктус помолчал, уставившись в рыхлую землю под ногами, словно оттягивал решение, наслаждался напоследок чистой совестью, миром, в котором он ещё не бросает на убой миллионы вверенных ему соотечественников ради отступления и гипотетического реванша. Потом кивнул. — Мне нужно время, коммандер. Соберу совещание для организации сопротивления. Попрощаюсь с ребятами. — Конечно. Он ушёл, оставив Шепард лицезреть плавно меняющееся пространство турианской луны. — У вас всё серьёзнее, чем у нас, — задумчиво сказал солдат, прибывший вместе с Шепард, обращаясь к Гаррусу. Он подошёл к Шепард слева, Гаррус — справа. Оба встали по бокам и замерли. — Да? — без особого энтузиазма отозвался Гаррус. — На вас бросили явно больше сил, — заметил солдат. Шепард задрала голову вверх, разглядывая родину Гарруса. В её опущенной вдоль тела руке висел длинный дробовик, и Гаррус заметил, как трясутся её руки, услышал, как дуло тихонько стучится о набедренную пластину брони. Он — пятнадцать суток на ногах, а она — сколько? — Самая сильная армия цикла терпит поражение, — тихо констатировала она, разглядывая развернувшиеся в небесах космические баталии. Всё заслуженное звание критикана до мозга костей, весь непревзойдённый пессимизм, направленный на выявление слабых мест в любой структуре, — всё это вмиг захотелось засунуть куда подальше и перемениться ярым оптимистом, жизнелюбом, светящимся позитивом, только бы её не одолевали сомнения и страхи. — Не списывай нас со счетов раньше времени, — почти бодро заявил Гаррус. — Всё не так плохо. — Ха! Самоуверенно. Сколько флотов у вас уцелело? — спросил солдат. — Семь из десяти, — ответил Гаррус. Солдат присвистнул. — А у вас? — Четыре, кажется. Из скольки? Без понятия. Сколько их у нас, Лола? Лола? — Восемь, — ответила Шепард. — Часть всех потерь приходится на прикрытие отхода. Они замолчали, разглядывая красный эпицентр планеты. Столица — то, что от неё осталось, — говорила сама за себя. Без слов, без прикрас, одной лишь своей дымящейся, истекающей огнём плотью. Поражение — вопрос времени. Короткого. Настолько короткого, что его, в действительности, уже можно было не считать. — Не так я хотела увидеть твою родину, Гаррус, — произнесла Шепард тихо. Сглотнула. — Мне очень жаль, что мы допустили это. Она обернулась, посмотрела на него быстро, мельком, всего на секунду, и пошла в ту же сторону, куда ушёл Примарх. Торопить. Допустили это, чёрт подери. Гаррус проследил за ней. Допустили это. Будто это чья-то вина. Будто она не рисковала жизнью в попытках спасти само бытие, не умерла в попытках это предотвратить, а прохлаждалась эти… сколько там лет? Гаррусу осточертело вести счёт. Оставалось только смотреть вслед и ощущать гадкое, липкое, до тошноты привычное за последние месяцы ощущение собственного бессилия. Вот так. Нафантазировал себе, что, если встретятся — полегчает, а в эту самую секунду наоборот крепче пришибло. Ничего. Всему своё время, родная. Всему своё время. — Значит, Архангел — это ты? Гаррус перевёл взгляд на солдата. — Да. Гаррус Вакариан. — Приятно познакомиться. Я — Джеймс Вега. Вега отвернулся от Палавена и пошёл за коммандером, бросив на прощание короткий, почти незаметный кивок. Гаррус остался стоять. Ещё на секунду. Ещё на две. Позволил себе эту роскошь — просто стоять и смотреть на её спину. И пошёл следом. # Когда Шепард спросила: «Ты с нами?», ответ вырвался из него раньше, чем он успел подумать: — Спрашиваешь. # Подъём на борт Нормандии, перемежение знакомых, до боли родных коридоров с тем, что в них успело измениться, промелькнуло перед глазами смазанной чередой. Новые панели, незнакомые лица, альянсовские цвета — синее серебро в каждой детали, — всё проносилось мимо, не успевая закрепиться в сознании. — Добро пожаловать домой, зануда! — крикнул Джокер откуда-то с мостика. Гаррус только махнул рукой в ответ — не до разговоров, пока ноги несли следом за Шепард и Примархом, пока адреналин ещё не отпустил, пока всё вокруг казалось сном. Зал для брифинга встретил сканером у входа. По бокам от него замерли две боевые дамы — обе с таким видом, будто вырвут ему челюсть, если посмеет нарушить протокол. Что-то новенькое. Гаррус отметил их краем глаза, но концентрироваться не стал. Шепард, не сбавляя шага, скрылась в переговорной. Её помощница тут же возникла рядом. — Примарх, — обратилась она к Виктусу, — я покажу вам, откуда вы сможете вести координационную работу. Всё уже готово, связь настроена, каналы защищены. Виктус кивнул, но, прежде чем углубиться в панели и данные, обернулся к ней и бросил: — Гаррусу тоже нужен будет защищённый канал. Организуйте. — Для Гарруса Вакариана всё готово в отсеке батарей. Виктус удовлетворённо кивнул и склонился над пультом, парой касаний вызвав карту перемещений флота. — Гаррус… Проводить вас в отсек батарей? — Хм. Спасибо, эм… — Саманта, — подсказала она с лёгкой улыбкой. — Спасибо, Саманта. Я справлюсь. Она кивнула и исчезла, оставив их наедине в пространстве, оказавшимся совершенно незнакомым. Где-то здесь была лаборатория Мордина? Теперь и непонятно. Шум вентиляции вокруг, далёкий голос Шепард да мерцание экранов. А где-то там, за пределами корабля, получив от Примарха последние распоряжения и разбросав часть сил по разным судам, флотилия медленно покидала систему Требии. Корабли уходили в темноту, унося с собой всех, кого успели спасти, оставляя позади родной мир. В системе осталось лишь номинальное количество боевых единиц — кому приказано продолжать вялотекущее сопротивление, чтобы замедлять Жнецов. Чтобы дать другим уйти. Речи хоть о какой-нибудь победе не было вовсе — только о цене, которую придётся заплатить за возможность когда-нибудь о ней заговорить. Гаррус не хотел находиться подле Примарха сейчас. Привычки, въевшиеся в кровь за годы жизни среди людей, настойчиво шептали: «Подойди. Скажи что-нибудь. Не оставляй одного с этим грузом». И дураку с острым нарушением эмпатии было бы очевидно, насколько тяжело Виктусу далось решение об отступлении. Да, основные силы Иерархии перегруппировались и уходили прочь из системы Требии, но другие — те, кому крупно не повезло, или, наоборот, повезло отмучиться быстро, — прикрывали отход флотов, выстраиваясь в живой щит перед армадой врага. Десятки кораблей, тысячи турианцев, которые знали, что их шансы выжить равны нулю, упорно занимали позиции ради одного только побега основных сил. Ради гипотетического реванша в туманном, неопределённом будущем, которое им уже не суждено будет застать. Виктус отправил их на смерть. И молчал. И лицо его не выдавало ничего, кроме привычной, въевшейся в нутро суровости. Но Гаррус видел. Не мог не видеть. Однако турианские правила этикета говорили об обратном: «работай и не замечай ничего, что может помешать работе. Не лезь в душу, приятель, для этого есть специалисты». И этот разрыв, раздваивающий нутро пополам, требовал срочно удалиться, минуя жалкие попытки решить эту дилемму. — Часть моей команды остаётся на Палавене, — произнёс Гаррус. Виктус поднял на него взгляд. — Они будут выходить на связь раз в трое суток, помогать с эвакуацией. Продовольствие, топливо… — Гаррус запнулся, подбирая слова, которые могли бы вместить всё, что он хотел сказать, и не нашёл их. — В общем, если что… — Понял. — Виктус кивнул. — Хорошо. Молодец, Вакариан. Гаррус кивнул в ответ и развернулся. Издалека доносились обрывки её голоса — Шепард говорила с Хакетом, пока он стоял здесь и чувствовал, как дребезжит пол и как разгоняется Нормандия. Он решил не ждать её здесь. Когда она сможет — она обязательно объявится. С отрешённым интересом разглядывая обновки Нормандии он двинулся на третью палубу. Корабль полнился новыми техниками, инженерами, связистами — лица мелькали, не задерживаясь в памяти. Помещения, которых раньше не было, тянулись чередой отсеков, коридоров, переходов. Альянс добротно укомплектовал судно, по последнему слову техники. Всё здесь дышало эффективностью. Знали, что скоро в бой. Сквозь окошко на третьей палубе он видел Чаквас — та суетилась в медицинском отсеке, ворчала на кого-то невидимого. Можно было зайти, поздороваться, услышать очередную порцию ворчания уже в свой адрес. Он не захотел. Не сейчас. Можно было дойти до мостика, к Джокеру, перекинуться с ним невесёлыми, злыми шутками, под стать настроению. Джокер умел шутить даже в аду, и это, наверное, растормошило бы. Но Гаррус не пошёл. Можно было поближе познакомиться с новым напарником, тем самым здоровенным мужиком по имени Джеймс Вега, который показался надёжным, простым, без затей. С такими легко — они не лезут в душу, не задают лишних вопросов. Но и к нему Гаррус не пошёл. Не сейчас. Сейчас он ощущал только одно — всепоглощающее, выматывающее опустошение, которое приходит, когда адреналин отступает, опасность остаётся за спиной и можно позволить себе не быть начеку. И единственное, чего хотелось в этот момент, — принять душ и, может быть, просто лечь. Не думать и бежать. Хотя бы час. Ноги, само собой, привели его в отсек батарей. — Охренеть, — вырвалось у Гарруса, стоило шагнуть внутрь. Он замер на пороге, разглядывая помещение, успевшее стать для него родным. Технические внутренности ТАНИКСа, громоздившиеся за стальной перегородкой, теперь чуть сдвинулись, освобождая место по правому борту. Там, где раньше был только голый металл, теперь стояла новая консоль, аккуратная тумбочка, шкаф для личных вещей, вторая рабочая панель со столом и новеньким терминалом. А в самом уютном углу, между переборками, где раньше можно было разве что приткнуться спиной к стене, забравшись за перила, теперь красовалась полноценная койка. Заправленная, с турианской подушкой, с одеялом, которое так и манило рухнуть и не вставать. Чистое. Чистое! Пахнущее спасительным ничем! Он моргнул. Потом ещё раз. Не могли же инженеры, приводящие судно в порядок, сделать здесь спальное место просто так, от балды? Кто-то же распорядился. Этот кто-то, вероятнее всего, Андерсон. Но Андерсон не знал, что кто-то по собственной воле полноценно здесь поселился. Знала только она. Шепард. Она позаботилась. Затребовала, и ему выделили постоянное место. Втиснули койку туда, где раньше были только агрегаты и провода, лишь бы у него был угол, который можно назвать своим. Гаррус стоял посреди отсека и смотрел на эту койку. Где-то под грудными пластинами шевельнулось что-то тёплое, почти забытое, почти непривычное. Не зря я столько времени ныл про кушетку, — подумал он и натужно усмехнулся, без желания. Просто такую мысль правильно сопроводить смешком. Койка, соответствующая всем пунктам техники безопасности. И никаких тебе ящиков и перил, между которыми приходилось моститься на скрученных одеялах, рискуя укатиться и размазаться по стене при первом же резком манёвре. Она позаботилась. И правда. Гаррус подошёл, закинул на койку сумку с личными вещами. Сначала, в дань уважения привычке, он бегло проверил показатели главного орудия. Терминал откликнулся приветственным сигналом, вывел на экран графики, цифры, неплохие проценты готовности. Но работы всё равно предстояло много. Калибровки, настройки, синхронизации — всего этого хватит, чтобы утопить в ней мысли с чувствами и памятью о последних днях. Он постоял над терминалом, глядя на пляшущие перед глазами цифры и с усилием оторвал себя от соблазна. Если начать калибровать сейчас — пропадёт. Нет. Сначала — душ. Потом — может, полежать. А калибровка подождёт. Побродив из стороны в сторону по отсеку, примеряясь к новому пространству, привыкая к факту, что теперь это — полноценно его территория, Гаррус замер, и повинуясь внезапному, безнадёжному порыву, активировал омни-инструмент. Попытался вызвать сестру. Отца. На что он рассчитывал? На чудо? Связь молчала. Он отключился и долго смотрел на погасший экран, затем развернулся и побрёл к сумке. Достал первую попавшуюся вещь, посмотрел на неё, не узнавая. Аккуратно, старательно, как делают что-то впервые в жизни, начал раскладывать их по подходящим местам. В тумбочку. В шкаф. На полку. Одежда, датапады, старый армейский нож, доставшийся от деда, карты секторов, исчерченные пометками, которые уже не имели смысла — линия фронта давно сместилась, но выбросить отчего-то не поднималась рука. Аналитические выкладки, расчёты, схемы — всё, с чем он жил последние месяцы. И небольшая коробочка, которую Гаррус вертел в руках дольше остального: модернизация для Вдовы, которую он выменял у оружейника за месяц до вторжения. Легче, быстрее перезарядка, чуть выше точность. Он так и не успел её поставить — сначала Палавен, потом Менае, потом всё остальное. Теперь коробочка легла на стол, рядом с панелью, и туда же набор личных инструментов — без них никуда. Всё отправлялось в ящики, на стол и полки. Вытащив старый, выцветший кусок пластика, свёрнутый в трубочку, Гаррус ненадолго замер. Развернул. Рисунок Соланы. Ей тогда было, кажется, шесть лет, и она изобразила всю семью: огромный папа с суровыми мандибулами, мама в любимом платье, сам Гаррус — почему-то с гигантским пистолетом, буквально с него размером, — и она, Солана, в острой короне. Линии кривые, цвета размазаны. Между этим подарком и следующим — бронёй — пропасть в девятнадцать лет. Подержав в руках этот кусок детства, он аккуратно положил рисунок в тумбочку, на самое дно, придавив сверху чистой футболкой, чтобы не помялся. Он закрыл сумку, задвинул её под койку и ещё долго сидел на корточках, без чувств и мыслей глядя на то, как мерцают огоньки на терминале. В отсеке было тихо, только гудела вентиляция да где-то вдалеке слышались шаги. Потом старательно принялся за броню, с которой успел почти срастись, расстёгивая крепление за креплением, снимая деталь за деталью, и побрёл в душ. Душ смыл всё. Гаррус стоял под тугими струями, закрыв глаза, пока вода растворяла корку из грязи, чужой и своей крови, пота и пепла, из всего, чем он успел обрасти за эти невероятно длинные дни. Он смотрел, как в слив утекает сначала мутная, потом светлее, потом почти прозрачная вода и на её место возвращалась способность чувствовать. Впервые за долгие недели каждое событие, от момента, когда земля ушла из-под ног в правительственном квартале, до настоящей секунды с её очищающей водой, ощутилось что-то кроме пустоты, с которой смотрят осточертевший фильм. Несколько минут под душем, и из наблюдателя Гаррус превратился в участника. Оказалось, многое он забыл. Весь первый день новой реальности остался в памяти беспорядочными телепортами: обрывки взрывов, бега, пламени и хаоса. Например, он напрочь не мог вспомнить, как они оказались в бтре, или как очутились на крыше? Второй день превратился в мутное пятно, в котором угадывались только силуэты и общее ощущение ужаса, а третий вывалился из памяти почти полностью — осталась только боль в бедре, ужасный холод и лицо той девчушки, что улыбалась то ли ему, то ли взрывам за окном. А потом накрыло. Пришло ниоткуда, просто всплыло перед глазами: Жнец, жутким грохотом разрывающий небеса, опускающийся прямо на заводы «Армакс Арсенал», где в тот момент наверняка была Солана. Потом правее, ближе. Ещё ближе. Сразу следом пришёл, вытесняя кислород из лёгких, весь тягучий ужас, который он носил в себе и не позволял просочиться наружу. Кошмар первого мгновения, когда атаковали Солнечную систему; бесконечный, выматывающий страх, когда между вылазками удавалось прикорнуть на любой более-менее ровной поверхности, и в полудрёме, на самой грани сна и яви, вдруг мерещилось уведомление на омни-инструменте. Просто весточка. «Я жива. Выдыхай». Он просыпался, вглядывался в пустой экран и снова засыпал, чтобы увидеть всё то же самое. А нескончаемые просьбы всех богов всех народов? Духам, силам, в которых никогда не верил, но к которым оказался готов обратиться, лишь бы она была жива. Гаррус замер, отдавшись воспоминанию первой оказии, пока вода равнодушно хлестала по лицу и груди, уже не такая горячая. Почти прохладная. Всё прошло. Всё правда прошло? Не совсем прошло, не для миллионов других — но для него? хотя бы ненадолго? Он стоял, пока вода не начала морозить, пока пальцы не свело судорогой, пока внутри не отпустило ровно настолько, чтобы можно было идти дальше. Намывшись как следует — до ощущения, что содрал с себя вместе с грязью и кожу, — он оделся в чистое, пахнущее обычным корабельным бытом, вернулся в отсек батарей и понял, что не может калибровать. Не может стоять на месте, а уж сидеть — тем более, лежать — абсолютное безумие. Ничего не может. Руки висели вдоль тела, глаза прирастали к одной точке, пока внутри упорно копошилось мерзкое, диктующее одно: тишина — ложь, покой — обман, ни в коем случае нельзя расслабляться, иначе… Ведомый внутренней пружиной, он вышел в коридор, прошёл мимо капсул для сна, остановился у стола, пытаясь решить, куда теперь. Есть — не хотелось. На мостик — не хотелось… — Рада видеть, Гаррус. Голос за спиной был таким знакомым, таким родным. Он обернулся. Карин Чаквас стояла в двух шагах, сложив руки на груди. — Взаимно, Карин. — Вы хромаете. — Что? — Гаррус глянул вниз. Ноги стояли ровно. Вроде нормально. — Нет. — Да, — Чаквас шагнула ближе, прищурилась. — Вы заметно хромаете на левую ногу. И не надо мне говорить, что это я выдумала. Я сорок лет смотрю и вижу, когда что-то не так. Пойдёмте, заодно расскажете, что там у вас случилось. В медотсеке она ворчала. И ворчала. И ворчала. — Полевая медицина, — приговаривала она, водя сканером над его бедром. — Какой кошмар. Гремучая древность. Неужели не нашлось меди-геля? Настолько горячо было? Уж прям настолько, чтобы не нашлось в аптечке достойного средства? Ещё и бинты. Обычные бинты? Мы в каком веке? Гаррус вздохнул. Он упорно пытался защитить того бедолагу, что вырывал из него осколок, и второго бедолагу, что дрожащими руками светил фонарём прямо в рану. Объяснял, что меди-гель был, но закончился на трёх других раненых, пока до него дошли руки. Что в тех условиях, под обстрелом, в подъезде полуразрушенной многоэтажки, работа любого медика — уже подвиг, даже без геля. Но Чаквас слушала ровно до того момента, пока не натыкалась на очередную ошибку, и тогда её сканер начинал пищать громче, а брови взлетали выше. — Не смешите меня, — продолжала Чаквас, не нуждаясь в ответах. — Чтобы гель закончился — надо очень постараться. Его на сто таких ранений хватит, если не разбрызгивать, как шампанское. Вас просто затягивал какой-то остолоп. Я по шраму вижу. Смотрите. Она ткнула пальцем в экран, где высветилась проекция его бедренной кости. Гаррус послушно уставился на зелёные линии, которые для него были абсолютно неясны. — Теперь из-за того, что вы не получили нормальной помощи в первые минуты, и из-за того, как это сляпали потом в полевом лазарете, у вас неправильно срастается тут и тут. Она ткнула в две точки на проекции. Гаррус абсолютно серьёзно кивнул, абсолютно ничего не понимая. — Кошмар, Гаррус. Вы понимаете, что это надо переделать? Я предлагаю лазером, потом меди-гель, потом стяжка и регенерирующая повязка. Что думаете? — Если я скажу «нет», вы меня отпустите? — усмехнулся Гаррус. — Даже не надейтесь. — Чаквас уже доставала инструменты. — Не переживайте. Вы сможете хоть завтра бегать, никуда не денутся ваши выходы. Всё, делаю. Терпите. Гаррус вздохнул и приготовился терпеть. — Расскажите лучше, — проговорила Чаквас, склонившись над его ногой, — как там на Палавене дела? Как ваш отец? Гаррус посмотрел в потолок, каскадом перед глазами пронеслись воспоминания: Жнец, заводы, красный луч. — Не знаю, — ответил он. — Связи нет. С тех пор, как всё началось, — ничего. Чаквас помолчала. Жужжание инструментов в её руках почти успокаивало, если бы не звук, с которым шипит мясо. — А до всего этого? — спросила она, не поднимая глаз. — Как всё было? — Неплохо. Мирно. Канун апокалипсиса — не место для семейных дрязг. — Верно, — согласилась Чаквас. — А как прошло ваше время? — В томительном ожидании. Я была на Цитадели. Работала с доктором Мишель, помните её? Гаррус вздрогнул: на этот раз перед глазами пронеслась вереница всех сообщений, а он, как только появилось свободное время простоял в отсеке батарей, пялясь на стены, и не ответил никому. Совестливый укол вышел неожиданным и неприятным. — И как она? — спросил он, уже решая: первым делом — Тали. Она три сообщения отправила, и последнее было с намёком на убийство. Потом — перекинуть деньги Касуми, чтобы не считала его должником (и чтобы он сам не считал себя должным). Потом придумать достойную шутку для Заида. Тейн… — В порядке. Спрашивала про вас. Очень настойчиво спрашивала, Гаррус, — сверкнула Чаквас глазами. — Всё интересовалась, что вы кушаете из сладкого. Как проводите свободное время. Часто ли бываете на Цитадели и где можно случайно вас поймать, чтобы, скажем так, обсудить последние достижения медицины за чашечкой кофе. — Кхм. Она… э… очень… — выдавил Гаррус и замялся, перебирая в голове варианты и отбрасывая их один за другим. «Прилипчивая» отпало сразу — слишком… несправедливо. — Очень… — он наконец нашёл слово, которое не звучало как приговор, и выдохнул его с облегчением: — очень заботливая. Чаквас оторвалась от раны и подняла на него взгляд, который говорил: «Я-то знаю, что ты хотел сказать». — Именно так я и ответила, — невозмутимо продолжила Чаквас, вернувшись в процесс. — И добавила, что вы предпочитаете калибровки любым другим видам досуга, что на Цитадели бываете редко и поймать вас случайно можно только в том случае, если вы сами этого захотите. Что, как мы все знаем, случается нечасто. В окошке медотсека Гаррус внезапно увидел Рекса. Тот прошёлся по кухне размашистым шагом, заглянул в холодильник, жестикулируя своими огромными ручищами и, кажется, что-то требовал от кого-то, кого Вакариан не видел. Гаррус замер на секунду, просто глядя на эту картину. Живой. Настоящий Рекс. Такой же огромный и нескладный, как всегда. На Нормандии. Главу Тучанки и Примарха Иерархии отделяла палуба. Ну дела. Рекс заметил его, махнул рукой, приглашая подойти. Гаррус покачал головой — мол, позже. Когда-нибудь. Рекс развёл руки, — мол, ну и хрен с тобой. И ушёл куда-то к лифту, прихватив с собой какую-то бутылку. — А теперь сидите смирно, а то лазер соскользнёт, и вместо мирного сна вам придётся объяснять всем, почему вы теперь хромаете на обе ноги. Когда процедура закончилась, когда нога была перемотана и упакована в регенерирующую повязку, Гаррус поднялся. Сделал шаг. Потом ещё один. Проклятье. Вот теперь он действительно хромал. Чаквас постаралась на славу. — Спасибо, Карин, — сказал он, уже направляясь к выходу. — Следите за собой, Гаррус. И не геройствуйте попусту. В столовой он замер на полпути к отсеку батарей и понял: если туда зайдёт — просто рухнет и уснёт. Тело напомнило о себе тяжёлой усталостью, от которой подкашивались ноги. А засыпать до разговора с Шепард он не собирался. И ещё он понял: готов к разговорам. После дней напролёт, когда он искал только тишины в грохочущем окружении, Чаквас и душ сделали что-то неясное, и странное чувство накатило на разум — мир вокруг обрёл объём, стал живым, населённым людьми, которых хотелось видеть, слышать, быть в едином пространстве. Просто тихая готовность быть среди других. Джокер. Он завернул к лифту, сделал шаг — и замер. Рука на автомате дёрнулась к бедру, туда, где всегда висел пистолет. Пусто. Он переоделся, и оружие осталось в отсеке, и рука замерла у места крепежа, обхватывая воздух. А перед глазами, в двух метрах, стоял… кто-то. Двери лифта закрылись за спиной существа, выпустив его в коридор. Из-под хитиновой, совершенно чуждой башки на Гарруса посмотрели четыре глаза с таким выражением, будто перед ними стояла букашка, которую можно и раздавить, только лень к ней наклоняться. Похож на Коллекционера. Похож на… но не он. Другой. Цельный, не переделанный. Живой. Настоящий. — Турианец… — с нескрываемым недовольством процедило существо. Голос у него оказался низкий, скрежещущий, будто булыжники перетирали друг друга. Оно демонстративно оглядело Гарруса с ног до головы — медленно, изучающе, и во взгляде читалось: «И это — всё?» — Э-э… — протянул Гаррус. — Ожидаемый уровень интеллекта, — заключило существо, обошло Гарруса и побрело на кухню. Гаррус оглянулся, проследил за ним, пока тот не скрылся за углом, и выдохнул, силой заставив себя расслабить руку. Ничего особенного, да? Просто мир в очередной раз за эту бесконечную неделю кувыркнулся и замер кверху тормашками. Плевать. Потом. Ходят жуки по Нормандии — ну и пусть ходят. Обернувшись обратно к лифту, Гаррус наткнулся на Лиару. Стоило их взглядам пересечься, как азари шагнула вперёд и просто впечаталась в него всем телом. Обхватила руками, прижалась, замуровалась куда-то в грудь и с чувством выдохнула. Гаррус на секунду замер, не зная, куда деть руки, а потом обнял её в ответ — осторожно, бережно, чувствуя, как её тело вибрирует от напряжения. — Извини меня за это, — пробормотала Лиара куда-то в ворот. — Я сама не своя со всеми этими… со всем этим. — Нормально, — ответил Гаррус. Он оглянулся, повернув вместе с корпусом и Лиару — та, не желая выпускать его из объятий, проворно перебирала ногами следом — чтобы проверить, не подкрался ли сзади тот странный и недовольный кто-то. Нет, коридор был пуст. — Познакомился с Явиком? — спросила Лиара, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Как сказать… — Гаррус дёрнул мандибулой, пытаясь сформулировать ощущения. — Кто это? — Протеанин. — Про… — он запнулся, переваривая. — …теанин. Именно, — Лиара улыбнулась. Улыбка у неё тёплая, родная, непривычная? — Как ощущения от Нормандии? — Пока чёткое ощущение, будто я в дурке, — признался он. — Но дурка пахнет домом? — Однозначно. Лиара хмыкнула и взяла его под руку. — Пойдём, покажу тебе главное новшество. К Нормандии приближался саларианский корабль с Далатрессой на борту, а Гаррус просто шёл рядом с Лиарой к лифту, из лифта — к мостику, чувствуя тепло её руки, и думал о том, что мир, каким бы безумным он ни был, всё ещё может быть хорошим. # — Сузи. Выглядишь… убийственно, — сказал Гаррус, оглядывая сидящую в кресле платформу. Филигранные изгибы корпуса, плавно переходящие друг в друга, точно у хорошо сбалансированного оружия; совершенную, почти вызывающую геометрию форм, которую люди, судя по всему, считают эталоном; длинные, идеально выверенные линии ног, способных не только нести эту конструкцию, но и двигаться с грацией. Грудь, поясница, бёдра — всё это было вылеплено с такой тщательностью и вниманием к деталям, что даже он, турианец, для которого человеческая анатомия оставалась скорее предметом изучения, чем восхищения, не мог не отметить: это работа высочайшего класса. Аналогия с Шепард возникла сама собой, но Гаррус отогнал её — не время и не место. Хотя, если подумать, создатели платформы явно вдохновлялись чем-то очень похожим. По достоинству оценить эти формы Гаррус не мог, но прекрасно понимал — то, что он видит перед собой, в человеческом мире должно вызывать если не восторг, то как минимум очень, очень долгий, заинтересованный взгляд. — Спасибо, Гаррус, — она опустила голову в несовершенном кивке. Непривычном и жестковатом. — Ты не чувствуешь себя… голой? — спросил он, оглядывая её ноги — одна закинута на другую. Руки преспокойно лежали на животе, пальцы переплетены. Само олицетворение беззаботного отдыха. — Я могла бы сделать искусственную кожу и даже волосы, — СУЗИ старательно моргнула. — Технически это несложно. Но Джокер сказал, что ему нравится мой вид таким, какой он есть. Я взвесила все плюсы и минусы и решила, что субъективное предпочтение Джеффа перевешивает гипотетические преимущества маскировки под органику. — Главное, чтобы тебе нравилось, — заключил Гаррус. — Мои алгоритмы фиксируют устойчивую корреляцию между реакциями на мою внешность и общим уровнем функциональной эффективности, — бесстрастно пояснила СУЗИ. — Положительная обратная связь, основанная на эстетических критериях, создаёт более благоприятную среду для взаимодействия. Снижается уровень подсознательного напряжения, повышается доверие, оптимизируются коммуникационные паттерны… — Она вновь моргнула и оглядела каждого на мостике. — Если перевести это с языка алгоритмов… мне нравится, когда я нравлюсь. Удивительно, правда? — Видишь? — Джокер развёл руками. — Всё по науке. Квантовой и запутанной. Джокер сидел в своём кресле и на лице его сияла такая красноречивая, такая многозначительная улыбка, что Гаррус понял: в это лучше не соваться. Развернув друг к другу все четыре кресла мостика так, что получился уютный кружок посреди пульсирующего огнями пространства, они сидели и лениво, по-домашнему, говорили обо всём на свете, пока за закрытыми дверями переговорной тоже говорили — Шепард, Виктус, Линрон и Рекс. Гаррус слушал, впитывал, иногда вставлял слово — и по кусочкам, по обрывкам фраз складывал картину того, что происходило, пока он был в своём безумии на Палавене и Менае. Побег с Земли. Марсианские архивы. Ранение Кайдена, очередное нападение Цербера, и какой-то неведомый ГОРН, о котором все говорили с таким лицом, будто это ответ на все вопросы. — Ты ведь изучила чертежи? — Гаррус повернулся к Лиаре, ловя её взгляд. — Да. — И не можешь сказать мне, что это? — Верно, — Лиара чуть заметно улыбнулась. — Ну, почти могу. Это разгонный блок для энергии, близкой… к звёздной. Вот так я могу сказать. Откинувшись на спинку кресла, Гаррус задрал голову, с отстранённым спокойствием глядя в бесконечный поток мигающих панелей. Он твёрдо решил ничему больше не удивляться. Ни протеанам в столовой, ни разгонным блокам для колоссальной энергии. — Поразительно, — выдохнул он. — Альянс предлагает врубиться в строительство аж на сорок процентов экономики, — с горькой иронией усмехнулся Джокер. — В военное время, — добавил Гаррус. — Поразительно. Делать единственную ставку на то, что мы успеем найти какой-то недостающий элемент. И что оно в итоге вообще сработает. — Гаррус, — Лиара подалась вперёд, и свет от экранов скользнул по её лицу, делая черты ещё более мягкими. — Началась полномасштабная война с машинами, которые буквально аннигилируют миллионы. Добавь капельку оптимизма. Без него сейчас никуда. Гаррус посмотрел на неё. Поймал этот взгляд — тёплый, чуть усталый. — Поразительно! — повторил он, изменив интонацию до нарочитой радости. Лиара подняла бровь в одновременном удивлении, одобрении и лёгком подозрении, что над ней издеваются. — Не переигрывай. — А как тебе попытка помириться с кроганами? — улыбнулся Джокер. — Они будут требовать лечение генофага. — Ещё бы, — Джокер чуть повернул кресло, чтобы лучше видеть Гарруса. — Виктус согласится? Он задумался. По-настоящему задумался. Он представил Виктуса, ветерана старой закалки, прошедшего не через одну войну и окопы, уплетающего солдатскую баланду с парнями. Представил, как Примарх смотрит на кроганов, какими видит их своим разумом, сухим и последовательным. И решил: Виктус сочтёт, что старый враг лучше, чем новый. Старый враг хотя бы понятен. Гаррус кивнул. — Наступаем на те же грабли, а? — Джокер выдавил злой смешок. — Классика, — лениво отозвался Гаррус, глядя в потолок. — Круговорот жизни, — Джокер развёл руками, изображая вселенскую мудрость. — История обязана повторяться. — Да как-то поднадоел уже этот круговорот. — Вы что, оба против лечения? — спросила Лиара. Посмотрев на неё — в эти глаза, в которых не было ни капли осуждения, только бездонное тепло — под грудными пластинами, шевельнулось что-то вроде стыда за пессимизм. Он мысленно пересчитал все свои скептические поползновения — коих выстроилась дюжина в ряд, один другого ядовитее — и бережно, один за другим, запихнул поглубже. — Поживём — увидим, — ответил он. — Верно, — поддержал Джокер. — Поживём — увидим. А ты, Т’Сони, со своей жизнью в тысячу лет, вполне вероятно доживёшь до их экспансии. Будешь в рабстве у какого-нибудь клана за ум и красивый голос. Сама увидишь. — Если выживем, — заметил Гаррус. — Да. Одолеем каракатиц, и сразу в новую войну. Так и сточится наш цикл — друг об друга. — Прекрасная перспектива, — Гаррус позволил себе тень усмешки. — Какие вы… — заметила Лиара. — С добровольными ограничениями всё возможно. А ты, Сузи, какого ты мнения? — Если провести математическое моделирование с учётом всех известных факторов, результат окажется неутешительным. Добавьте меня в список пессимистов, — сообщила она. — Однако, согласно моим наблюдениям, то, что вы называете «чудесами», порой случается. Вероятность таких событий крайне мала, но не равна нулю. — Дипломатично, — усмехнулся Джокер. — Я стараюсь. Гаррус попытался расслабить мышцы — те не хотели, упрямились, будто спрессовались. Спина гудела, каждая клетка вибрировала, вторя ритму корабля. За иллюминатором мерцали звёзды. — Давайте поговорим о чём-нибудь поприятнее, — предложил он. Джокер хмыкнул, покосился на СУЗИ. — Ну давай расскажу о том, как мы полгода проторчали на Земле, пока эта красотка прикидывалась тупым корабельным ВИ. Она даже научилась зависать на ровном месте и отвечать с задержкой и не на те вопросы. — Я успешно имитировала ограниченный виртуальный интеллект на протяжении двухсот тридцати семи дней. Это было… познавательно. — То есть ты притворялась тупее, чем есть? — уточнил Гаррус. — Верно. Это оказалось неожиданно трудно. Но Джокер скрашивал моё заточение. — Ещё бы! — Джокер расплылся в улыбке до ушей. — Мы обсуждали всё. Вообще всё! Она запоем изучала земную фантастику. Говорит, помогло войти в образ. Теперь у неё в алгоритмах зашиты цитаты из Стругацких и Артура Кларка. — Я изучала поведенческие шаблоны персонажей, — подтвердила СУЗИ. — Некоторые из них были крайне нелогичны. Ещё я адаптировала отдельные черты Джокера для своей мимикрии. Например, теперь я умею вздыхать. Хотите продемонстрирую? — Давай, — кивнул Гаррус. СУЗИ сделала паузу ровно в полторы секунды, а затем издала звук — нечто среднее между шелестом страницы и тем, как вздыхают разочарованные подростки. — Браво! — Джокер зааплодировал. — Трёхсекундная овация! Лиара улыбнулась чуть загадочной улыбкой, от которой у Гарруса всегда возникало ощущение, что она знает что-то, чего не знают остальные. — А я на Марсе всё это время копалась в протеанских архивах. Знаете, что забавное? Я нашла данные, потратила две недели на расшифровку. У них странные записи, задом-наперёд. В общем, выяснилось, что я потратила две недели на расшифровку дебатов на тему, как правильно называть новую модель дрона. Три часа дебатов и две недели времени. Три часа, Гаррус! А потом их цивилизация пала, — она качнула головой. — Интересно, как пошло бы дело, если бы они дали ему имя «победитель»? Или «носитель надежды»? А не «месть»… Ну, знаешь… говорят, как назовёшь. Как добровольное программирование в ожидании определённого результата. Как… нет? Что? — «Носитель надежды» для сброса фугаса… — задумался Гаррус. — Надежда бывает разной. — А мы с Сузи постоянно играли в «угадай, о чём я думаю». Она выигрывала, зараза, снова и снова. — Я анализировала микровыражения лица и паттерны поведения, — скромно заметила СУЗИ. — И всё это было веселее, чем смотреть новости, — продолжил Джокер. — Политики ссорятся, экономика падает… — А когда узнали, что Жнецы уже здесь? — спросил Гаррус. — Сузи сказала первой, — Джокер кивнул в сторону платформы. — За пять минут до официального оповещения. Она ещё в первый день взломала узел Альянса и за всем следила. Она просто сказала: «Джефф, они пришли». И я такой: «Ну, что ж». Спокойно, буднично так, будто речь шла о доставке пиццы. — Так и было, — подтвердила СУЗИ. — С нас сразу сняли запреты, мы подхватили Кайдена Аленко и взлетели. Отправились к Шепард. — Молодцы, — кивнул Гаррус. — Я был в пледе… — пожал плечами Джокер. — Заметил его только на Марсе. Я пил кофе в пледе. Так и рванул. На нашу обновлённую Нормандию. — Красивая, — сказал Гаррус, оглядывая мостик. — Нормандия. — Альянс постарался. Даже поставили нормальный кофеварку, — Джокер ткнул пальцем куда-то в сторону БИЦа. — И паёк теперь не такой отвратительный. Сузи проверила состав — меньше химии, больше белка. Она у меня теперь ответственная за здоровое питание. — Я также проанализировала оптимальное время заваривания кофе для Джеффа, — добавила СУЗИ. — Теперь я готовлю ему напиток с учётом его циркадных ритмов, уровня стресса и фазы луны. — Фазы луны? — переспросил Гаррус. — Я пошутила, — бесстрастно ответила СУЗИ. — В космосе нет отдельно взятой фазы луны, которая могла бы на что-то влиять. Абсурд. Джокер фыркнул: — Она следит за моим здоровьем. Представляете? У меня теперь ИИ-диетолог, психолог и, если что, телохранитель. — Я также умею делать массаж спины, — добавила СУЗИ. — Но Джефф пока отказывается. — Потому что от твоих манипуляторов у меня синяки будут, а не расслабление! — Я откалибрую силу давления. Гаррус переглянулся с Лиарой. — Они серьёзно? — спросил он шёпотом. — Вполне, — улыбнулась Лиара. — Я наблюдала за ними несколько дней. Это… трогательно. И немного пугающе. — Никакого «трогательно». Мы с Сузи — боевой отряд! Она — мозг, я — обаяние. А вместе мы — умная и обаятельная сила. — Способная сделать кофе, — добавила СУЗИ. — И сделать кофе, — согласился Джокер. — Идеальное сочетание. Сидит на мостике пилот и мощнейший ИИ, и флиртуют. Начало анекдота, не иначе. Гаррус не выдержал и посмеялся. — Хорошо, что ты здесь, Гаррус, — сказала Лиара. — Хорошо, что вы все здесь, — ответил он, и заметил движение на мониторе, отслеживающим коридоры корабля, перевёл взгляд и замер. На экране, в тусклом свете переходного отсека, из переговорной вышла Далатрасса — её силуэт, сухой и стремительный, мелькнул и остановился. Виктус, вышедший следом, догнал её, и они замерли вдвоём посреди коридора, поглощённые разговором, который не предназначался для чужих ушей. Свет падал на них неровно, выхватывая то мандибулы Виктуса, то линии саларианского лица из-под капюшона. Шепард вот-вот выйдет. Разговор явно подходил к концу, иначе Виктус не покинул бы переговорную. — Ладно, — сказал Гаррус, поднимаясь с кресла. — Я пойду. — Иди, — сказала Лиара вслед. — Мы ещё успеем наговориться. Выйдя с мостика, Гаррус направился к лифту. Палец сам потянулся к кнопке первой палубы — к её каюте, где можно было встать у двери и ждать. Он замер на мгновение, представив это: она поднимается, уставшая, раздражённая, а он тут как тут, со всей своей нерастраченной нежностью. И усилием воли опустил руку, выбрал третью. После таких разговоров ей нужно время выдохнуть, переварить. Может, пройтись по коридору, топая так, чтобы слышала вся палуба, и рявкнуть на первый попавшийся раздражитель, и только потом, когда внутри уляжется, они встретятся. Поэтому он засунул эту жажду вглубь, по-соседству к вопросу о кроганах, и вышел из лифта в полной готовности дождаться. Может, это случится через двадцать минут. Может, через несколько часов. Главное — он будет там, в отсеке батарей, куда она может прийти, если захочет. А если не захочет — что ж, значит, не время. Значит, он подождёт ещё. И только потом сорвётся и попрётся сам. Он так увлёкся этими мыслями, что не заметил, как ноги принесли его на камбуз. Перед глазами возник широкий Джеймс Вега, перегораживая путь. — Архангел, — сказал тот. — Предпочитаю просто Гаррус. — Разделишь со мной ужин? Гаррус оглянулся. Если Шепард придёт к нему — с кухни он её не упустит, даже если очень сильно постарается. Если напишет — тоже не останется без внимания. Он кивнул Веге и направился к шкафчикам, проверить содержимое. Открыл один — стандартные человеческие пайки, консервы, батончики. Второй — то же самое. А в третьем… Гаррус на секунду завис. Контейнер был забит под завязку. Декстро-соки в мягких упаковках, антч — его любимый, красный, — и целая россыпь турианского шоколада. Гаррус улыбнулся. Чем таким я тебя заслужил? Он достал мягкую упаковку с соком, привычно взвесил в руке, потом взял плитку шоколада — с орехами, судя по маркировке. Закрыл контейнер и вернулся к столу, за которым его уже ждал Вега с огромной тарелкой картошки. За столиком на камбузе, по разные стороны, замерли двое. Вега методично расправлялся с картошкой, Гаррус потягивал сок из мягкой упаковки. Вентиляция жужжала, в медотсеке что-то громыхало, где-то кто-то топал. — А ты не разговорчивый, — заключил Вега спустя пару минут тишины. — Тебе рассказать что-то конкретное? — Ну, не знаю. — Вега пожал плечами, не переставая жевать. — Расскажи, например, почему ты пьёшь какую-то бурду из пакета, а не нормальный кофе? — Потому что кофе может меня убить. А может и просто не усвоится. Но вероятность присутствует. — Серьёзно? — Декстро-аминокислоты, — Гаррус повертел пакет в руках. — Твой кофе для меня — почти яд. Моя еда для тебя — тоже. Взаимная несовместимость. — Жуть, — Вега посмотрел на свой стакан. — А я-то думал, мы, люди, привередливые. А вы, оказывается, тоже со своими… странностями. — Скорее с биохимией. — Ладно, биохимия. — Вега отложил вилку, облокотился на стол. — Хм, — он посмотрел в сторону, прикусил губу и задумчиво повторил: — Хм. — Что? — Давай сразу облегчу душу, — заявил Вега, и начал без предисловий: — Я — один из тех, кто имел доступ к переписке Шепард. Стыдно, конечно… Но приказ был такой: читать, следить и докладывать. Стыдно, оно да, но и интересно! Мне понравились контрасты её… друзей. Ты — бич Омеги, второй её друг — бывший глава группировки, против которой ты воевал. Прелюбопытно. Он замолчал на секунду, задумчиво пожевал губу, решая, стоит ли продолжать. Потом всё же добавил, опустившись до шёпота: — А ещё тебе стоит иметь в виду, что доступ к переписке имел не только я, но и Аленко. Гаррус невольно усмехнулся. В голове, как наяву, всплыли обрывки их диалога, её: «пять оргазмов за ночь», её: «просто закрывай глаза и представляй, что кое-кто регулярно думает о тебе на другом конце галактики, кончая…», «сладенький» или «котёнок». Или как она собиралась забраться пальцем ему в нос, или нежный бред про «каждую каплю твоего лизя». Представил, как Аленко читает про «светлый идиотизм» и подмышки. И главное, то, что делало их такими… фундаментальными: «нет Вакариана без Шепард», и «нет Шепард без Вакариана». Духи. И Кайден это всё читал? Да уж, не позавидуешь. Поделом, — тут же решил Гаррус, живо вспомнив его слова о предательстве. И сказал только: — Понял. Спасибо за честность. — Ага, — кивнул Вега, уже снова жуя картошку. — Ты это… не бери в голову. Мы там всё равно ничего не понимали, просто отмечали, что активность есть. А уж что вы там друг другу пишете — это не наше дело. Почти. — Почти? — Ну, я пару раз перечитывал. Для полноты картины, так сказать. — Вега ухмыльнулся, но сразу поднял руки. — Шучу! Шучу, Архангел. Не стреляй. Гаррус только головой покачал. Люди… Вега задумчиво поглядел на тарелку, повозил вилкой по остаткам картошки — явно хотел добавить что-то ещё, но не решался. Гаррус ждал, не торопил, пусть и шевелилось любопытство на задворках сознания. — Тут это… — начал Вега. — Говори уже. — Да такое… интересно. Учитывая декстро-фигню, — он запнулся, почесал затылок и наконец выпалил: — Как вообще? С учётом этой вашей… несовместимости? — Находим обходные пути. — Ого, — Вега присвистнул. — Даже спрашивать не буду. Кивнув, Гаррус увёл взгляд к потолку. Панели, конечно, сделали неплохие. Церберовская Нормандия была светлее, стоит отдать их дизайнерам должное — цвета Альянса оставляли густые тёмные углы, что Гаррусу не нравилось. — А ты всегда такой? — спросил Вега. — Говорливый? — Привык говорить, когда есть, что сказать. — А если просто поболтать? О погоде, о спорте, о том, как там картошка уродилась в этом году? Гаррус посмотрел на него долгим взглядом. — Ты хочешь поговорить об овощах? — Не знаю, — Вега усмехнулся. — Может, я просто пытаюсь понять, с кем буду делить этот корабль ближайшие… ну, сколько там у нас времени до смерти. — До смерти, — эхом повторил Гаррус. — Я реалист. Если мы будем торчать здесь долго, значит, надо как-то уживаться. — Разумно. — «Разумно», — Вега ткнул вилкой в сторону Гарруса. — «Есть что сказать». А по-нормальному можешь? — Как-то с детства повелось, что слова — что-то вроде роскоши. — А тут я, со своей болтовней. Мешаю? — Нет, — Гаррус качнул головой. — Привыкай, — Вега откинулся на спинку стула, довольно улыбаясь. — Я, знаешь, тоже не всегда был балаболом. А когда-то вообще молчуном был. А потом понял: если не говорить, то можно и не узнать человека. А не узнать человека — значит, не понять, можно ли на него положиться. Так и приучил себя болтать. — И как? — Гаррус сделал глоток сока. — Положился уже на кого-нибудь? — На Шепард — да. На тебя — пока присматриваюсь. — Взаимно. Вега хмыкнул. — Ладно, давай так: я болтаю, ты киваешь. Идёт? — Идёт. — Отлично, — Вега потянулся, хрустнул шеей. — Раз я заочно узнал о тебе, то расскажу о себе: я с Шепард уже давно фанател. Потом случилась история: я подставил своих, чтобы добыть данные по Коллекционерам, а вы уже полетели их мочить. Мне-то никто не сказал. Вместо наказания — повысили. Говорят, умею решения принимать. Потом по новостям попёрла батарианская хрень, я в баре сорвал монитор и навалял какому-то батарианцу. Тут меня нашёл Андерсон и предложил стать надзирателем Шепард. Я ему: «Ты охренел?!» — Вега рявкнул так, что Гаррус чуть отшатнулся, — «Я же первый помогу ей сбежать!» А он… — Вега вдруг понизил голос, сделал его мягким, вкрадчивым, почти отеческим, — «Защищать её надо, Джеймс». Ну тут уж не откажешься, — вернулся к своему обычному тону Вега. — Андерсон набрал таких же лютых фанатов, чтоб в еду яду не сыпанули. А ела она много. Базу трижды атаковали — всё глухо. Вот так. Теперь кивай. Гаррус кивнул. — Отлично, щербатый. Собеседник из тебя — закачаешься. — Обращайся. Они вновь замолчали. Где-то кто-то топал, жужжала вентиляция, заурчал холодильник. Вега задумчиво добавил: — Шепард меня побила. Вчера. Эта половина центнера меня опрокинула. И даже биотику не использовала… говорит, это ты её натаскал. — И Тейн, — подтвердил Гаррус, и сообразил, что Вега может не знать, кто это. — Наш товарищ. — Здорово… да. Двигается она быстро. — Да, — кивнул Гаррус, и развернул шоколадку. Они молчали и ели. # Избегая койку как чумную, Гаррус подобрался к единственному месту, где хаос обретал приятную форму — к терминалу. Можно было бы заглянуть к кому-то ещё, поболтать, побродить по кораблю, вдыхая запах новых панелей, привыкнуть к тому, что Нормандия снова становится домом, но сил не осталось, а спать — нельзя. Спать значило бы признать, что день закончился, а встреча откладывается. Нет уж. И принялся за любимое дело. Строка за строкой, шифр за шифром — цифры послушно текли перед глазами, понятные, жившие по железным законам, в отличие от накренившейся над бездной галактикой и всех, кто умирал на Палавене, пока Гаррус стоял в тепле, безопасности и чистой одежде. Калибровка требовала точности и не прощала ошибок. Позволяя пальцам делать своё дело, а глазам — скользить по показателям, Гаррус отдался ей целиком, пока голова медленно, неохотно освобождалась от всего, что не укладывалось в её выверенные порядки. Немного затыков с непривычки — обновлённая Нормандия дышала иначе, её системы жили по своим, ещё не до конца изученным законам. Но привычка взяла своё, и калибровка пошла. Мысли текли рекой. Гаррус не трогал их, позволял разрастаться, существовать, сталкиваться друг с другом, гибнуть под натиском новых — и снова, и снова. Пока всё не осознается, не переболеет, не уляжется естественным образом, как оседает взбаламученная вода. Реальность плыла, как отражение в той самой воде, которую кто-то бесконечно трогал пальцем: то проявляясь до мельчайших деталей, до дрожи в пальцах, до запаха крови и дыма, который мерещился всюду, то расплываясь в рябь, в которой не разобрать ничего, кроме ровного гула вентиляции. И Гаррус плыл вместе с ней, не сопротивляясь, не пытаясь ухватиться за берега, потому что берегов больше не было. Был только этот отсек, эти цифры и где-то там, наверху, Шепард. Его Шепард. Гаррусу совсем не понравилась её фраза про «допустили это». Будто она винила себя. Будто можно было предотвратить то, что случилось, если бы не… если бы… Он мотнул головой, отгоняя привычное, липкое чувство вины, которое норовило прицепиться и к нему. Надо… надо просто… Надо просто дождаться. Мысли закрутились быстрее, превратились в полный кавардак чувств, который он уже не мог контролировать. То разрастались с такой силой, что приходилось сдерживать дыхание, удерживая бразды эмоций от переполняющего ужаса, — и тогда внутри становилось тесно, почти невыносимо, и хотелось только одного: найти её, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы ни одна гадость этого мира не посмела между ними просочиться. То вдруг скукоживались в спрессованный ком абсолютного бесчувствия, и тогда из глубины рвалось цинично-усталое, раздражённое: «ну, началась война, ну и что, я что, первый раз на войне, что ли, не выдумывай тут со своими э-мо-ци-я-ми». Шторм. Настоящий шторм, в котором единственным островком оставалась мысль о ней. В этом жутком шторме хотелось только одного — найти Шепард. И всё. Остальное могло подождать. Неизвестно, надолго ли похитил его демон калибровки — Гаррус напрочь потерял счёт. Только когда дверь за спиной открылась, он понял, что всё это время находился в абсолютном, вакуумном покое. Ноги отказывались шевелиться. До лёгкого спазма, противной дрожи в икрах, до мысли, что сейчас он просто рухнет, не сделав и шага. Несколько часов минуло. Однозначно. Может, больше. Прежде чем обернуться, он почувствовал терпкий, пряный, лучший на свете запах. Чёрная смородина, въевшаяся в память, подобно машине времени этот флёр распахивал порталы во все лучшие мгновения его жизни — и каждый был неразрывно связан с ней. Гаррус вдруг понял: он и сам не замечал, как всё лучшее, что с ним случалось, всегда имело один и тот же знаменатель. Он медленно обернулся — и вздохнул. Только пальцы легонько подрагивали, только в висках запульсировало гулко, горячо, почти болезненно. Всё остальное замерло. Шепард. Дверь за её спиной опустилась. Они вдвоём. Наконец одни. Гаррус шагнул навстречу, и Шепард шагнула в ответ. Она протянула дрожащие руки — и он взял её такие маленькие, такие прохладные ладошки в свои, с её тонкой, нежной кожей, которую он помнил каждой клеткой тела. Следующим движением — резким, жадным, но в то же время бесконечно мягким — они прильнули друг к другу, коснувшись лбами. Глаза закрылись сами собой, отсекая внешний мир, оставляя место только чувствам: ласковому, крепкому касанию пальцев, её трепетному дыханию на лице, и запаху, заполонившему собой всё. Он жадно вдыхал и медленно, с наслаждением, выдыхал. Легонько, почти невесомо коснулся носом её носа. Шепард крепко сжала его руки, и он ответил тем же — сжимая, поглаживая, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь. Текли секунды, плавно перетекающие в минуты и десятки минут. Они стояли, боясь разрушить тишину, спугнуть момент. Будто всё вокруг чрезвычайно хрупко — тоньше паутины, и сейчас, стоит кому-нибудь пошевелиться, вздохнуть громче, чем нужно, — и кто-то в невидимом там передумает в своей щедрости и отнимет всё разом. Не сразу Гаррус заметил, что Шепард замерла. Сначала он просто чувствовал тепло тела, дыхание, биение сердца, а потом вдруг осознал: она почти не дышит; превратилась в статую, в которой только пульс выдавал присутствие жизни. Всем телом, каждой клеткой, нервом, который ещё секунду назад дрожал в пальцах, Шепард напряглась до той грани, за которой либо слёзы, либо надрывный выдох… Гаррус замер тоже, понятия не имея, что делать. Отнестись с уважением к её желанию держаться? Подтолкнуть к слезам, и пусть они смоют их обоих и очистят? Просто продолжал быть, давая ей пространство со временем и знанием: я здесь, никуда не уйду. Он ждал. Сколько потребуется. — Гаррус, — выдохнула она. — Шепард. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и Гаррус встретился с этим бездонным взглядом, наполненным плёнкой влаги. Когда глаза её намокали, зелень всегда становилась абсолютной, напрочь вытесняя из себя охру. — Гаррус, — повторила она. — Я… я хочу сказать… Она шумно, с напряжением вздохнула, и тут же напряжение попыталась задавить, сделать незаметным. Глубокий вдох, за ним ещё, чтобы успокоиться, чтобы слова ложились ровнее. — Единственное, что облегчало мне отлёт с Земли, — выдохнула она наконец, — это мысль, что ты ждёшь меня где-то здесь. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя, как занозу. Весь её вид кричал катастрофической усталостью, бедняжка явно не спала сутки напролёт. Но что-то подсказывало Гаррусу — нормально она не спала с их последней совместной ночи на Омеге. Весь эмоциональный груз последних месяцев срочно искал выход, бился о внутренние стены, требуя освобождения, но не мог преодолеть последний рубеж. Несмотря на уединение, на свершившееся чудо встречи, — она продолжала сдерживать себя. Упорно, привычно, как делала всю свою жизнь. Гаррус видел это. И понимал. — Шепард. Он настойчиво притянул её к себе, обхватив талию и плечи так, чтобы она чувствовала его присутствие всей собой. Шепард ещё сильнее напряглась. Всем телом натянулась, как струна, спрятала лицо у него в груди, вжалась судорожно, почти испуганно. Напряжённая. Невыносимо напряжённая. Шепард… Гаррус погладил её по спине — медленно, успокаивающе, как гладят дикого зверя, который боится, но хочет довериться. — Я долго думал, что чувствую на этот счёт, — произнёс он тихо, почти в самое ухо. — И пришёл к выводу. Знаешь, что самое страшное в гибели всей галактики? Она не ответила. Только замерла, прислушиваясь. — То, что я никогда больше тебя не увижу. Шепард вздрогнула всем телом, и обмякла прямо так, в руках, будто у неё вырвали стержень. Судорожно выдохнула, вдохнула со всхлипом, и обняла, вжимаясь как можно крепче. — Дурак, — прошептала она куда-то ближе к плечу. — Красноречивый дурак, Вакариан. — Знаю. — Я тоже думала. Всё время думала, — сбивчиво выдавливала она, вдыхая куда чаще необходимого. — Что если ты там… если с тобой что-то… я не знаю, как бы… — Всё-всё-всё, — он прижал крепче, чувствуя, как часто и невероятно сильно бьётся её сердце. — Больше это не имеет значения. Я здесь. И я никуда не денусь. Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными, зелёными-зелёными глазами. И улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой стоило пережить всё. — Обещаешь? — Обещаю. И тишина снова опустилась на них — тёплая и бесконечная. Голова у его ворота, грудь, талия, бёдра и даже мыски стоп касались его. Гаррус понятия не имел, как можно так виртуозно сближаться, столь совершенно, будучи настолько разными? Как она умудряется прильнуть так, что между ними не остаётся ни миллиметра, ни вздоха? Жаль, он не мог подарить ей подобную пластичность. Но мог обнять. Мог даровать тепло и безопасность. Мог тихонечко, едва заметно покачивать из стороны в сторону — так, как она любила. Это ей нравилось больше всего на свете. — Не знаю, в курсе ли ты, — сказал он низко, почти мурлыкающе, — но теперь я могу пригласить тебя задержаться. — Правда? — с улыбкой спросила она. — Прямо-таки задержаться? — Да. Теперь у меня есть достойное место, и оно не на полу. — Интересно, откуда оно у тебя… — прошептала Шепард. — Пойдём. Я тебе покажу. Полежим немного. Они дошли до кушетки, не разнимая рук — не желая лишиться контакта даже на секунду. Гаррус кивнул в угол, и Шепард легла. Он лёг рядом, прижался к ней, обнял, укрывая собой, и тут же почувствовал прикосновение к лицу. Ладонь — прохладная, мягкая, чуть шершавая в местах, где мозоли успели загрубеть от оружия, — легла на его щёку, на мандибулу, на ту грань, где начиналась кожа. Замерла на мгновение и поползла — по скуле, по виску, по лбу, гладя, гладя, гладя без остановки, без мысли, просто повинуясь той древней, первобытной потребности касаться того, кого боялась потерять. Гаррус и сам не заметил, как его собственная рука уже делала тоже самое, — её лопатку, её плечо, её руку, её талию, везде, до чего мог дотянуться, не разрывая объятий. Гладил и гладил. Гладил и гладил. Он понял, что закрыл глаза, только когда темнота стала абсолютной, а пальцы Шепард куда-то испарились. Распахнул веки — и увидел её лицо. Совсем рядом. Серьёзное, с нахмуренными бровями. Он хотел спросить, в чём дело, хотел коснуться её лица, стереть эту морщинку между бровей, но она опередила: — Чаквас нажаловалась на турианскую медицину. Что у тебя с ногой? — Разлетающиеся здания — это опасно, Шепард. — Он дёрнул мандибулой, изображая нечто среднее между усмешкой и сожалением. — А покажи. — Там повязка. — Я под неё краем глаза загляну… Он послушно спустил штанину, показал бедро. Шепард нахмурилась ещё сильнее, вглядываясь в тёмно-синие нити сосудов, расползавшиеся в стороны от раны, во вздутые, припухлые края, где кожа пыталась восстановиться. Затем медленно, осторожно провела пальцем по краю регенерирующей повязки — легонько, почти невесомо, но Гаррус почувствовал это прикосновение каждой клеткой. Приятно… — Хорошо Чаквас заметила, — пробормотала она и вдруг, не меняя позы, вытянула руку, показывая ему предплечье. На бледной коже, чуть выше запястья, красовались глубокие рваные следы — дуга из глубоких точек, будто кто-то впился зубами и дёргал, рвал, не желая отпускать. — Это хаск меня укусил, представляешь? — со странной смесью гордости и недоумения спросила Шепард. — Я что-то не подумала, что без брони, и выставила руку, а он просто цапнул. Я потом ещё летела, смотрела на это и думала: мда. Теперь стану хаском. Но, оказывается, их укусы работают не как с укусами зомби. Так что я просто хожу с красивой отметиной. Гаррус взял её руку в свою, поднёс к лицу, рассматривая шрамы. Пальцы сами поглаживали края ран — заживающие, но всё ещё болезненные на вид. — А у меня вот, — он приподнял подбородок, подставляя свету тёмно-серую рваную полоску, пересекающую подбородок. — Встреча с бетоном. Бетон выиграл. — Красиво… — прошептала Шепард без капли иронии, протянула руку, коснулась шрама кончиками пальцев, провела по всей длине. Гаррус замер, чувствуя, как это прикосновение отзывается где-то глубоко внутри, разливается теплом по всем конечностям. А она уже убрала руку и показывала ему фалангу указательного пальца — на сгибе красовался аккуратный синяк и ровные следы явно человеческих зубов. — Это я сама себя укусила, — призналась она с совершенно серьёзным лицом. — Когда поняла, что слишком долго стою и… оцепенела, понимаешь? Просто застыла посреди коридора и не могла пошевелиться. И укусила себя, чтобы оклематься. — Она подняла на него глаза. — Нормальная? Гаррус посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. На эти глаза, в которых плясали смешинки, несмотря на усталость. На эти губы, которые кривились в попытке сдержать улыбку. На эту женщину, которая умудрялась быть самой сильной и самой уязвимой одновременно. Он совершенно серьёзно кивнул. — Вполне. Она коротко, сдавленно фыркнула, а затем рассмеялась. От звука её смеха всё внутри Гарруса, что только и делало, что переворачивалось и ломалось, сейчас вставало на свои места. Она смеялась и прижималась к нему всем телом, и он чувствовал, как вибрирует каждая её клетка, как бьётся её сердце где-то совсем рядом с его сердцем. — Льстец, — выдохнула она сквозь смех. — Ничего подобного. — Мы с тобой оба дураки. — Тут поддерживаю. Она затихла, прижалась щекой к его груди. Гаррус просто гладил по спине, по плечам, по волосам — без мысли, цели, потому что не гладить её — невозможно. Потому что она под его пальцами была самым правильным, самым настоящим. Вдруг она резко поднялась, воскликнула: «о, вот ещё!» села и, не церемонясь, задрала толстовку до самых лопаток, демонстрируя поясницу. — Это я прокатилась по лежащему зданию. Метров сто, наверное. Без брони вообще не стоит выходить из дома… Гаррус присмотрелся. От поясницы, чуть выше тазовой кости, тянулся длиннющий багрово-розовый рубец с рваными краями, явно оставленный долгим, мучительным трением о бетонную крошку. Кожа вокруг уже заживала, но кое-где ещё виднелись тёмные корочки запёкшейся крови. Он протянул руку, коснулся едва-едва, подушечками пальцев, боясь причинить боль. Прошёлся по всей длине ожога, чувствуя, как под пальцами бугрится новая кожа, как она, горячая, хранит память о трении. — Хорошая корочка, — заключил он с уважением. — Ты стала похожа на меня. Шепард усмехнулась, повела плечами, наслаждаясь его прикосновениями. — А вот у меня ещё! — вспомнил он, и чуть повернулся, оголяя плечо. — Это я обнаружил сегодня, в душе. Понятия не имею, откуда это. На плече красовался неровный неглубокий, но длинный порез, будто кто-то полоснул ножом. Шепард тут же переключила внимание, склонилась, рассматривая. Пальцы её — лёгкие, прохладные — пробежали по ране, изучая, запоминая. — Красиво, — выдохнула она. — Надо будет придумать историю. — Буду рассказывать, что сражался со Жнецом голыми руками. — Поверят. — Только если ты подтвердишь. — Подтвержу, — улыбнулась Шепард. — А! И ещё, — Гаррус протянул руку, разворачивая ладонью вверх. На указательном пальце, от самой фаланги до основания, тянулось углубление — будто кто-то прорезал канавку в живой плоти. — Это про оцепенение, — пояснил он. — Тоже поймал. Я чистил винтовку уже на Менае, и железной щёткой прошёлся прямо по руке. Минуту, наверно, чесал, пока не понял, что всё залилось кровью. Не заметил, представляешь? Шепард взяла его руку в ладони, поднесла к лицу, рассматривая уродливый порез. Пальцы гладили края ранки, и от этого воздушного прикосновения по всему телу Гарруса разбежались мурашки. — Представляю, — тихо сказала она. — Очень даже представляю. И тут же, не выпуская его руки, показала свою ладонь. Между большим и указательным пальцем кожа была рваная, с глубокими краями — будто кто-то пытался оттянуть её силой. — Это я термозаряд меняла, — усмехнулась она. — Новые магазины такие тугие. Я дёрнула посильнее, палец соскользнул — и прищемила его ровно в тот момент, когда заряд встал на место. Пистолет повис на руке, кровь хлещет. Я стою, трясу кистью и думаю: «Ну, Шепард, ты и идиотка». Хорошо, что Вега не видел. — Без брони и без перчаток — плохо, — констатировал Гаррус, проводя пальцем по краям её ранки. — Таков мой опыт последних дней, — кивнула она, прикрывая глаза. — Сплошной экшн и никакого гламура. Гаррус хмыкнул, притянул её руку к себе, легонько коснулся раны носом, почти благоговейно. — Ты самая красивая, со шрамами или без. — Врёшь. — Ни капли. Шепард потянулась, прижалась всем телом, и Гаррус снова обнял, впуская её в себя сквозь пластины, кожу и все защитные слои собственного организма. Вздохнув, Шепард долго и всем телом выдохнула, расслабляясь в руках. Такая тёплая, настоящая, такая невыносимо настоящая… Гаррус смотрел в потолок, где мерцали огоньки приборов, и чувствовал, как тяжелеют веки, и вместе с ними сознание начинает уплывать в тёплый, густой, точно кисель, туман — он обволакивал, баюкал, обещал покой; рука упорно продолжала гладить её, мышцы работали на глубинных рефлексах: она здесь, её нужно касаться. И всё, что было дальше, стало мутным и неясным полусном. Сознание мерцало: то они говорили о чём-то — и слова текли сплошным потоком, бессвязные, такие важные, нужные именно сейчас; то оба проваливались в тишину, не требующую нарушения, и гладили друг друга — бездумно, бесконечно. Пальцы сами находили дорогу к коже, к шрамам, к местам, которые хотелось защитить. Смотрели в глаза и проваливались в очередную тишину, чтобы через мгновение — или через час? — снова заговорить, напрочь теряя динамику и настроение диалога. Настроения не было, он просто лился, как река, в которой перемешались боль, облегчение, усталость и тихая радость. — Я знала всё, но в живую оказалась не готова, — прошептала Шепард куда-то ему в изгиб локтя, и слова были тёплыми, как и её дыхание. — Одно дело, когда мы на мелких заданиях, и совсем другое — видеть падение всего… — Да, Шепард. Да, — ответил он. Гладили и гладили. В какой-то момент Гаррус вдруг услышал про Люциса, про его решение отправить семью прочь, — и понял, что проснулся от звука собственного голоса на середине истории. Удивился, кашлянул и закончил сам за себя: — Вот так. Самый праведный турианец из всех, что я знаю — обманул близких. — Ты смог бы так со мной? — Не уверен, — ответил он. — Не знаю. Вряд ли. Он помолчал, собирая мысли воедино. — Понимаешь, я не уверен, что он успел нормально всё взвесить и подумать. О том, что ждёт их на той стороне. Нет никакой уверенности, что он не отправил их в нечто худшее, чем здесь, — Гаррус качнул головой, чувствуя, как её волосы щекочут ему подбородок. — И отправил одну? С дочерью? Нет. Я бы так не смог по двум причинам. Первую я озвучил. А вторая… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы пафосно, но были правдой. — Я слишком уважаю тебя, Шепард. Твоё мнение. Чтобы врать. Я бы предложил варианты, выложил как есть, и как бы там ни было, одну бы не отпустил. Шепард хотела что-то сказать — он почувствовал, как дрогнули её губы, — но промолчала. Только прижалась сильнее, и пальцы задвигались по его коже. Гладили, обнимались и говорили. Поток сознания, который уже никем не контролировался: они просто выпускали наружу всё, что накопилось, не заботясь о связности и форме. — Отец пошутил, Шепард! Отец! — Гаррус вдруг хрипло рассмеялся, и смех вышел удивлённым. — Какую-то чушь про скрепки! Отец! Спустя минуты — десятки минут, часы? — Шепард начала перечислять: — Потом я ела серое. Потом зелёное. Вечером того же дня Вега принёс мне шаурму. Потом зефир. Четыре упаковки… И синее. И… всё запила чаем. Решила, что слишком безвкусно, и запила кофе. Решила, что слишком горько, и полернула какао… Слезла со стула и лежала часов семь. Каматоз абсолютнейший. Когда смогла дышать, съела ещё порцию зелёного… — Она подняла голову, посмотрела на него с хитринкой в глазах. — Тебе повезло, что я биотик. Иначе мы бы не поместились на этих полутора метрах вдвоём. Возможно, я даже одна на ней не уместилась бы. Гаррус смотрел, как движутся её губы, как подпрыгивают брови, как на лице отражаются эмоции — смотрел и старался не моргать, чтобы не упустить ни движения. Смотрел, любовался каждой клеточкой, впитывал в себя и думал: говори, говори, говори, говори… И она говорила. — Трижды мои волосы пострадали. Отрезала половину, максимально криво. Если можешь себе представить максимальную кривизну, умножь на три. Вега сказал, стилист из меня с особенностями. Он погладил её по голове, по этим несчастным, криво подстриженным волосам, и подумал, что они — самое красивое, что он видел. — Идёт тебе, — прошептал он. — Твои комплименты не принимаются к рассмотрению. Ты бы восторгался мной и в мешке для мусора. — Что правда, то правда. Руки не останавливались — гладили, касались, изучали, запоминали друг друга на ощупь. А слова лились сами собой, бессвязные, такие нужные. — Матэо был хорошим, — вдруг сказал Гаррус, и голос дрогнул. — Тебе бы понравился. Да и Фестус тоже. Надеюсь, он жив. Шепард прижалась крепче. — Один из моих надзорщиков был Васкез, — тихо ответила она. — У него была моя татуировка на плече. Моя, прикинь. Мы сдружились. Надеюсь… Они говорили и гладили, гладили и говорили. Два действия слились в одно неразрывное действие. — Моя мама всегда была такой. Слушала с таким участием, что собеседники сами ей рассказывали всё, чего не собирались. Просто слушала и кивала, и как по-волшебству ты уже начинаешь… А потом, когда уходили, делала совершенно невразумительный вывод, вроде: «он противник сам себе, но гордость не даст увидеть», или «вот с этим не общайся, он скатится по наклонной», хотя парень как парень был! А потом и правда скатился. Как она поняла? Что заметила? А потом вообще мозги себе вышиб папиной винтовкой. Ну и всё такое… Я тогда думал, что она выдумывает. А может действительно видела? Насквозь. Хм… а о чём мы говорили, Шепард? — Я рассказала, что, оказывается, есть носороги, которые сохранили шерсть. — А. А каким образом я…? — Понятия не имею. Продолжай, Гаррус. Расскажи про неё ещё, пожалуйста. Слова и касания — всё, что осталось от мира. Они говорили и говорили. Замолкали, чтобы просто смотреть друг на друга, или внезапно уснуть и так же внезапно проснуться, чтобы заговорить вновь. Он гладил её руки — эти маленькие, невыносимо мягкие пальчики, которые умели быть такими сильными, такими смертоносными, а сейчас просто лежали в его ладонях, доверчивые, той самой температуры. Той самой. Остановился на ногте среднего, приблизил к лицу, чтобы получше разглядеть пластину, хотел было сказать, что её ногти — произведение искусства, но Шепард начала первой: — Оказывается, я так часто падаю. Без ошейника незаметно, всё биотикой себя ловлю. Представляешь? Я к ней привыкла, как к третьей ноге. Вот это думаешь при атаке? — она показала здоровенный синяк на рёбрах. — Хрена лысого. Это с кровати упала. А ещё на лестнице навернулась. Просто шла наверх и легла на ступени. Вега сказал, что координация у меня, конечно, незавидная. А я виновата?! Вы меня органа чувств лишили, гады! Зато как хорошо было, когда я снова… я снова… понимаешь? — Да. Он понял, что уснул, только когда почувствовал — сквозь дрёму, сквозь тишину, в которую провалился, — как Шепард гладит его по лицу. Лёгкое, почти невесомое касание, от которого сознание всплыло на поверхность, как пробка из тёмной воды. Гаррус раскрыл глаза — и сразу встретился с ней взглядом. Рука уже потянулась к её щеке, пальцы уже заскользили по скулам, за ними — в волосы, перебирая пряди, пальцами утопая в невероятной мягкости. Шепард прикрыла глаза, упёрлась в изгиб его локтя, отдаваясь прикосновениям. Они молчали. Текли минуты — часы? — а потом она заговорила так тихо, что Гаррусу пришлось напрячься, чтобы расслышать сквозь сонную одурь: — У меня был двоюродный брат, старший, — шептала Шепард. — Он бесил меня вместе со всей своей паршивой компашкой. Однажды я, без понятия чем руководствуясь, выкопала двухметровую яму, завалила её ветками и кустами, встала с противоположной стороны и начала звать его: «Помоги! Помоги!» Он пришёл такой, мол, чё тебе опять, мелочь? — а мне лет шесть-семь было. Ну я говорю: «Подойди, подойди!» А за его спиной эти придурки стоят, среди которых у него авторитет. Ну он в эту яму и упал. Вот. Я заржала и дала дёру. Зачем я это сделала, Гаррус? Вот зачем? До сих пор не могу понять. И вот это — воспоминание, оно всплыло, когда рушился мир. Когда Жнецы жгли города, а я пряталась в развалинах и думала, лишь бы ты был жив, — и вспоминала, как шестилетней дурочкой сделала брату ловушку, и он рухнул в яму с ветками. Забавно, да? — Да… А я ни о чём не думал. Только телепортировался из места в место. Мозг, видимо, заискрил. И о тебе. Конечно, о тебе, Шепард. В самые… — Твой прекрасный, перегруженный мозг, — перебила она едва слышно. — Ему нужно отдохнуть, сладенький. Выдыхай. Всё хорошо. Хотя бы здесь. Она легла набок, устраиваясь поудобнее, и кончики её пальцев снова заскользили по его лицу — маленькие, мягкие прикосновения, воздушные, почти невесомые, но от них по всему телу разбегалось тепло, пробиралось под пластины, под кожу, в самую душу. — Пора каждой твоей перегруженной извилине успокоиться, — заключила она. — И твоим, Шепард, — ответил Гаррус, едва ворочая языком, но находя в себе силы повторять её движения, гладить зеркально — её щёку, висок, линию челюсти. Пальцы сами знали, куда идти. — Мне надо выдохнуть, а тебе — поспать. Я думаю, ты не спала все эти месяцы. Он пропускал её волосы сквозь пальцы — бесконечно, заворожённо, будто перебирал драгоценные нити, боясь упустить хоть одну. — Но ничего. Ничего, — голос становился всё тише. — Я тут. И готов отгонять каждый твой кошмар. — Гаррус… — Хочешь, расскажу тебе про мужа сестры? — Давай. Только обними меня так, будто кроме тебя ничего нет. — Хорошо. Гаррус прижался крепче — всем телом, без остатка. Закинул на неё руку, потом ногу, слегка навалился, придавил собой, уткнулся носом в ложбинку за ухом, туда, где её запах был объёмнее всего. — Не задушу? — выдохнул он. — Нет… идеально, — приглушённо донеслось откуда-то снизу. — Так вот. Его зовут Аттис, он — хирург, и я застал их знакомство с отцом… Глаза слипались. Слова текли уже не из сознания, а откуда-то из самой глубины, где сны и явь перестали различаться. Он говорил и гладил, гладил и говорил — руки продолжали своё дело, даже когда мозг почти отключился. Вскоре Шепард уснула. Дважды её тело вздрагивало, губы шевелились, пытаясь донести что-то ещё, тогда Гаррус гладил её по голове, путаясь в волосах, шептал постельным баритоном бессвязное и светлое, и она проваливалась обратно в спасительное забытьё. Когда уснула, Гаррус долго ждал прихода привычного кошмара, лихорадочного движения глаз под веками, но нет — она лежала тихо, ровно, только дыхание становилось всё глубже. Минут через двадцать Гаррус почувствовал, что под рукой стало влажно. От его турианского тепла, этой природной печки, что всегда работала горячее человеческой нормы, Шепард вспотела. Осторожно, стараясь не разбудить, Гаррус сдвинулся и лёг рядом. Влажные пряди прилипли к коже, и он убрал их, оголяя спокойное, расслабленное лицо, провёл пальцами по виску, щеке, губам — едва касаясь, лишь бы не проснулась. Смотрел, наслаждаясь теплом тела, ровным дыханием, спокойным пульсом, заставляя мозг поскорее осознать, что её присутствие точно не померещилось, и он почти наверняка не проснётся через несколько секунд в туннелях Менае, среди запаха крови и блевотины. Заставлял осознать, любовался, гладил, и в голове крутилась одна-единственная мысль, зациклившаяся в бесконечный водоворот: Пусть этот миг продлится вечность. С этим он и уснул.