II Фундаментальная правильность

Голос Джокера ворвался в отсек ударом кувалды, настроенные на максимум динамики взвыли, рассыпая гулкие слова по стальным стенам: — Два часа до Сур’Кеша. Реальность вторглась в сон слишком нагло. Гаррус вздрогнул. Хорошо было. Тихо. Вслед за ним дёрнулась и Шепард. — Ох… только не это, — тихонько выдохнула она в шею. Гаррус поёжился. Щекотно до одури, пальцах сами собой крепче сжали её плечо. Хотелось, чтобы этот миг длился вечно, но секунды, как назло, понеслись вскачь, спотыкаясь и обгоняя друг друга. Она с силой тёрла глаза, но веки упорно не желали раскрываться, и Шепард, бросив всякие попытки, ухватив Гарруса за руку, покрепче обнимая его конечностью саму себя, отвернулась к стене, шепнув полное безнадежного торга: — Пять минут. Идёт? Он дёрнул рукой — циферблат на запястье выплюнул в лицо цифры. Пролетело двенадцать часов. Двенадцать часов небытия, уместившихся в одно мгновение. Гаррус кивнул, прижимаясь лицом к её затылку, закрывая глаза. Чёрная, маслянистая темнота снова сомкнулась над ними, укрывая от всего. Роли не сыграет. Точно. Что такое пять минут перед прыжком в бездну? Она права. Пять минут. Просто пять минут. Показалось, он даже не успел уснуть, как раздался голос СУЗИ: — Час до Сур’Кеша. Второй раз за одно утро Гаррус раскрыл глаза. И если первый пробуждал медленно, позволяя уцепиться за остатки сна, то этот вырвал из темноты с мясом, оставив в груди холодную пустоту. Час. Цифра повисла перед внутренним взором, пульсируя алым. Рядом дёрнулась Шепард, выдохнула в стену такое смачное ругательство, что Гаррус едва не рассмеялся. Но не рассмеялся, потому что следом за ругательством пришло движение — она развернулась в кольце его рук и уткнулась лбом в подбородок. — Час — это много, — прошептала она. — Согласен? Мы успеем собраться. — Согласен. Мозг уже включил обратный отсчёт с кучей тысяч секунд до конца часа. За это время можно дважды перебрать прицел винтовки, проверить уплотнения брони, позавтракать, и даже успеть поворчать из-за того, кто последний занял душ и намывался так долго, что теперь система рециклинга перегружена. Можно вспомнить все причины, по которым он не должен был здесь, с ней, коммандером, человеком — лежать. Можно забыть их снова. Можно просто смотреть, как падает свет сквозь перегородки, рисуя полосы на её лице. — Согласен, — выдохнул он. — Час — это много. Это столько минут и секунд, чтобы убедить себя, что ты пока ещё жив, а происходящее — точно не сон, пришедший на последнем издыхании в глубинных туннелях под столицей Палавена. Что она — не мираж, который рассеется, стоит только моргнуть, и обнаружить себя опять где-то там. — Мы успеем, — продолжил он, и звучал ровно, убедительно, будто зачитывал рапорт. — И собраться, и покушать, и подготовиться. Час — невероятно большой отрезок времени, Шепард. Я в этом убеждён. Убеждён ли? Внутри кто-то с интонациями отца уже запустил секундомер. Тик-так. Тик-так. Каждое слово жрало по секунде, глубокое дыхание — по пять, а он лежал и разменивал их на наивные, никчемные фразы, отдающие пафосом и непозволительной нежностью, зная, что большая их часть никогда не покинет пределов черепной коробки. Шепард молчала, уткнувшись в него, и Гаррус почти поверил, что время замерло. Столько годиков, а всё ещё наивный… — Сорок минут до Сур’Кеша. Шепард, я могу снизить скорость, ты только скажи, — динамики выплюнули новую порцию слов с оттенком вины за разрушение идиллии. Гаррус в третий раз раскрыл глаза. Сорок минут. Полтора часа украдено временем, сном, дыханием Шепард — всем, чему он позволил украсть себя. Или себе подарил? Отец бы не одобрил. Мать — туда же. Даже Фестус бы покачал головой с видом: «Духи, вы поглядите, картина маслом — изнеженный малыш. А броня сама себя проверит, да, мой хороший?» Шепард села рывком, умничка… справилась, со всей решимостью выпихнула себя из идиллии. Гаррус в эту секунду ею гордился. Волосы растрепались, на щеке застыл след от складки его одежды. Она оглянулась по сторонам, и обернулась к нему со всей досадой во взгляде. — За что мне всё это, а? — спросила она. Он завис. Риторический вопрос повис в воздухе, показавшийся каким-то совершенно женским. Шепард спрашивала у вселенной, у судьбы, у смятой постели и гудящих батарей — и ответа не ждала. Мозг ещё не включился, а язык уже заработал. Гаррус выпалил: — Я… Шепард, я не могу спросонья генерировать хорошие шутки. Мысли ворочались медленно, и не дотягивали до уровня «хорошая шутка». Только до уровня «отстаньте, со всем уважением и без». — Гаррус, — улыбнулась Шепард. В её сонной, кривоватой, адресованной ему одному улыбке оказалось столько тепла, что Гаррус на мгновение забыл обо всех секундах, минутах и… и что там ещё ворочалось в его мозгах? — Рада видеть. — Аналогично, Шепард. — Мало времени, да? — Невероятно. Гаррус хотел добавить: «Мало. До смешного мало. Мы только закрыли глаза, и уже пора их открывать. Время — дрянь, Шепард. Скверная, нечестная субстанция. Когда ты рядом, оно течёт быстро и неостановимо». Но не добавил, потому что слишком трезв и собран, чтобы говорить такие глупости вслух. Такие глупости он молчит и смотрит, как она собирает волосы в тугой пучок. Забыл, как оно бывает? Духи, возьми себя в руки, совсем расплылся. — Стоп. Мы что, мы сколько пролежали? — она дёрнула его за руку, будто на собственном запястье не было точно такого же циферблата, будто правда была где-то в его костях. Гаррус позволил дёрнуть. Позволил совершить это маленькое насилие, ещё одну маленькую фамильярность. — Охренеть. Окончательно отрезая себя от него, Шепард перелезла через его ноги, и Гаррус почувствовал, как уходит вес, как остывает место, где только что лежала её ладонь. — Мне нужно было поговорить с Рексом, — она наклонилась, натягивая ботинки, и слова сыпались быстро, скороговоркой. — Теперь он будет заведён и творить чёрт знает что. Ты часто видел кроганов у саларианцев? Глава Тучанки, чёрт подери. Может, дать ему рюмку перед выходом? Хотя у него всегда во фляге плещется… Шепард опять обернулась и посмотрела на Гарруса. Мой турианец. Слово «мой» кольнуло её где-то под рёбрами. Не «Гарруса», или «старшего офицера Вакариана», или, например «того жуткого турианца со снайперской винтовкой». Моего. Присвоила. Украла у вселенной. Мой-мой-мой. Подумала даже сказать ему, но вовремя себя одёрнула. Совсем уже. На его физиономии поселилась довольная, красочная полуулыбка. Теперь, когда не приходилось делить кушетку, и Гаррус вальяжно развалился на ней, закинув руки за шею, она не могла понять, каким образом им удавалось умещаться на ней вдвоём? Подумать только, когда-то они умудрились разделить на двоих больничную койку… Кушетка в отсеке батарей вдруг стала маленькой, узкой. А он занимал пространство иначе. Развалился с особой грацией, демонстрируя всю широту души и груди с руками, и Шепард отметила для себя две удивительные вещи: первое — кажется, она впервые видела его таким расслабленным, будто железно знал, что рядом нет врагов, второе — он без брони. Мысль пришла с опозданием на двенадцать часов. Она чувствовала это кожей всю условную ночь — тепло его тела, жёсткость пластин, вибрацию низких частот в груди, когда говорил что-то на ухо, и никакого кевлара и железа. Но осознала только сейчас, в это самое мгновение. Удивительно. Учитывая, что на Церберовской Нормандии он осмелился выбраться из брони чуть ли не под самый конец их славного путешествия. Альянс ему, видимо, ближе весьма богатой, расистски настроенной шайки без адекватной иерархии. Шепард усмехнулась собственным мыслям. Цербер. Коллекционеры. Все эти игры в «свои» и «чужие». А здесь он просто чувствовал себя в безопасности настолько, что снял броню в первый же день и спокойно выходил из отсека без неё. Взгляд упал на запястье. Фенечка. Плетёная ниточка цветов в его сотканном из стали и пластика мире. Шепард невольно заулыбалась. Он носил её. Носил — и не снимал. Чёрт. Она вообще обращала на что-то внимание с момента, как переступила порог? Шепард попыталась прокрутить назад последние часы и провалилась пустоту. Кажется, всё прошло в дурмане, будто они оба бахнули по триста грамм и заели дикой порцией седативного. В фокусе оставался только запах, тепло тела, ласковый рокот двухтонального шёпота на ухо, от которого уверенность в безопасности пьяняще разрасталась, распугивая всех приведений, всех призраков, всех мёртвых, что являлись ей по ночам. На его лице отражались те же эмоции, что испытывала она. Один в один. Будто она смотрела на себя со стороны, только в турианском исполнении. Замешательство вперемешку с удовлетворением тяжёлого наркомана, который только что поймал самый сладкий кайф в своей жизни и теперь просто наслаждался. — Гаррус. Давай собирайся. Война. Все дела. — Конечно, Шепард. Можешь во мне не сомневаться. Гаррус поднялся демонстративно-нехотя, как поднимаются с нагретого места только в двух случаях: когда враг на пороге или когда любимая женщина уже надела ботинки и собрала волосы в тугой пучок. Сел рядышком и тут же — будто случайно, будто само собой — приобнял её одной рукой. Почти невесомо ладонь легла на талию, пальцы чуть сжались, и по её позвоночнику пробежало знакомое тепло. — Я знаю, — сказала она почти шёпотом. — Я никогда в тебе не сомневалась, Гаррус. — Ага. И я… кхм… — он хотел что-то добавить, но осекся. — Сиди тут, — приказал он, грозно качнув пальцем. — Вообще-то, мне нужно собираться. Тебе, кстати, тоже. — Это не займёт много времени, обещаю. Сделав освещение ярче — Шепард зажмурилась, прикрывая глаза ладонью — Гаррус присел, сунул руку под койку и волоком вытащил сумку, от вида которой на лице коммандера улыбка заиграла новыми красками. Крупная, вместительная, из плотного оксфорда и нейлона, глубоко-чёрного цвета с едва заметным защитным узором — такие не рвутся, даже если таскать в них кирпичи. Эта сумка помнила всё время, когда им удалось пожить вместе, стремительно меняя локации и имена, перепрыгивая с лайнера на лайнер, оседая в дешёвых каютах и съёмных апартаментах, и бесконечно любить друг друга длинными ночами. Гаррус опустился на корточки прямо перед ней, и усердно возился с сумкой, брошенной на пол между ними. Запустил в неё руку по локоть, пока Шепард смотрела и не могла отвести взгляд. В этой сумке они возили всё: КПК, оружие, боезапасы, сменную одежду и флакончики с уходовой косметикой, пахнущей детством. Как-то раз она застала его за разглядыванием всего арсенала при свете кухонных ламп. Сидел за столом, сосредоточенный, как студент перед экзаменом, и изучал составы, читал вслух названия компонентов, пытаясь выговорить земные термины своим рокочущим голосом. А потом выдавал вердикты: «Теперь я знаю, что спирт вреден. Этот не бери, пересушит кожу» или «Вот этот, нормально, но наноси перед сном, зачем ты мажешься утром?». Однажды она вышла из душа влажная, расслабленная, с полотенцем на голове, потянулась к любимому лавандовому крему, и он остановил её на полпути своим снисходительным тоном: «Его не следует наносить на раскрытые поры». Гаррус говорил таким тоном почти всегда — не специально, просто турианская манера общения с её неизбежными субгармониками скрывала в себе лёгкую менторскую нотку, которую земляне зачастую путали с высокомерием. Шепард давно привыкла. Даже полюбила. «Почему?» — спросила она тогда, крутя в руке овальную банку так, будто видела её впервые, а не пользовалась этим кремом годами, забрав такой у матери ещё на первом десятке лет. Будто он мог таить в себе страшную тайну. «Это нарушает терморегуляцию», — Гаррус поднялся, подошёл, забрал у неё банку, поставил на стол. — «Просто подожди четверть часа. Кожа остынет, поры закроются, и тогда — хоть лаванду, хоть что», — он помолчал, глядя на неё сверху вниз, и буднично добавил: — «Сделать тебе овсянку?» Она рассмеялась тогда от такой картины — Архангел, рассуждающий о терморегуляции кожи и предлагающий кашу. И сейчас, сидя в батарейном отсеке на кушетке, глядя, как он роется в старой сумке, она по какой-то причине почувствовала тот же позыв — рассмеяться. — Слышала про цветок Палавена? — вывел её из тёплых воспоминаний голос Гарруса. — Что? — Шепард моргнула, возвращаясь в реальность. — А. Нет. — Он растёт в труднодоступных местах, на особо богатых металлами почвах, — продолжил Гаррус, роясь в сумке уже с лёгким раздражением. Сумка явно была пуста — он уже нащупал дно, перебрал все уголки, но пальцы никак не могли наткнуться на то единственное, ради чего он вообще полез в её недра. — Ты должна помнить, что Палавен сам по себе неприветлив… Он оглянулся на ящики у стены, пытаясь вспомнить, не убрал ли реликвию туда? Вроде нет. Без вроде — точно нет. Или не точно… вчерашний день уже становился таким же пятном, как все остальные дни последних недель… Всегда держал в сумке, в самом надёжном отделении, завёрнутой в мягкую ткань, только пальцы шарили по пустоте и ничего не находили. — Ага, — кивнула она со всем вниманием, на которое была способна. — Я помню. Палавен, радиация, высокие температуры, сексуальные маньяки… ой, погоди, или это только ты? — Да, кхм… я… — смутился он и запнулся. Довольная, как кот, Шепард сияла, наблюдая за внезапной попыткой спрятать взгляд и наслаждалась каждой неловкой секундой. Он сидел на корточках перед ней, почти у её ног, и это почему-то делало момент ещё интимнее, ещё теплее, ещё смешнее. Гаррус коротко, по-деловому кашлянул в кулак и продолжил как ни в чём не бывало: — Про радиацию. Кхм, — ещё один кашель, контрольный. — И не только. Мало азота, фосфора… Палавен не такой ужасный, как про него принято говорить, но и не ваши райские колонии, конечно. Так вот. Этот цветок считается олицетворением Палавена, потому что он очень красив и… Духи, наконец-то! Я уже испугался, что забыл его. Пальцы нащупали, он ухватил, вытащил руку из сумки и протянул Шепард. На ладони показался стеклянный предмет с медовым отливом, отдалённо напоминающий янтарь. Небольшой, размером с её ладошку, отточенный чёткими краями снизу — так, чтобы можно было поставить на поверхность — и плавными, овальными переходами сверху. Внутри него что-то было. Гаррус чуть качнул рукой, кивнул в ответ на её вопросительный взгляд. Шепард неуверенно взяла. Камень — или что это было — лёг в ладонь тяжело и тепло. Тяжелее, чем казался. Теплее, чем должна быть просто смола или минерал. Шепард повернула его к свету, и внутри прозрачной толщи с медовым оттенком и серебристым отливом, который вспыхивал при малейшем движении, застыл цветок. — На Палавене почти нет природного белого цвета, — произнёс Гаррус и подался вперёд, приблизившись к её коленям — так и сидел на корточках, у её ног, и теперь смотрел на камень снизу вверх, будто сам видел его впервые. — Но этот цветок — редчайшее исключение. В нём содержатся микроскопические кристаллы магния и кальция в клетках. Они… способны работать, как зеркала. Отражают излучение, защищают нежные ткани. На фоне общей серости он… привлекает. Она слышала его голос, но видела только цветок. Белые лепестки — нет, не совсем белые, это слишком плоско для такой сложной красоты — мерцали. Закручивались будто в галактическую спираль, повторяя форму тех туманностей, которые Шепард разглядывала в детстве в старые телескопы. Нежнейшие. Хрупкие. Тонкие настолько, что, казалось, будь они не защищены этой прозрачной толщей, обязательно просвечивали бы на фоне самого неяркого света и рушились от любого неосторожного вздоха. К тонким кончикам лепестков цвет перетекал — белизна смягчалась, теплела, приобретала ласковый, нежно-голубоватый оттенок. Как небо над Мендуаром ранним утром. Проследив за её взглядом, Гаррус добавил: — А это — из-за меди. Шепард кивнула, не отрываясь от созерцания. Она крутила камень в руках, подставляя свету то одним, то другим боком, и каждый раз цветок открывался по-новому — то галактической спиралью, то застывшей кометой, то просто удивительным цветком. Красивая. Изящная. Безделушка. Из тех, какие она любит собирать в своей каюте — отовсюду по кусочку. Этот составит остальным отличную компанию. Встанет на полочку рядом с осколком Протеанской технологии и сухостоем с базы Призрака. — Оно ядовитое и плотоядное, — буднично сообщил Гаррус. — Чего?! Шепард дёрнулась. Пальцы рефлекторно разжались, и камень едва не вылетел из руки — только каким-то древним инстинктом, успевшим включиться раньше паники, она удержала его в ладони. Гаррус довольно усмехнулся. — У стебля… — он кивнул на камень, — ты можешь посмотреть. Смелее, он же в минерале, Шепард. Не кусается. Она недоверчиво покосилась на него, но камень всё же подняла, разглядывая обратную сторону. Там, сквозь прозрачную толщу, действительно виднелось что-то — у самого основания цветка, где у нормальных, приличных растений должен быть безобидный зелёный стебелёк. — Видишь небольшие железы на прикорневой системе? — Гаррус продолжал тоном лектора, которому наконец-то досталась внимательная аудитория. — И вот этот коротенький пушок у основания? Шепард углядела нечто мелкое, едва различимое, похожее на волоски. — Оно липкое, — продолжил Гаррус. — Привлекает животных запахом падали. И необычной окраской. Такое белое на сером фоне… Жертва подходит, касается… и всё. — Оно охотится? — А ты думала, откуда оно берёт органику? — Гаррус качнул головой. — Почва на Палавене богата металлами, но остальным… — он хмыкнул. — Хочешь жрать — умей приклеиваться. Подвинувшись ближе, Гаррус продолжил: — Сначала жертва вязнет в этой слизи. Дёргается. А чем больше дёргается — тем сильнее увязает. Слизь такая, чем больше сопротивление, тем крепче держит — не хуже производственного клея. Видела бы ты его корневую систему… — он сложил ладони во что-то несоразмерно толстое. Шепард смотрела на него во все глаза. — А потом, — Гаррус понизил голос, — цветок выделяет пищеварительные ферменты. Растворяет добычу прямо на себе. Прямо на этих нежных лепестках. И всасывает. Пауза. — Всё, — заключил он. Шепард медленно перевела взгляд с него на камень в своей руке. На нежный, галактический, невозможный цветок. На белые лепестки с голубоватыми кончиками. На едва заметный пушок у основания, в котором теперь угадывалась смерть. — И ты даришь мне это? — спросила она. — А что тебя смущает? Он же в минерале. Не бойся. — То есть, если бы я сейчас коснулась его вживую… Картинка сама собой нарисовалась в её голове. Белые, нежные лепестки, липкие волоски и она, протягивающая руку к этой красоте, как мотылёк к пламени. — Ты бы не коснулась, — перебил Гаррус. — Потому что я бы тебя остановил. Но вообще — да. Иммунная система от него сходит с ума, давление падает, лёгкие сжимаются. Неприятная смерть. — Спасибо, успокоил. — Не за что. Теперь, зная правду, Шепард ещё раз повертела камень в руках, рассматривая совершенно иначе — искала следы той самой слизи, разглядывала пушок, прикидывала, сколько несчастных жертв растворилось на этих прекрасных лепестках за миллионы лет эволюции. — И это…? — она качнула камнем в воздухе, заканчивая вопрос жестом. — А. Да, — Гаррус спохватился, будто только что вспомнил о главном. — Это подарок от моей сестры. — От Соланы? — Шепард уставилась на него. — Мне?! Глаза её раскрылись так широко, что Гаррус не успел сдержать смешок. — Тебе, Шепард. — Твоя сестра что, знает про нас?! Поймав себя на том, что слишком повысила голос, Шепард осеклась и прикусила губу. Слишком громко. Слишком эмоционально. Слишком… Гаррус смотрел на неё снизу вверх и вид у него был до невозможности довольный. — Ну да, — сказал он просто. — Я ей рассказал. Не надо было? Шепард открыла рот, закрыла, открыла снова. — Нет, нет, — щенячий восторг заполнил собой грудную клетку. — Я… просто очень удивлена. Спасибо, Гаррус. Спасибо Солане. Это… много значит для меня. Она сжала камень в ладони. Тяжёлый. Тёплый. Теперь — вдвойне ценный. Теперь… Шепард пригляделась к нему повнимательнее, перевела взгляд на Гарруса, прищурилась: — …это ведь никакое не предупреждение? — Что? — переспросил он. — Ну, — Шепард повела плечом, — вроде отрубленных пальцев в мафиозных разборках? «Тронешь моего агента, и мало не покажется?» Моргнув раз, два, до Гарруса дошло и он расхохотался, пока Шепард терпеливо ждала. — Ну, — выдохнул он наконец, отсмеявшись. — Во-первых, ха-ха. Во-вторых, моя сестра очень расположена к тебе. И дело не столько в моём отношении, сколько в твоих делах, родная. Родная. Шепард отвела взгляд. Губы сжались в тонкую полоску. Сестра. Семья. Рассказал. Семье. Семья — это очень серьёзно. Так серьёзно, как только может быть для кого-то, кто её лишился. Это… это как… — Она просила передать, что ты сделала меня сносным, — вывел её из размышлений Гаррус. — Вот, — он кивнул на камень в её руке. — Теперь у тебя есть частичка Палавена. Осознание пришло только когда тяжёлые и неотменимые слова уже повисли в воздухе. Не сказал ли он слишком много? Может, напугал её своей простотой? Гаррус коротко погладил её по колену. — Да… — протянула Шепард, ожив от прикосновения. — Частичка Палавена. Помимо самой очевидной и ворчливой, — улыбнулась она, перехватывая ладонь, сжимая пальцы. — Тридцать минут, — без намёка на извинения прозвучал голос искусственного интеллекта. Джокер был лучше… тот хотя бы явно испытывал совестливые муки. Гаррус дёрнул рукой, взглянул на циферблат, поднял глаза на Шепард. — У нас есть ещё пять минут, да? Она усмехнулась. Пять минут. Вечность и ничтожество одновременно. — Есть, — она приподняла бровь, разглядывая его поверх камня с цветком. — Что ещё? Только не говори, что в твоей сумке подарок от папы, какой-нибудь ещё природный яд или меч для харакири. Это я однозначно восприму как угрозу. Опять заулыбался. Она начала считать эти драгоценные улыбки, предназначенные только ей. Сама не заметила, как отвыкла от них, и как стремительно привыкала снова. — Никаких угроз от семьи Вакарианов, Шепард, — он качнул головой, устраиваясь поудобнее на корточках. — У меня важный вопрос, который беспокоит меня слишком долго. Чем тебе не понравились «Песни Бездны»? Шепард опять подняла цветок ближе к глазам, разглядывая, ворочая в преломлении света, и буркнула, не задумываясь: — Да ну, глупость какая-то… Воздух вокруг сгустился до уровня, когда всё живое замирает в предчувствии катастрофы. Ощущение заставило её оторваться от подарка и посмотреть на него. Встретившись взглядом, Шепард в ту же секунду посерьёзнела. Гаррус застыл с выражением крайнего негодования на лице. — П… — голос его дрогнул. — Что? Что ты сейчас сказала? — Господи, у тебя такой вид, будто ты сейчас меня выгонишь. Гаррус дёрнул мандибулой. Отвёл взгляд куда-то в сторону, на панель управления, будто она была виновата во всех грехах вселенной. Сидел неподвижно, только открытый кусочек кожи на лице ходил под основанием челюстей. — Ладно. Забыли, — отрезал он сухо. Впившись взглядом в его лицо, Шепард сидела и не двигалась, терпеливо ждала, глядя, как ходят мандибулы — то плотно прижимаются к лицу, то разжимаются, — как подрагивают пальцы на коленях, как дыхание сбивается на нервный ритм, который она замечала только перед боем, и не прошло двух минут, как Гаррус развернулся к ней корпусом и разразился: — О, нет. Нет. Нет. Я просто обязан ответить на твой глубокий анализ, — выпалил он. — Глупость? Ты смотрела тот же сериал, что и я, или просто торчала в экстранете, пока на экране что-то мелькало? — Ого… — Сериал, где каждая минута — совершенство! — он только и успевал, что вдохнуть между словами. — Каждый кадр — паранойя, звук — давление на мозжечок… Ты назвала это «глупостью»? это… знаешь ли, это… это… верх… интеллектуальной лени! Не в силах сидеть смирно, он задвигался на корточках, переминался с ноги на ногу, жестикулировал свободной рукой, второй опираясь о колено Шепард для равновесия. — Там безумие внутри головы! Это не триллер, чтобы звездолёты взрывались каждые пять минут и девки раздавали поцелуи и вертели… всем. Это ощущение, опыт погружения в голову турианца, который сходит с ума от давления общества… ты понимаешь, что это одно из первых заявлений в искусстве последних десятилетий, который поднимает очень важный вопрос, что, может быть, стоит пересмотреть требования общества, и всё-таки начать что-то делать со статистикой самоубийств, и… — Гаррус… я уж не прям… — попыталась перебить Шепард. — Нет. Прям. Ты сказала — «дерьмо, брошенное в рыло». Я помню. Андерсон прислал прямую цитату. Дословно. — Это было два месяца назад, — Шепард округлила глаза. — Ты серьёзно это запомнил? — Конечно! — Гаррус всплеснул руками, но очень сдержано. Повёл ладошками, но в его эквиваленте… — Ты оскорбила один из величайших образцов турианского кинематографа! Шедевр, который наши режиссёры будут изучать ещё поколениями! И ты — ты, человек, который вообще не обязан понимать турианскую эстетику, но могла хотя бы попытаться! — глупость… Нет… Нет, я всё понимаю, для тебя это неблизко… — Ну прости… — И про лабиринт! — он вдруг остановился, прищурился, глядя на неё снизу вверх. — Ты ничего не поняла, да? — Нет… — призналась Шепард. — Это же символ! — Гаррус снова заходил корпусом из стороны в сторону, будто это помогало ему формулировать мысли. — Давление меритократии, гонка за совершенством, где ты никогда не достигнешь финиша, потому что финиша нет. Сети, из которой не выбраться, потому что ты сам должен быть лучшей версией себя каждую секунду. Главный герой попал в эту паутину, и… ты думала, режиссёр просто так вставил этот бесконечный город-лабиринт? Для красоты? Чтобы зритель полюбовался архитектурой? Выражение лица Шепард постепенно менялось от недоумения к искреннему пониманию, украшенному улыбкой. Она не перебивала, смотрела на этого турианца, сидящего у её ног и защищающего любимый сериал, и понимала, что может быть — очень-очень может быть — действительно посмотрела его совершенно невнимательно. Но что поделать, если он жутко скучный? — А игра актёра?! — продолжал Гаррус, войдя в раж. — Ты видела этот спектакль на две роли? Две! Он играет и забитого, покорного служащего, и того, кем становится, когда думает, что никто не видит! Одной мандибулой, одной паузой показывает такую бездну отчаяния, такое одиночество! Это же… Шепард тихо усмехнулась. — Или что, тебе нужно разжевать смысл, да? Разложить по полочкам, положить в очаровательный рот? Сюжет требует, чтобы ты сама включила голову, сопоставила одно с другим. Знаешь, я вот… не понимаю такого. Из-за того, что народ смотрит кино как аттракцион, искусство переходит в какую-то… на производственные рельсы. Завлечь быстрым началом, резкостью, ни в коем случае не затянуть, не заставить напрягать мозги сценами дольше минуты, не погрузиться, а вот это… но ведь это не фильмы, это… — Мой отец называл всё современное искусство — жвачкой. И было это двадцать лет назад, Гаррус, — перебила Шепард. — Мне кажется, это проблема всех поколений. Ради денег завлекают целевую аудиторию — детей — всякой яркой чушью, потом дети вырастают, ищут смысл, находят и делают «Песни Бездны», от которых Вакариан писает кипятком. — П… что? — Это поговорка. Типа «восторжен». А потом всё повторяется. Расцвет и закат. М? — Мне всё равно, что там повторяется. Мне не всё равно, что ты ничего не поняла и не хотела даже. Глядя на жёсткие гребни, на то, как тяжело вздымаются его плечи, внутри Шепард разливалось тепло — такое сильное, что в иных условиях можно было бы и взорваться от нежности. — Гаррус, — позвала она тихо. Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх. — Ты сейчас защищаешь сериал так, будто я лично оскорбила твою бабушку. Дёрнув мандибулами, Гаррус отвёл взгляд, буркнув в сторону: — Между прочим, моя бабушка очень любила этот сериал… Пришла очередь Шепард хохотать на весь отсек. — О, боги, — выдохнула она сквозь смех. — Что я в тебе затронула, Вакариан? Это же просто сериал. — Это не просто сериал, — ответил он серьёзно. — Это… ну… часть меня, хорошо? — он опустил взгляд, уставился в пол между её ботинками. — Пересмотри, когда выспишься. И не листай новости, пока он идёт. Или… в квазар играла, да? Шепард положила ладони ему на плечи, чуть сжала. — Ладно… Хорошо, — прошептала она. — Я пересмотрю только с одним условием — ты будешь сидеть рядом и объяснять глупой мне, где там запрятаны все глубинные важности и на что обращать внимание. Идёт? И если я вдруг усну, то ты не будешь орать на меня свои сдержанным шёпотом, как сейчас, а дашь выспаться, и мы предпримем ещё одну попытку, и так пока не высижу всё время. Гаррус посмотрел на неё с прищуром, в котором читалось неподдельное подозрение. — И будешь слушать? Если не будешь спать? — И буду слушать, — она серьёзно кивнула. — И даже задавать вопросы. Чтобы ты понял, что я стараюсь. — Договорились, — буркнул он. И добавил, выдыхая: — Фух. Ох… Ох, Шепард. Как хорошо стало! Он провёл рукой по груди, где под пластинами успокоилось сердце, которое ещё минуту назад готово было выпрыгнуть. — Я так давно хотел это сказать. Всё копилось, копилось… но было как-то не до этого. Потом ты пропала. Потом началась война. И сегодня — Предки, спасибо вам за сегодня… — он поднял на неё глаза. — Спасибо, что выслушала. Мелочь, но… — Безумный велоцираптор, — заключила она ласково. В тусклом освещении настольных ламп, в синей темноте альянсовских тонов Шепард подалась вперёд, коснулась лбом его лба, вдохнула запах — его запах, что втиснулся в память рядом с Мендуаром, пророс между рёбрами, став ещё одним именем дома, потом коснулась носом носа, чувствуя, как Гаррус замер, и упёрлась в рот мягким поцелуем. Гаррус запнулся. Буквально — тело дёрнулось, будто его ударило током, мозг на секунду отключился, переваривая; по какой-то причине здесь и сейчас он меньше всего ожидал поцелуя. Но морок длился только мгновение — он потянулся вверх всем телом и ласково ответил. Руки, ещё минуту назад сжимавшие её колени, расслабились, пальцы скользнули выше, по бёдрам, по талии, боясь сжать слишком сильно, опасаясь нарушить эту абсолютную, ничем не нарушаемую целостность мира. Он целовал её так, как мечтал целовать все эти бесконечные дни и ночи, когда её не было рядом. Когда они оторвались друг от друга на миллиметр, чтобы вдохнуть, Шепард прошептала сквозь улыбку: — Хочешь драить туалеты за критику в адрес интеллекта своего капитана? — Я не критиковал твой интеллект, — выдохнул он в ответ. — Я критиковал твою невнимательность. — Ты невозможен. — Знаю, — он улыбнулся. — Но ты меня уже выбрала. Поздно отказываться. — И не собиралась. Ожил интерком, Джокер что-то нёс про финальную проверку систем, но они не слышали. Были только друг для друга ещё одну ничтожную минуту, ещё капельку. Роли не сыграет. # На Сур’Кеше всё быстро пошло наперекосяк. Сначала, стоило сиренам завыть, Гаррус по-настоящему, наотмашь испугался тем липким страхом, который не оставляет места для логики. Атака Жнецов. Здесь. Сейчас. Прямо над ними. Он знал, — головой знал, — что засечь противника удалось бы ещё у ретранслятора, что системы оповещения сработали бы значительно раньше, что это просто не могло случиться вот так, внезапно — но все разумные доводы вылетели из головы в ту же секунду, когда над городом заклокотал вой. Всматриваясь в небо, сканируя каждую тень, каждое подозрительное движение, он рефлекторно встал рядом с Шепард, — гораздо ближе, чем того требовала тактика и логика — и прикрывал её собой от огромного количества открытых площадок, от всего неба сразу. Одна мысль глухо пульсировала в затылке: откуда, откуда, откуда? Шепард вглядываясь туда же, в небо; контуром вокруг её тела затеплилась синева. И когда в небе проявились знакомые, церберовские челноки с этими дурацкими знаками на бортах, Гаррус испытал такое неистовое облегчение, что на миг ослабли пальцы на цевье винтовки. Отлично, заявились главные придурки и никакого грохота при спуске. Отлично, ещё один мир не умрёт прямо сейчас. Дальше было как в смутном, полюбившемся сне, который забыл под натиском событий, и вдруг он всей своей плотностью шагнул в реальность: он прикрывал, нёсся за ней, пока она неслась вперёд, защищая женщину-крогана, Мордина, защищая безумную, невозможную миссию, которая должна была провалиться, но почему-то не проваливалась. Смотрел на вспышки выстрелов, на синие сполохи её биотики, на то, как она врезается в толпу, разбрасывая врагов в стороны, словно кегли. Точно, размерено стрелял из Вдовы, был за спиной, по правое плечо. И всё — с удивительным, непередаваемым покоем. После месяцев, когда её не было, после заключения, ареста, всех этих игр в бюрократию и политику, после того, как Жнецы пришли, мир рухнул, а Гаррус завис в сплошном ожидании без единственной точки опоры, вокруг которой вращалось и вспыхивало, — наконец пришёл покой. Краем глаза он успевал замечать то, на что профессионал отвлекаться не должен — потому что профессионал всегда смотрит в прицел, сканирует периметр и отслеживает цели, — замечал, как она двигается. Ни йоты холодной расчётливости, ни того механического равнодушия, которое он столько раз видел у ветеранов, нет — Шепард воевала с удовольствием, с пугающей ноткой безумия, которая превращала её в живое пламя. Она врывалась в толпу врагов, и на секунду пространство вокруг неё схлопывалось, затем взрывалось — и тела разлетались в стороны, как листья, сметённые порывом ветра. После недель взаперти, допросов, после клетки, в которой её держали, словно дикого зверя — она жадно выпускала накопленное на волю. И Гаррус, прикрывающий спину, ощущал её ярость в глубине собственной груди. Его девочка отрывалась. Иногда он забывал, зачем вообще они здесь — Гаррус и Вега. Правда. Забывал. Смотрел, как она расправляется с очередным отрядом, и ловил себя на том, что целые отрывки времени — секунды, минуты? — он ни на что не влияет на поле боя, и полю боя от этого ни горячо, ни холодно. Только контролирует периметр и смотрит за ней, как заворожённый. Как дурак, который впервые увидел живое пламя и забыл, что может обжечься. Ей почти не нужна была помощь. Она — стихийное бедствие в человеческом обличье — почти полностью справлялась сама. А потом случилось то, от чего сердце остановилось, и забилось в горле. На верхнем этаже широкой площади, в девяносто шести метрах, Гаррус засёк визором движение. Снайпер. Церберовская морда с винтовкой, уже взявшая кого-то в прицел. Рефлексы сработали быстрее мысли — Вдова уже развернулась, палец лёг на спусковой крючок, дыхание замерло на полувыдохе, ровно так, как надо для идеального выстрела. И в этот момент — в этот самый момент, когда уже начался выдох, когда заряд уже готов был сорваться, а мозг просчитал траекторию, упреждение, поправку на ветер — в прицел влетела Шепард. Преодолев расстояние, высоту, гравитацию, все законы физики, которые должны удерживать человека на земле, она просто влетела на третий этаж. Синяя неправильная комета, сорвавшаяся с поверхности планеты и ударившая точно в небо. Снайпера размазало по стене ещё до того, как тот успел что-то понять. Гаррус едва успел расслабить палец — ещё миллисекунда, и спусковой крючок пошёл бы вниз. Мышцы свело судорогой — тело кричало «стреляй!», а воля закричала «не смей!», и они встретились где-то посередине, оставляя после себя мелкую дрожь во всех конечностях. Он мог убить её? Гаррус проверил её щиты — двадцать два процента, может быть… может… — и окатило ледяной волной. Секунду. Две. Три он не дышал вовсе. Только смотрел на верхний этаж, где Шепард уже разворачивалась к следующей цели, даже не подозревая, насколько близко только что была… Щиты двадцать пять процентов, сорок, пятьдесят, она вспыхнула и рванула кометой вниз… В груди поднялось знакомое, до боли родное рядом с ней чувство: ужас и трепет. Ужас от минувшей ошибки, подошедшей вплотную и облизнувшейся, и трепет перед тем, кем она стала. Перед её невозможной, невероятной стремительностью, которая делала её неуловимой для врагов и почти неуловимой для союзников. А теперь она стала ещё быстрее. Ещё острее. Ещё невозможнее. Заставив пальцы разжаться, потом снова сжаться на цевье, Гаррус перевёл дыхание и принял решение прямо здесь, в хаосе битвы саларианской колыбели: с ней надо будет поговорить. Когда всё закончится, и они останутся вдвоём, надо будет обсудить её новую скорость. Надо скорректировать их тандем. Потому что если она будет двигаться так, — опережая любые его расчёты, обгоняя любой его выстрел, — рано или поздно он может не успеть расслабить палец, окатив её дружеским огнём, и хорошо, если её щиты будут в порядке. Но сейчас — сейчас он просто смотрел, как она расправляется с очередной группой бывших коллег, как синие всполохи озаряют её силуэт, как она счастлива в свободе, и как от этого искажается пространство. Выдохнув, Гаррус поймал в прицел нового ублюдка, потянул спусковой крючок — и каждый её враг, попавший под руку, могущий прервать эту пляску смерти, исчезал в прицеле Вдовы. Мир обрёл свою фундаментальную правильность. # Бой отгремел, оставив после себя звон в ушах и запах гари. Из челнока они вышли не спеша, не сговариваясь — просто ноги сами несли их значительно медленнее, чем остальных. Мордин, Рекс, Ева, Вега с Кортезом — все шустро растворились в недрах корабля, кто по срочным делам, кто на ужин, кто просто уносил с собой эхо боя, чтобы переварить его в одиночку. Голоса стихли за переборками и за лифтовыми дверьми, оставив после себя тишину. Дойдя до арсенала, они остановились. Шепард нетерпеливо стягивала нагрудник, — пальцы явно плохо слушались, и она просто рванула крепления, бросив его и поножи на ящик с таким грохотом, от которого Гаррус невольно скривился. Едва не сорвалось изо рта нудное «не стоит обращаться так с броней», но успел промолчать. Слишком хорошо знал это состояние, когда адреналин всё ещё гулял по венам, требуя продолжения. Он прислонил Вдову к стенду с оружием, и принялся за свои крепления. Пальцы двигались медленно, с усилием — после напряжения отказывались подчиняться мелким задачам. Рядом сопела Шепард, возясь с заевшим фиксатором на наруче. Смерив её взглядом, быстро поняв, что сама она не справится, Гаррус сказал, протягивая руку: — Давай. Она послушно сунула ему запястье, и он, ловко надавив в нужное место, освободил заевший механизм. Наруч со звоном упал на пол. — Спасибо, — выдохнула она. Избавившись от тяжести брони, Гаррус первым делом положил Вдову на оружейный стол. Пальцы сами потянулись к креплениям, наработанным движением уже разложили инструмент и гнали шомпол по стволу — раз, другой, третий, и так, пока патчи не перестанут чернеть. Затем он перейдёт к контактам для термозарядов — протереть, проверить, сдуть грязь, убедиться, что каждая микросхема блестит, и ни одна пылинка не помешает выстрелу. После всего последует тонким слоем смазка, чтобы блестело, но не текло. Почти коснувшись рукой руки, Шепард подошла, с глухим стуком опустила дробовик на стол и тоже принялась разбирать своё оружие. Пальцы её двигались быстро, привычно, — столько раз проделано, что сможет и с закрытыми глазами, и на скорость, только сегодня, казалось, она никуда не спешила. Сегодня каждое движение было нарочито ленивым, словно она смаковала саму возможность стоять рядом и ничего больше не делать — вдыхать поры и перезагружаться вдвоём. В отсеке было тихо. Только металлический лязг и ровное дыхание. — Знаешь, — сказал Гаррус, не поднимая глаз от винтовки, продолжая гнать патч по стволу. — Ты сегодня была… прекрасна. — Сегодня была? — переспросила Шепард с тёплой насмешкой. — А вчера? Позавчера? На Менае? Она дунула в паз, откуда только что вытащила пружину, и мелкая пыль серым облачком осела на стол. — Ты всегда невероятна, — ровно заметил Гаррус, не отрываясь от винтовки. Отложил почерневший патч, взял новый, намочил в масле и снова загнал в ствол. — Но сегодня… сегодня ты была именно прекрасна. Это другое. — Прекрасна, когда размазываю врагов по стенам? — Да. Особенно когда размазываешь, — Гаррус дёрнул мандибулой. Шомпол с лёгким скрежетом прошёл по стволу в последний раз, и он, удовлетворённый, отложил его в сторону. — Ты светилась. И я не про биотику. Она замолчала, опустив глаза на дробовик, и новая тишина на несколько минут заполнила отсек, прежде чем Гаррус спросил: — Хочешь обсудить, как на тебе отразилось заточение? Или пристрастие Призрака к созданию хасков из собственных людей? — спросил Гаррус, перевернул Вдову, открыл доступ к контактам термозарядов и теперь, вооружившись тонкой кисточкой, аккуратно смахивал невидимую глазу пыль с микросхем. — Нет. Ни в коем случае, — она покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо. Руки уже собирали дробовик обратно — узел перезарядки встал на место с мягким щелчком. — Вообще никогда не хочу ничего из этого обсуждать. — Хорошо, — он кивнул, принимая её ответ без лишних вопросов. — Я просто уточнил. Вдруг тебя что-то беспокоит. — Нет, — Шепард помолчала, потом добавила: — Я уже достаточно его пожалела, и их всех авансом. Ха! — выдохнула она мгновенно. — Я обманываю себя. Мне всегда будет жаль его. — Ты про Призрака? — Конечно. Как жаль Сарена. Ну, ты знаешь… мне жаль их всех, чьи лучшие качества они… обратили против них самих. Такой союзник, как Призрак, сейчас бы нам очень пригодился. Согласен? — она быстро добавила, сдувая упавшую на лоб прядь: — Ну, если бы он был в норме. — Да, — Гаррус кивнул, кисточка двигалась, вычищая последний, самый труднодоступный уголок. — Сарен, несомненно, тоже. — И Сарен. — Откуда в тебе столько понимания к ним? Шепард задумалась на секунду, пожала плечами: — Оно просто есть. Как прошивка. А у тебя — нет? Отложив кисточку, Гаррус взял ветошь с маслом и начал наносить смазку тонким, идеально ровным слоем, и сказал, не поднимая глаз: — Когда ты рядом — есть. Замерев ненадолго, Шепард внимательно посмотрела на него, сосредоточенного, ощущая со всей возможной остротой: сейчас прозвучало нечто неизмеримо большее, чем могло показаться. Уточнять не стала. Просто вернулась к дробовику, протерла ствол, щёлкнула приёмом термозарядов, проверяя фиксацию и тишина снова опустилась на них, пока Гаррус её не нарушил: — Знаешь, я тут подумал. Если ты будешь двигаться с такой скоростью и дальше, мне придётся пересматривать огневые позиции. Иначе рискую накрыть тебя дружественным огнём. — Не накроешь, — спокойно ответила Шепард. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты Гаррус Вакариан. И ты не промахиваешься. Он качнул головой. — Благодарю за доверие, Шепард, но ещё как промахиваюсь. Я мог бы брать на себя все верхние цели по периметру, а если понадобится втемяшиться в кого-нибудь живой кометой — буду обращать твоё внимание. Так мы точно минимизируем проблемы. Сработает? — Сработает, — кивнула она, тюбик с маслом тихо чвакнул, выдавливая каплю на ветошь. — А ещё я левый фланг не люблю. Никогда не любила, — она до предела повернула голову влево, затем вправо. Гаррус даже смотреть не стал, знал, что угол поворота влево у Шепард действительно меньше. — Может, дело в шее? — хмыкнула она. — Короче, левый фланг можешь считать моей мёртвой зоной. Берёшь на себя? — Я и так всегда на левом фланге. Нам нужна система. Ты движешься быстрее любых устных команд. Я просто не успеваю. — Жесты, — коротко бросила она, нанося смазку на подвижные части дробовика. — Ты их знаешь. Я их знаю. — Жесты не всегда видны. Особенно когда ты в секунду оказываешься на третьем этаже, а я — на земле. — Тогда держим общую картину, — сказала она медленно. — Я знаю, где ты, ты знаешь, где я. Работаем по ситуации. Если вижу, что лезу в твой сектор — ухожу сама. Если ты видишь, что я лезу — бьёшь по тем, кто у меня за спиной. — А если мы оба лезем в один сектор? — Тогда толкучка, — она усмехнулась. — Но толкучка — это весело. — Для тебя — весело. Для меня — лишний повод постареть раньше времени. А с возрастом турианцы становятся только ворчливее. — Ты и так ворчливый, — парировала она, протёрла приклад дробовика и отложила ветошь. — Ворчанием больше, ворчанием меньше. — Всё, что ты видишь — не ворчание, а производственная травма. Я слишком долго слежу за тобой, Шепард. Нервы уже не те. — Тогда расслабься и просто смотри. Я всегда лечу туда, где опаснее всего. Так что держи это в уме. — Тот снайпер не был опаснее всего, — заметил он. — Мне показалось, что он выцеливает тебя, — просто ответила Шепард, сдувая упавшую на лоб прядь. Винт выскользнул из пальцев Гарруса, покатился по столу, едва не сорвавшись вниз — он поймал его в последний момент, на чистом рефлексе. Рефлексы — единственное, что сейчас работало, потому что под грудными пластинами всё остановилось. Мне показалось, что он выцеливает тебя. Фраза, сказанная просто, вроде как «передай соль», даже не отрываясь от дробовика, сковырнула что-то залежавшееся в области, способной к ощущениям с осмыслениями. Просто констатация факта, а ноги вдруг перестали внушать доверие. Гаррус смотрел на неё и не видел. Перед глазами было другое: полярные ленты Палавена, хруст травы под подошвами и мысль, смешная, абсурдная, не укладывающаяся в голове. Если вдруг реальность соблаговолит, и они проживут вместе жизнь, то перед смертью, лет через сто, он спросит у Шепард: «Ты точно не передумала быть со мной? Тебе этого достаточно? Я точно-приточно тебя достоин? Ты уверена?! ТЫ НЕ ПЕРЕДУМАЛА?!» Сколько можно сомневаться? — отчаянно спросил он сам себя. Безжалостно честный ответ пришёл моментально: всю жизнь. Ты будешь сомневаться всю жизнь. Это не лечится, дубина. Он нёс эту мысль с первой Нормандии на вторую, когда не позволял себе подобное представить, убедился в ней на Омеге, достал из-под мусора и стряхнул пыль на второй Нормандии, со второй отправился с ней на Палавен, от Палавена обратно, от боя к бою, от её улыбки до её молчания, упрямо нёс эту ношу, потому что слишком хорошо знал цену счастью и слишком плохо верил, что оно ему положено. Глупость. Зацикленный идиот. Возьми себя в руки! Руки отказывались себя брать. Гаррус моргнул, возвращаясь в реальность. Винт в пальцах был холодным и совершенно ненужным. Захотелось бросить всё — Вдову, арсенал, чёртов винт — и просто обнять её. Прижать так, чтобы она почувствовала, как колотится сердце, которое она только что вытащила из груди, поцеловала и положила обратно, даже не заметив. Шепард… Шепард и твои слова, за которыми следуют сейсмические сдвиги. Из интеркома донёсся голос Джокера, и Гаррус заставил себя дышать. Что за винт вообще? А… блок термозарядов. Пальцы сами, на автомате, вкрутили его на место, пока мысли всё ещё кружились в пустоте, из которой она его выдернула. Или куда его столкнула — он до сих пор не понял. — Шепард, тут Мордин тебя искал. Гаррус усмехнулся сам себе, решив, что он — Гаррус Вакариан — абсолютнейший болван если не во всём галактическом рукаве, то на Нормандии. Что-то никогда не меняется. У людей есть поговорка: «Постоянство — признак мастерства». Отличная. Как и прочие. Такой я мастер, Шепард. Ты даже не представляешь. Шепард, не отрываясь от дробовика, ответила Джокеру: — Скажи, потом. — Вроде бы что-то важное, про твои импланты, и… — Джокер, — с нажимом повторила Шепард. — Потом. — Понял. Передам: «потом». Гаррус покосился на неё. Шепард пожала плечами, даже не поднимая глаз. — Мордин подождёт, — небрежно бросила она. — Он старый, ему полезно учиться терпению и вообще… немного замедлиться. Потерпит, не сломается. — Издеваешься над стариками… ты невыносима, Шепард, — заключил Гаррус про всё и сразу. — Знаю, — она наконец подняла на него взгляд. Тёплый. Лучший. Любимый. Такой, от которого он, выстуженный и пустой, оживал с головы до ног. — Но ты меня уже выбрал, — усмехнулась она. — Поздно отказываться. На секунду замерев, Гаррус улыбнулся и ответил: — И не собирался.