III Самец турианца. В цвете. 2186 год.

Движение времени действовало благосклонно, и Гаррус, сам того не замечая, начал понемногу выходить из штопора — не то чтобы он прямо-таки всё это время ждал удара из-за каждого угла, и уж точно не смог бы отследить в себе момент, когда перестал автоматически выхватывать дистанцию до ближайшего укрытия, но тело, застрявшее в трёхнедельном режиме повышенной боеготовности, вдруг вспомнило, что умеет не только сжиматься, но и расслабляться. И взгляд, приученный ищейкой выискивать угрозу, начал понемногу оттаивать вслед за ним, размораживаться, как стекло после студёной ночи, и сквозь эту проталину вдруг хлынуло такое, чего он раньше не замечал. Например, он заметил, что в переходе между уборными, где плиты потолка стыкуются неидеально, а свет падает на пол узкими полосами, если встать в этот поток, он будет едва заметно нагревать плечо — и это, по неведомой причине, оказалось чертовски приятно. Заметил, как старательно СУЗИ порой пробует двигаться, откровенно подражая людям. Вроде бы правильно: руки поднимались под нужными углами, шаги ложились точно в естественный ритм, корпус чуть наклонялся в сторону собеседника во время интересного разговора, только перед каждым её движением возникала любопытная микропауза, и Гаррус так и видел, как корабельный ИИ просчитывает потенциальный шаг, пропускает его через бесконечный анализ, прежде чем позволить себе его совершить. Точно ребёнок, который учится ходить, только ребёнок этот с безупречными способностями к математике и представляет из себя квантовое и необъяснимое простому смертному; на удивление, её потуги трогали, а не пугали. Заметил, что Саманта Трейнор, когда думает, что на неё никто не смотрит, поправляет волосы не рукой, а движением головы — сбрасывает их назад, как норовистое ездовое животное, и это движение, неуловимо грациозное, по загадочной причине радовало глаз. Заметил, как Явик, кусок пятидесятитысячелетней древности, закатывал все четыре глаза, стоило Рексу слишком громко рассмеяться, — и в этом жесте, абсолютно живом, почти мальчишеском, вдруг проступало что-то такое, отчего протеанин переставал быть экспонатом музея древностей и становился просто существом, уставшим от чужого шума. На Явика Гаррус смотрел с особой внимательностью. Несомненно, протеанин видел в каждом члене экипажа ничтожеств, копошащихся муравьёв, не способных осознать всей безнадёжности своих жалких потуг. Вырванный из своего времени и войны, занявшей всю жизнь, Явик оказался заброшен в мир абсолютно чужой, где всё ещё смеются, спорят о пустяках, не понимая горькой иронии происходящего, и выжженный дотла протеанин, помимо высокомерного презрения ко всему окружению, оказался не способен ни на что, кроме бесконечного ожидания атаки и полной готовности к ней. Взведённая пружина, сжатая до предела, — и ни капли уязвимости. Ни за что. Никому. Гаррус добродушно посмеивался над ним и даже не подозревал, насколько этот высоченный, угловатый, смотрящий на всех свысока жучара похож на него самого ещё каких-нибудь три, максимум четыре дня назад. Тот же рисунок тела: чуть развёрнутые плечи, дающие свободу манёвра для любой конечности; стопы, всегда на ширине плеч, готовые к прыжку в любую сторону; голова, слегка наклонённая так, чтобы периферийное зрение захватывало максимум пространства. Один в один. С них можно было писать этюды — поставить рядом, обнажить до пояса, заставить замереть в естественной, въевшейся в подкорку позе, и любой, даже самый завалящий художник, увидел бы, эти двое — братья по крови. Картину можно было бы назвать «Готовность. Вариант первый» и «Готовность. Вариант второй». Или, если угодно, «Самец турианца. В цвете. 2186 год. Начало войны на уничтожение» и «Самец протеанина. В цвете. И 2186 год, и пятьдесят тысяч лет до этого момента — но суть та же». Только одно крошечное, почти незаметное, решающее различие проступало в этом мысленном этюде: в одном из них уже теплилось что-то, что понемногу размораживало вечную боевую стойку; присутствие одной мягкой женщины — смешной, порой нелепой, абсолютно не укладывающейся ни в какие схемы — вдохнуло в Гарруса крупицу жизни, способную растопить самый прочный лёд, — а протеанина вернуть к жизни было некому. Последние три дня, стоило Гаррусу и Явику пересечься в коридоре или на камбузе, они только и делали, что соревновались в интонации — кто сможет передать больше высокомерия и презрения одним-единственным словом, произнесённым с максимально возможной ядовитостью. Нелепая игра, маленькая победа над одиночеством. Однажды утром Гаррус, выйдя из инженерного отсека в коридор, увидел его со спины — характерный силуэт, развёрнутые плечи, руки сложены на груди в привычной, глухой неготовности к контакту — и, не удержавшись, процедил со всем возможным недовольством, используя субгармоники на полную катушку: — Протеанин… Явик, застигнутый врасплох — что читалось в едва заметно дрогнувших плечах — медленно, с достоинством, обернулся, поднял голову, нацепил на лицо привычное выражение, которое должно было означать: «ты — недоразумение эволюции», и процедил в ответ, не уступая ни в ядовитости, ни в презрении: — Турианец… С каменным лицом, не выдав ни единым мускулом своего торжества, Гаррус направился к лифту. И лишь когда створки закрылись за спиной, отсекая от посторонних глаз, он позволил себе улыбнуться — по-настоящему, широко. Успел! Успел сказать первым! До этого мгновения Явик неизменно опережал его, что автоматом добавляло протеанину необъяснимых баллов в несуразной игре. А сегодня — сегодня маленькая победа осталась за Гаррусом. Однажды Гаррус проиграет, просто рассмеявшись от глупости этих сцен, и Явик победит окончательно. Пускай. А ещё Гаррус заметил, что целыми днями перед ним ходит женщина — и женщина эта абсолютно прекрасна! В каждом её движении, в каждом точёном жесте пряталось столько страсти и чувственного желания, что он не мог понять, как не увидел этого в первую же их встречу. Даже не в отсеке батарей, а ещё там, на Менае — ведь оно цвело в каждом повороте головы: как она смотрела на него, как улыбалась своим каким-то мыслям, как вдруг становилась сосредоточенной и собранной, словно ребёнок, который внезапно вспомнил, что он взрослый. И он, Гаррус, чья работа — видеть то, что не видят другие, умудрился этого не заметить. Или не позволил себе заметить. Или заметил, но загнал так глубоко, что сам поверил, будто ничего особенного. Порой, особенно на камбузе, когда она стояла у раздачи вполоборота к нему и свет падал на её лицо, выделяя веснушки — россыпь тёплого песка, — или в грузовом отсеке, когда она перегибалась через ящики, чтобы достать что-то, и ткань формы обтягивала её так, что хотелось выть… приходилось втягивать в себя воздух и отворачиваться, чтобы вот так, среди народу, не чувствовать каждой клеточкой тела, как кровь отливает от головы, чтобы скопиться где-то ещё. Так и сейчас, следуя за ней по доку Цитадели, без труда оглядывая окружение, Гаррус с определённой трудностью оглядывал её. Крутой изгиб бёдер, талия, стянутая ремнём, каждый жест, каждое текучее движение попадало на сетчатку и застревало в ней, неуместно и намертво. Резко, почти грубо отвернувшись, он заставил себя смотреть куда угодно, только не на неё. И взгляд упёрся в толпу альянсовских военных, заполонивших полдока. Часть из них была в новенькой, с иголочки, форме — свеженабранные, необстрелянные, с глазами, горящими священным огнём праведной войны, которую они ещё не успели понюхать. Часть в боевом облачении пехоты, уже повидавшей виды: потёртости на броне, царапины от осколков, въевшаяся в сочленения колоть, которую не отмыть никакими щётками, и лица у этих были другие, спокойные, обветренные, знающие цену и выстрелу, и тишине между ними. Они шли мимо, занимались своими делами, спешили, стояли группами, обсуждая своё, солдатское, а потом случилось то, что случалось всегда, стоило Шепард пройти там, где были военные. Поворачивалась одна голова, за ней вторая, третья, и через несколько секунд волна узнавания уже катилась по толпе, смывая всё на своём пути — разговоры, дела, планы, мысли. Они оборачивались, один за другим, забывая обо всём, что волновало их ещё секунду назад, и каждый взгляд был прикован к ней. К её волосам — пожару, который невозможно не заметить даже в самой густой толпе. К её поразительно ровной осанке. К ней. Просто к ней. Скользнув взглядом по толпе, Гаррус привычно оценивал окружение. Большинство смотрело с трепетом, с потребностью прикоснуться к легенде, сфотографировать, запомнить. И среди них — один. Молодой парень, лет двадцать пять — двадцать семь, короткий ёжик светлых волос, форма пехотинца, но в глазах никакого трепета. В глазах — другое, что Гаррус распознать не успел. Парень дёрнулся всем телом и рванул вперёд, грубо расталкивая локтями своих, в его движении оказалось столько отчаянной решимости, что Гаррус понял: подпускать его нельзя ни на шаг. Глаза горели, губы уже шевелились — парень явно собирался окликнуть Шепард, догнать, коснуться, будто от этого касания зависела вся его жизнь. Гаррус среагировал раньше, чем решение оформилось в голове: шаг, подсечка в повороте — всем корпусом, для пущего напора, — и парень уже летит лицом в пол. Тело парня взмыло в воздух и через мгновение глухо встретилось с плиткой. Выставленные руки не спасли: лбом он приложился звонко, на весь док. Гаррус мысленно поморщился. Шишка будет знатная. — Ай, блять… — в сердцах выдохнул парень в пол. Тень упала на распростёртое тело — турианец навис сверху, перекрывая любую возможность для рывка. Взгляд скользнул по фигуре, сканируя каждую складку формы. Чисто. Открытого оружия нет. — Ну и нахрена ты лезешь ко мне со спины? — резко обернулась Шепард на шум, и Гаррус краем глаза увидел, как за долю секунды включился её боевой режим: тело подобралось, взгляд оледенел, будто уже прицеливалась, в какую сторону отправить в полёт биопинком. — Это я… — выдавил парень с пола. — Кто? — Я… Лицо парня… Гаррус вгляделся и картинка сложилась: Омега, улица, магазин, этот пацан с бутылкой пива, которого Шепард когда-то выдернула из облавы на него самого, а спустя месяцы проехалась по ушам и была такова. — Это тот парень с Омеги, Джон, — сказал Гаррус, оборачиваясь к ней. — Которого ты спасла от атаки на Архангела. Секунду она смотрела на него пустыми глазами, а потом лицо осветилось, будто внутри зажглась лампочка. Узнала. — А… да-а-а, от гнева «злющего турианца», — улыбнулась она, и весь образ сменился мгновенно — нарочитая злость стекла, как вода. — У тебя ещё сестра с пухлыми губами. А там, сквозь толпу, уже пробивалась и она — запыхавшаяся, с копной волос такого же цвета и глазами, полными ужаса за брата. — Да, сестра. Луиза, — подтвердил Гаррус, кивнув в её сторону. — Простите! — Луиза влетела в пространство, распихивая уже скопившихся вокруг зевак. — Он это ненарочно. Он не подумал. Джон. Джон, встань. Отряхни форму! Отряхнись, я сказала! Гаррус уже отступил на полшага и наблюдал. Джон поднялся, хмурясь и потирая лоб; вместо злости и обиды — смущение и досада. Хороший знак. Значит, всё-таки не совсем дурак. А может и совсем не дурак. Говорили минут пять, пока Гаррус глядел по сторонам, говорили о распределении, о службе, о том, как парень успел отличиться дважды: один раз до Жнецов, второй — после, и дорваться до десантников — ничего себе, спустя несколько месяцев. Хаос войны, воистину: кому-то ужас, кому-то карьерная лестница. Гаррус слушал вполуха, сканируя толпу за их спинами. У входа в док собралась уже целая группа: кто-то фотографировал Шепард, кто-то просто пялился, парочка явно набиралась смелости последовать примеру Джона. Тронув её за локоть, Гаррус кивнул в сторону. Проследив за его взглядом, Шепард усмехнулась. — Ладно. Рада за вас, — быстро добавила она, сворачивая разговор. — Удачи, Джон. Не умирай быстро. — Понял. — Отвечать надо — «так точно». — Так точно! — парень вытянулся в струнку, отдал честь с таким рвением, что Гаррус едва заметно дёрнул мандибулой. — Молодец, солдат, — похвалила она. Они пошли дальше, к лифтам. Гаррус чувствовал спиной взгляд парня — восторженный, благодарный. Ничего опасного. Просто мальчишка, который встретил своего спасителя. — Ты его уронил, — сказала Шепард, когда двери лифта за ними закрылись. — Да. — Зачем? — Он бежал слишком быстро. Со спины. Я не знал, кто это. — Думал, угроза? — Думал, не успею среагировать, если это угроза. Лучше уронить и извиниться, чем пропустить удар. — И не извинился. Шепард посмотрела на него долгим взглядом, Гаррус пожал плечами. Свет из окошка метался по её лицу, по игривым, тёплым глазам. Она облокотилась о стену и спросила: — Ты решил сопровождать меня вообще везде? — Да. — У тебя нет других дел? — Есть. — Я правда могу преодолевать расстояния самостоятельно, — заметила Шепард. — Это не тема для обсуждения, — отрезал он, не заметив, насколько грубо и неправильно это прозвучало. Неуместно для подчинённого, непростительно для парня этой чудесной девушки. — Ого. Как ты заговорил, — она приподняла бровь, в глазах вспыхнул огонёк. — Такой командир… Аж в животе потеплело, — проворковала она, и в голосе оказалось столько ласки, столько игры, что Гаррус резко лишился ориентации в пространстве, разом вспомнив всё, о чём думал последнее время. Картинки. Много картинок. Таких, от которых кровь приливала к паху с ускорением свободно падающего тела. — А скомандуй что-нибудь ещё, — тягуче проворковала Шепард. Скомандовать. Срочно. Немедленно. Что-нибудь скомандовать. Всё вылетело из головы, кроме неё. Кроме того, как она смотрит здесь и сейчас — этот её взгляд из-под ресниц, тяжёлый, с поволокой, точно такой же, как… Как в ту ночь, когда… Не думай об этом. Когда она… Не думай! Когда она была… Ты не сможешь соображать! Когда она была перед ним на коленях. Следом поспешило яркое, пугающе детальное воспоминание: она на коленях. Шепард. На коленях. Такое вообще бывает? Было. Было. Было… мозг помнил слишком хорошо, выделил и увековечил наравне с таблицей умножения или формулами расчёта ветра для выстрела на дистанции в полтора километра, в один ряд. Помнил, как её мягкий, невыносимо виртуозный язык скользил по всей длине члена, от основания до самой головки, обводя каждый бугорок, каждую миллиметровую неровность. Помнил, как она обхватывала головку нежнейшими губами и делала что-то такое, от чего физически ощущалось, как кровь отливает от рук и ног, и даже головы, безумное головокружение с невесомостью. Помнил, как рискнул однажды опустить взгляд, просто посмотреть, как оно там происходит, и встретился с её зелёными, в крапинку, глазами, в которых плескалась такая бездна покорной отдачи… что он кончил прямо так, не успев даже толком насладиться. А, проклятье! Скомандовать… скомандовать… Срочно что-то скомандовать. Не упасть в грязь лицом. Не уронить честь, и... что там ещё роняют, когда не могут доказать способность к флирту? В голове — вакуум, в голове — пустота, из головы исчезло разом и всё. — Кхм… — он перевёл взгляд на потолок. Удивительно, советов по мозговыносящему флирту на узкой потолочной лампе не нашлось. — Кхм… — повторил он, потому что надо было заполнить нелепую паузу хоть каким звуком. В голове — ни одной мысли. Ни единой. Только одна картинка, пульсирующая в такт сердцебиению. Шепард. Перед ним. На коленях. — Э-эм… — Ох… — Шепард глядела на него с лютой смесью умиления и жалости, будто увидела миловидного беспризорника под мостом. — Бедняжка, — выдохнула она. — По переписке ты флиртовал легче. Помнишь? Глаза её загорелись озорным огнём, Шепард бодро вскинула руку с омни-инструментом. — Давай я тебе напишу! Прямо сейчас. Вдруг тебе будет проще. Отвернись, будто меня нет. Она уже открыла интерфейс, пальцы уже раскрыли диалог и зависли над голограммой. Ещё секунда — и она это сделает. Напишет ему сообщение, стоя в полуметре, и он прочитает его, стоя в полуметре, и это будет настолько абсурдно, настолько по-шепардовски, что он либо рассмеётся, либо провалится сквозь пол лифта прямиком в бездну шахты, где нет ни рыжих коммандеров, ни их дурацких ехидств. Он мягко, настойчиво опустил её ладонь. Голограмма погасла, не родив ни строчки. — Шепард. Хватит, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Не издевайся. — Меня не оставляет мысль, если бы у тебя была нормальная кожа — ты бы постоянно краснел, — усмехнулась она. — Я… благодарен вселенной за наросты и хитин, — буркнул Гаррус, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость самообладания. Вдоволь насладившись неловкостью, Шепард перевела тему: — Зачем ты хочешь меня сопровождать? Я же буду просто носиться туда-сюда и разговаривать. Скукотища смертная. В качестве ответа Гаррус мягко ткнул пальцем ей в живот, ровно туда, куда когда-то вошёл нож, повредив селезёнку и артерию. Он помнил этот жуткий момент так, будто оно было вчера — струйка крови, текущая вверх и концентрат биотики такой силы, что потемнело на всём этаже. — Ой, да брось. Какова вероятность, что опять рискнут? — Велика, на самом деле. Выросла пропорционально опасности в мире. Согласна? — Может быть, — сказала она наконец. — Ладно, хрен с тобой. И это никак не связано с Кайденом? — Нет. — И ревновать не будешь? — Нет. Я подрос, Шепард, — он чуть наклонил голову. — Я теперь такой взрослый. Она улыбнулась. Лифт мягко дёрнулся, двери разъехались, выпуская их в шум и суету больницы Гуэрта. Шепард шагнула вперёд, а Гаррус на мгновение задержался, смотря на неё, напрягая извилины в попытке понять почему, почему, несмотря на подтверждённый днями, ночами и расстоянием союз, он до сих пор не может научиться быть рядом без глупого смущения, от которого язык заплетается, и…? И всё остальное. Он тряхнул головой и догнал её в два шага. В фойе было людно, но не настолько, чтобы потеряться. Гаррус упорно следовал за Шепард, оглядывая окружение, улавливая обрывки разговоров — один другого хуже. Благо, эта больница слишком элитна и дорога, чтобы быть забитой беженцами под завязку. Но и здесь Гаррус видел следы войны в каждом примерно втором. В том, как нервно озирался мужчина у автомата с водой. В том, как женщина баюкала на руках не ребёнка, а какую-то сумку. В том, как санитары провезли носилки с телом, накрытым куполом, и никто даже не обернулся. Шепард быстро двигалась вперёд, Гаррус держался чуть сзади и справа, так, чтобы видеть и её, и всех, кто приближается. — Вон он, — сказала она. Гаррус проследил за взглядом. Тейн стоял у окна. Плечи расслаблены, руки сцеплены за спиной, взгляд куда-то вдаль, на фальшивое небо Президиума. Стоит и смотрит. Шепард ускорилась, обогнула скамейку, окликнула: — Тейн! Дрелл медленно, очень медленно обернулся, будто само движение давалось ему с трудом, но когда встретился с ними взглядом, в нём не было ни тени слабости, только тёплое узнавание. — Шепард, Гаррус, — он сдержанно кивнул, и в движении нашлось такое спокойное достоинство, что Гаррус невольно расправил плечи, соответствуя. — Здравствуй, Тейн. Рад тебя видеть, — они пожали друг другу руки. — Рад, что ты спасся с Палавена. Я следил за сводками. Шепард уже открыла рот — и Гаррус понял: сейчас на Тейна обрушится тысяча вопросов. О здоровье, о том, как Криос вообще здесь оказался. Он мягко перебил её порыв: — Ты говорила, хочешь купить Кайдену бутылку. Какую именно? Я пока схожу, а вы поговорите. — Перуанский виски, — сказала она. — Там, через холл, есть автомат, сразу направо от входа. — Перуанский виски, направо от входа, — повторил Гаррус. — Понял. Он уже развернулся, когда Шепард тронула его за локоть. — Гаррус. — М-м? — Спасибо. Коротко кивнув, Гаррус пошёл к автомату, лавируя между людьми. Странный, по его мнению, подарок для человека, который только что вышел из комы — виски. Но Гаррус давно перестал задавать вопросы. Как только бутылка оказалась в руке, Гаррус остановился у окна, глядя на искусственный небосвод. Белые, идеально ровные перьевые облака, как на картинке. Никакого намёка на реальную погоду, на настоящий ветер. Просто декорация. Омни-инструмент мягко пиликнул. Подняв руку, Гаррус скользнул взглядом по тексту. Коротко, по делу, как он любил, Коррен рапортовал: «Задача выполнена. Детали…». Выполнили — и хорошо. Он сбросил уведомление, даже не открывая полной версии. Потом разберётся с рапортами, с отчётами и новыми вводными, когда Шепард закончит свои дела, а они вернутся на корабль. Когда сможет сосредоточиться. Только пальцы сами, на автомате, набирали короткий ответ Коррену: «Снабжение прекратить. Возвращайтесь на базу». Накануне он принял решение снабжать район Палавена ресурсами, чтобы добровольческий батальон продержался достаточно долго, пока из осаждённого сектора не эвакуируют высокопоставленных лиц, всех, кто способен командовать дивизиями, прошёл не одно горнило, и потерялся в хаосе первых ударов, а теперь нашёлся. Добровольцы знали, на что шли. Знали, что их прикрытие — разменная монета в шахматах планетарного масштаба, и сейчас, когда эвакуация завершилась, Гаррус отдал приказ: снабжение прекратить. Обрёк их на гибель, чтобы сохранить ресурсы для следующей надобности. Он отправил сообщение и заставил себя забыть. К чёрту эти мысли о потерях и командовании. Хотя бы сегодня. Краем уха он уловил голос Шепард, перешедший на высокую ноту; пропала из него вся звонкая радость, с которой она влетела в больницу. Теперь в нём звучало другое, сбитое: — …нахрен, в нашем веке умереть от какой-то болячки?! Во времена, когда генетическую предрасположенность к сахарному диабету можно исправить буквально в утробе?! Какого… Вслушиваясь, Гаррус замер, сжав бутылку крепче, и медленно выдохнул, разделяя её негодование. Мысли почти унесли его к матери, но он заставил себя вернуться в реальность. Вот так. Да, Шепард. Вот так. Современность — не панацея против ублюдочных болезней, которые низводят тебя до ничтожества, или, в случае с Тейном, не убивают, заставляя задыхаться на ходу, когда вокруг полным-полно проклятого кислорода. Давая им возможность договорить, Гаррус постоял ещё немного. Бутылка виски в руке казалась таким никчёмным, таким маленьким жестом. Человек приносит другому человеку выпивку, когда тот здоров. А когда болен? Что приносят тогда? Это странно. Он уже собрался двинуться к ним, когда в поле зрения мелькнула знакомая фигура. Советник Удина собственной персоной вышел из дверей интенсивной терапии, остановился, окинул взглядом холл и встретился глазами с Гаррусом. Кивнул и направился к выходу. Проводив его взглядом, Гаррус подошёл к креслу у окна. Шепард сидела, утонув в мягкой обивке, отрешённо смотрела на аэрокары за стеклом, и Тейн рядом, с тем же отстранённым выражением, к которому Гаррус привык ещё с первой встречи. — Держи, — Гаррус протянул бутылку Шепард. Она взяла машинально, даже не посмотрев на этикетку, взгляд её застрял далеко за фальшивым небом. — Удина вышел, — сказал Гаррус, садясь с краю, так, чтобы видеть и зал, и вход, и их обоих. — От Кайдена? — Хер его знает, — отозвалась Шепард. Поднявшись, она поправила ремень, и Гаррус увидел, как коммандер собирается по кусочкам — раз-два-три, улыбка, осанка, готовность. Её лучшее, отполированное умение — собраться и пойти дальше, только вместо шагов к палатам Шепард остановилась и уставилась в окно. — Я могу сходить с тобой, если хочешь, — предложил он, поднимаясь, и Шепард будто только теперь полностью вернулась в реальность. — Нет... Не надо. Посиди с Тейном. Я быстро. Она развернулась, ушла, и Гаррус снова опустился в кресло, поворачиваясь к дреллу. Тот смотрел на него спокойно, чуть устало, с несвойственной ему медлительностью. — Тяжёлый разговор? — Нужный, — ответил Тейн. — Она должна была это услышать. — Что именно? Тейн помолчал, глядя в окно. — Что она ни в чём не виновата. Что бы ни случилось дальше. Гаррус кивнул, принимая информацию. Сказал и сказал. Если Тейн сказал — значит, было нужно. — Она расстроилась, — заметил Гаррус. — Или растерялась. — Да. Похоже. Всмотрелся пристальнее и зафиксировал: дыхание у Тейна слишком частое, чересчур поверхностное для простого нахождения в кресле и созерцания вида из окна, пальцы на колене едва заметно подрагивали, будто даже со спокойствием тело Криоса справлялось с трудом, медлительность, которую Гаррус поначалу принял за выдержку, оказалась совсем иного рода. Седативные, — кольнуло понимание. — Сколько тебе осталось? — Врачи говорят — немного. Я думаю достаточно. — Достаточно для чего? — Попрощаться. Помолиться. Увидеть сына. Увидеть вас ещё раз, её. Это всё больше, чем может показаться. — Тебе страшно? — Нет, — Тейн качнул головой — мимика неумолимо отставала от слов. — Мне грустно. — Понял, — кивнул Гаррус. Они сидели в тишине, глядя на фальшивое небо и аэрокары. Гаррус думал о том, как много смертей он видел за последнее время и как много ещё увидит, и о том, что эта почему-то задевала особенно сильно. Может, потому что не связана со Жнецами? Потому что Тейн встречал её так спокойно? Потому что Шепард будет по нему плакать? Молчание оказалось таким долгим, что Гаррус успел насчитать восемьдесят три пролетевших за окном аэрокара, девять показательных вздохов какого-то старика в дальнем конце коридора, который устал ждать очереди на приём, и бесконечное количество звонков на стойку регистрации. С каждым аэрокаром, вздохом и звонком мысль проступала всё отчётливей, въедливей: это может быть в последний раз, когда он сидит рядом с Тейном, и если хочет спросить о том, что давно вертелось на языке, но казалось слишком личным, — спрашивать нужно сейчас. — Никогда не пойму, как работает твоя голова, — сказал Гаррус. — Откуда ты рождаешь эти… непонятные вещи? Которые вроде бы ни о чём, но обо всём сразу? — Мы — то, что мы едим, — спокойно ответил Тейн, и улыбка его получилась такой же медленной, как слова. — Знакома поговорка? — Допустим. — Я запойно поедаю священные тексты и мифы. Всю жизнь, — он чуть коснулся своей груди, — они стали мной, или я — ими. Не знаю, где проходит граница, и есть ли она вообще. Они помолчали ещё. Гаррус переваривал услышанное, пытаясь приложить эту странную метафору к себе. — А ты, — вдруг продолжил Тейн с отчётливой ноткой любопытства. — Ты запоем поедаешь техническую документацию. Инструкции. Тактику. Баллистику. И речь твоя всегда близка к инструкции по применению оружия. Но иногда… — он замолчал, подбирая слова. — Иногда в тебе проскальзывает такое, отчего и я удивляюсь. Откуда в тебе берётся столько иронии? — Понятия не имею. — Возможно, ты просто не искал, — заметил Тейн. — И что там? В священных текстах и мифах? Что ты там ищешь? — Что я слышу? Гаррус Вакариан озаботился своей бессмертной душой? — Нет, — отрезал Гаррус. — Моя душа, если она вообще есть, наверняка смертна. Как и всё остальное. Мир всё ещё материален, снаряды всё ещё летят по рассчитанной траектории, и смерть всё ещё приходит, когда не ждёшь, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Хотя, признаться… тебе, наверно, будет интересно. Я тут обнаружил, что способен молиться. — Да? — Не нарочно. Само получилось. Не знаю, можно ли это назвать полноценной молитвой, потому что не знаю, что входит в её понятие, но было искренне. — Всегда само, — подтвердил Тейн. — Так что там, в твоих мифах? — Ответы, — просто сказал Тейн. — Я ищу там ответы. — И находишь? — Несомненно, — Тейн смерил его долгим взглядом. — Но ответы, которые я нахожу, редко совпадают с вопросами, которые я задавал. И это, наверное, главное, что я понял за всю жизнь: настоящий ответ всегда приходит не на тот вопрос, который ты задал, а на тот, который должен был задать. — Философия, — хмыкнул Гаррус. — Философия, — согласился Тейн. — Или жизнь. Какая разница? Они помолчали. Аэрокары за окном продолжали движение, старик в конце коридора вздохнул в десятый раз, звонки на стойке регистрации не умолкали ни на секунду. — Мне до сих пор нечего тебе сказать, — вдруг произнёс Тейн. — Ничего такого, что ты был бы готов услышать. Ты ещё слишком здесь, Гаррус. И мои слова для тебя просто шум. Красивый, может быть, но шум. — Ты не знаешь, что я готов услышать, — возразил Гаррус. — Не знаю, — легко согласился Тейн, не желая спорить. — Ты мог бы почитать мифы. Не для того, чтобы найти ответы. А для того, чтобы увидеть, как одни и те же сны снятся существам, разделённым тысячами световых лет и десятками тысяч лет эволюции. Это, знаешь ли, кое-что да значит. — Ваши мифы? — уточнил Гаррус. — Не только, — Тейн качнул головой. — Все. Азарийские. Кроганские. Человеческие. Саларианские. Даже турианские, хотя ваши мифы похожи на боевые расклады… но если прислушаться… Глядя на трассу, где фальшивое небо встречалось с настоящими аэрокарами, Гаррус промолчал. — Ты замечал, — продолжил Тейн, и голос сделался тише, словно он говорил уже не с Гаррусом, а с кем-то невидимым, — что все мифы, все до единого, независимо от вида, уровня технологического развития, несут в себе одну и ту же ноту? — Какую? — Историю о том, как всевышнее, божественное — назови как хочешь — спускается к простым смертным, — Тейн говорил медленно, будто ворочал камни, каждый из которых весил тонну. — Спускается и влюбляется в простую, смертную женщину. И отбрасывает всю свою божественность, всё сверхзнание, только чтобы остаться с ней. Не позвать её наверх, а остаться тут. — И что это значит? — спросил Гаррус, когда пауза затянулась настолько, что он уже начал сомневаться, последует ли продолжение. — Я не знаю, — ответил Тейн. — Может быть, это просто сон. Он опять замолчал, и Гаррус решил, что не будет больше спрашивать. Понятнее всё равно не становилось, а Криосу сам процесс разговора явно давался тяжело. Спустя время Тейн вдруг продолжил: — Я никогда не видел просто женщину, когда смотрел на свою жену. Я видел основу всей материи. Понимаешь? Видел, как пространство пожирает время. Всё останавливалось... Гаррус слушал, и чем дальше, тем меньше понимал, о чём вообще речь. — Даже свет начинал падать иначе, — продолжал Тейн, глядя сквозь стекло. — Когда она входила в комнату, лучи изгибались, подстраивались под неё. Думаешь, я сошёл с ума? Может, мне это и привиделось. Не знаю. Но в этой тончайшей материи, в движении воздуха, в запахе её тела — в этом крылось всё. В этом всегда крылось всё. Он замолчал достаточно надолго, чтобы Гаррус успел насчитать ещё двадцать три аэрокара, ещё четыре вздоха старика и бесконечную череду звонков. — Я ничего не понял, — произнёс Гаррус честное. — А, — Тейн усмехнулся. — Извини. Я просто думаю вслух. Он помолчал. — Я думаю о том, — продолжил он наконец, — что все боги и запредельные сущности из мифов не просто так спускались к смертным. Они что-то знали. Чего мы, погрязшие в своей суете, уже и не помним. Они знали, что высшее знание, всё их сверхбытие — всё это проигрывает. — Чему? — Простому ужину с любимой. Они замолчали, и молчали так долго, что Гаррус перестал считать аэрокары, замечать старика, слышать звонки. Просто сидел рядом с умирающим дреллом, смотрел на фальшивое небо и ждал. А потом вернулась Шепард. — Ну как вы тут без меня? — спросила она. — Не скучали? — Здорово провели время, — кивнул Гаррус. — Тейн. Нам пора, — обратилась она к нему. — Давай-ка сделаем, чего никогда не делали, и мы пойдём. Тейн поднялся. Шепард шагнула к нему и обняла. Сначала осторожно, будто пробуя, позволено ли ей, — а потом крепко, по-настоящему, прижимаясь всем телом, уткнувшись лицом ему в плечо. Гаррус смотрел на них всего секунду, и деликатно отвернулся, давая им мгновение, не предназначенное для чужих глаз. Уставился в окно на всё те же аэрокары, на фальшивое небо, но видел только отражение — своё и их двоих. Тейн замер лишь на мгновение и ответил, обхватил её руками с долей неуклюжести, крепко, насколько мог. — В моей жизни было много странных персонажей, — сказала она, не разжимая рук. — Не знаю, нравится тебе это или нет, но ты точно в тройке самых необычных, Тейн. Убийца с идеальной памятью и бездонной душой. Спасибо тебе за всё. Она отпрянула, заглянула в глаза. — И я благодарен, сиха, — низким рокотом ответил Тейн. — Всё в жизни случилось так, как должно было. И ничем кроме победы не закончится, потому что несёшь эту победу — ты. Гаррус заметил, как кожа на её руках покрылась мурашками. Она разорвала прикосновение и протянула руку, готовая к формальному способу коммуникаций. Он пожал её обеими ладонями, улыбнулся. — Заходи, если сможешь, Джейн. Нет — прощай. — Я обязательно приду. — Буду ждать тебя здесь. Шагнув вперёд, Гаррус протянул руку. Тейн пожал её, задержав в своей ладони дольше, чем требовалось для простого прощания, и они двинулись к лифтам, лавируя между редкими прохожими. — Что значит «сиха»? — спросил он вполголоса, когда они миновали очередную группу посетителей. — Понятия не имею. — Что значит «Лола»? — Понятия не имею. — Надо тоже какую-нибудь кличку тебе придумать… Оставив за спиной дрелла, они шли к лифтам. Разговор с ним получился таким же странным и непонятным, как и всегда, как кусок вырванной из лекции речи, которую ты включил посередине и не понял без предисловия, в чём вообще суть проблемы. Шепард была грустна и растеряна, она хотела взять его с собой, а теперь — вот… Он пытался увидеть в её лице что-то ещё — следы разговора с Кайденом, но не успел приглядеться, как его окликнули: — Гаррус! — голос прозвучал откуда-то сбоку, звонкий, настойчивый, и одновременно мягкий и извиняющийся. Оглянувшись, Гаррус увидел — быстрым шагом к ним приближалась доктор Мишель. — Ох, — выдохнула Мишель, подлетая к Гаррусу и застывая в шаге от него. Доктор слегка запыхалась, явно увидела издалека и догоняла. — Гаррус! Вы… вы живы. Я так рада. Я видела ваше сообщение, что вы выбрались с Палавена, но вот увидела своими глазами… Всё это говорилось быстро, чуть сбивчиво, и Гаррус вдруг отчётливо увидел всю её позу — чуть наклонённую вперёд, руки, теребящие край халата, глаза со странноватым блеском. Она и правда переживала. Сильнее, чем следовало бы. — …это было просто ужасно, когда напали, я так волновалась, все новости были такие страшные, я даже не знала, кому писать… Слушая вполуха, краем глаза Гаррус следил за движением Шепард. Она спокойно дошла до лифта, нажала кнопку, обернулась — и замерла. Увидела их. Секунду стояла неподвижно, потом, не дожидаясь лифта, развернулась и медленно, очень медленно пошла обратно. — Мишель, — перебил её Гаррус. — Рад видеть. Вы в порядке? Цитадель не тронули, но… — О, я? — Мишель отмахнулась, будто её судьба была совершеннейшей ерундой. — Я в полном порядке. А вы? Вы так рисковали. Просто чудо, что вы выбрались… Шепард уже стояла в метре от них. Стояла и смотрела. Сначала с лёгким любопытством — Гаррус видел это по приподнятой брови. Потом бровь опустилась, губы чуть сжались, и в этом сжатии проступило что-то новое, чего он не замечал у неё раньше. Лёгкое раздражение? Или не лёгкое… — Эй, — окликнула она, когда Мишель взяла паузу, чтобы перевести дыхание. — Здрасьте. Я тут тоже жива. Тоже чудом, между прочим. Мишель вздрогнула, обернулась к ней, и на лице отразился шок. — Коммандер! Ох, простите, я вас и не заметила. Конечно, я так рада, что и вы спаслись! Земля… это такой ужас. Я даже представить себе не могла… — Ага, ужас, — кивнула Шепард. Гаррус перевёл взгляд с неё на Мишель и обратно. Доктор уже снова смотрела на него. — Вы, наверное, очень устали, — сказала Мишель, понизив голос. — После всего. Если вам что-нибудь понадобится… ну, знаете, я всегда на Цитадели теперь. Работаю здесь. Может, как-нибудь встретимся? Я знаю одно тихое место, недалеко… В воздухе что-то неуловимо изменилось. — Спасибо, Мишель, — ответил он, стараясь поскорее закончить разговор. — Ценю. И всё. Крупица обычной вежливости. Мишель просияла так, будто он сказал нечто несоизмеримо большее. Согласился на встречу или, чем чёрт не шутит, позвал прямо сейчас? Он даже усомнился, правильно ли она всё услышала... — Нам пора, — раздался голос Шепард, что стояла, скрестив руки на груди, и демонстративно ткнула пальцем в запястье. — Бейли. Ждать не будет. Гаррус кивнул ей, потом снова перевел взгляд на Мишель: — Берегите себя. — И вы… — выдохнула Мишель. — Обязательно берегите себя, — доктор дотронулась до его локтя, скрасив это мягкой улыбкой, и тут же отступила. Гаррус почувствовал, как воздух между ним и Шепард буквально завибрировал. Джейн шагнула вперёд, оказалась рядом, плечом к плечу. Её рука нашла его руку, пальцы Шепард легли поверх его пальцев, переплелись с ними. — Нам правда пора, — добавила ровно, даже мягко. — Извините, Мишель. Украдёте его в следующий раз, хорошо? Взгляд Мишель упал на их сцепленные руки, задержался на долю секунды, в глазах мелькнуло острое осознание, тут же погашенное вежливой улыбкой. Она отступила на полшага и сказала чуть севшим голосом: — Да, конечно. Извините, что задержала. Коммандер… Берегите себя. Гаррус даже не повернул головы. Он упорно глядел на их руки, как на чудо света, спустившееся в клинику с небес. На её пальцы, переплетённые с его. В этом людном месте. На глазах у всех. Мишель быстро ушла, растворившись в толпе, а они развернулись и шагнули в лифт. — Шепард… — начал он, стоило дверям закрыться, но осекся. — Бейли, Гаррус, — бросила она сурово. — Я же сказала, ждать не будет. И упорно держала его за руку, сжимая всё сильнее. Внутри стало так смешно. Прямо в груди. — Шепард… Тишина. Тишина в этой кабине, абсолютная тишина. Он держал её за руку и терпеливо ждал. Сейчас. Ещё секунду. Ну, ладно, ещё три. Пять. Пятнадцать? Шепард вдохнула и разразилась: — Охренеть. Прямо при мне!!! — Она же не знала, Шепард. — Недавно об этом по всем новостям Цербер раструбил. Серьёзно? А-а-а… защищаешь? — бровь опасно поднялась. — Шепард… — Вот так! Небось бедняжка думает, ты её спас тогда, в клинике! — голос Шепард звенел, но тихо — лифт всё-таки не звуконепроницаемый, и удержать все децибелы внутри не мог. — Ты ворвался, как мудак, вас обоих бы прибили, ты её жизнь на кон поставил, свою поставил, едва её сам не прибил, а она видит в тебе горячего спасителя! Рыцаря в сияющих доспехах! А не идиота, который сначала ломится в дверь, а потом думает! Это если повезёт — думает. А если в целом… Она перевела дыхание и вдруг добавила совсем тихо, почти растерянно: — И ведь тоже рыжая… Гаррус моргнул. — Что? — Рыжая! — Шепард уставилась на него во все глаза, будто ещё немного — и его обвинят в мировом заговоре, а заодно и в нарушении законов термодинамики. — Келли рыжая. Эта рыжая. Какого хера?! Почему на тебя только рыжие вешаются?! — Ты задала тренд, — ответил он первое, что пришло в голову, едва сдерживая смех. — В задницу, — отрезала она. — Всё это закончится — будешь дома сидеть, кашу варить. А я буду работать. Гаррус открыл рот, но она уже неслась дальше: — И вообще: носи шлем. Всегда. Чтоб я не видела твою физиономию, на которую они ведутся. У, сука… — она зажмурилась на секунду, собираясь с мыслями. — Твоя привлекательность — в харизме и красноречии, ясно? Не во внешности. Так что молчи. Вообще молчи. Чтоб я не видела, что ты с ними разговариваешь. Пауза. Взгляд в потолок лифта. — О, чёрт. Тогда ты станешь им ещё интереснее. Загадочнее. Все они любят загадочных, — Шепард перевела на него тяжёлый взгляд. — Всё, решено. Будешь дома сидеть. Гаррус моргнул: — Я и так никуда не выхожу… — Вот и продолжишь. Он громко, страдальчески выдохнул. — Ну что?! — она резко развернулась к нему, и в глазах плескалось такое, что Гаррусу всё тяжелее давалось сдерживание проклятой улыбки. — Какого хера я ревную?! Мне это не нравится! А ну-ка давай, ревнуй меня немедленно! — А? — Я с Кайденом двадцать минут один на один провела! — выпалила она, будто это был смертельный приговор. — И он, между прочим, был голый! Совсем! Прятался за… за… простынёй! Или покрывалом. Какая разница! Картинка перед глазами возникла на редкость отчётливая — и на редкость нелепая. Он хмыкнул: — Продолжай в том же духе — и ты тоже не выйдешь из дома. — То есть мы будем сидеть дома оба? — уточнила Шепард, чуть сбавляя обороты. — Ага. На пенсии. Затворниками, — он погладил большим пальцем её ладонь, всё ещё переплетённую с его. — Станем легендой местных сумасшедших. — Нравится… Предлагаю купить какой-нибудь старый замок! О! Хочу, чтобы провиант нам привозили в повозке на лошади. — Придётся найти очень бедную колонию… — вставил он, но Шепард уже неслась дальше. — Чтобы наш замок был в самой глуши, чтобы с трёх сторон омывался океаном, чтобы там часто были грозы, а среди народа, что живёт не меньше чем за триста километров! — пошёл слушок: там живёт ведьма и её рыцарь. Вот так. Приближались посмотреть, пугались и убегали. Чтобы вокруг только грибы да медведи… Такая моя мечта. — Звучит отлично. Будем к ней стремиться? — Да. — Мне понравилось, что ты заревновала, — усмехнулся он. — Ещё бы тебе не понравилось… — буркнула Шепард. — Теперь нам надо к Удине. — Я думал, надо к Бейли. — Да не надо нам ни к какому Бейли! Соображай, Вакариан!!! Сфокусировавшись на кнопках лифта, Гаррус едва сдерживал смех. # Это тоже получилось выкинуть из головы. Удина? К чёрту. Репортёрша? Прочь. Товарные накладные? Глянуть глазом и нахрен. А закупки… ладно, тут он немного поучаствовал: пришлось согласовывать партию запчастей для Нормандии, сверив списки с нуждами Адамса. Но в итоге — тоже прочь. Прочь даже лёгкий диссонанс от лицезрения Цитадели — островка покоя и безмятежности. Ясно, когда вокруг мелкие стычки, короткие операции, бои, ограниченные парочкой дальних колоний, на которые массам не стоит обращать внимание. Но когда два родных мира из четырёх видов Совета подвергаются массовому уничтожению, а здесь — многочасовая витиеватая очередь в третью кофейню, что открыла Шаира… Негодование копилось, нарастало, готовое выплеснуться: как вы можете отдыхать-то, уроды?! — и в то же самое время, где-то совсем рядом, теплилась радость. Почти искренняя, почти чистая: пускай радуются. Это временно. И хорошо, что есть место, где можно просто пройтись с Шепард, пусть и по делам, будто ничего особенного и не происходит. Гаррус поймал себя на том, что счастлив быть в рядах уродов. Вместе с ней. Прочь недовольство. Всё прочь, кроме Шепард. Мысли о ней он, конечно, отбрасывал тоже — негоже поддаваться похоти, в которую неизменно скатывались мысли, посреди бела дня, когда вокруг толпы, а у неё только что был тяжёлый разговор с умирающим другом и приступ ревности, с которым она даже не попыталась справиться. Но они возвращались. Тенью скользили по границе сознания, дразнили образами, которые лучше было приберечь для темноты и закрытой двери. День просто тёк. Ноги просто шли. Пространство просто сканировалось. Они прошли через три уровня Цитадели, где Шепард встречалась с военными и политиками, с торговцами и беженцами — мелькали адмиралы альянса, послы элкоров, саларианские специалисты, эмиссары флотилий, координаторы гуманитарных грузов. Тут с кем-то, там с кем-то, пока припасами забивались трюмы Нормандии. Шепард на ходу подписывала документы, пересекалась с кучей народу, договаривалась о чём-то, обсуждала, выясняла, пока Гаррус принимал данные от своих ребят, выкроив по минутам, но всё это стало фоном вокруг простого движения плечом к плечу: чувствовать её тепло на расстоянии вытянутой руки, видеть неоновый свет рекламных вывесок в её волосах оказалось куда важнее и приятнее. Только со временем он заметил: Шепард молчала дольше обычного. Гаррус начал коситься на неё, пытаясь понять, что именно её гложет. Тейн, конечно. Кайден, может быть. Уж вряд ли Мишель. Что такое Мишель на фоне войны, которая не ждёт? Не верилось, что она могла всерьёз возмутиться этим. Но молчание затянулось, и это начинало беспокоить. Он привык, что говорит — она. А тут — тишина. Подозрительно долгая тишина. — Ты устала? — спросил он. — Голова болит. — Может, от голода? — мгновенно предположил он. Еда — это хорошо для организма. А ещё еда — это перерыв. Еда, так же, возможность просто сидеть и смотреть на неё без повода. Удобная штука, эта еда. — Не, — ответила она, и упорно шла дальше. — Ты в порядке? — В абсолютном. — Не хочешь рассказать что-нибудь? — Ничего в голову не приходит. — Как поговорили с Кайденом? — Нормально, — она пожала плечами. — Он знает про нас. А ещё извинился за Горизонт. Но по-своему, какими-то хитрыми словами. Канадскими, наверно. Хотя теперь я и не уверена, что извинился, — она усмехнулась, усмешка вышла кривой. — В общем, нормально всё. Сказал, что я для него всё ещё единственная, и если я передумаю, то он будет счастлив. Почувствовав, как в груди неприятно кольнуло, Гаррус задавил это силой воли. — Я ему сказала, чтобы не ждал такого развития событий, — заключила Шепард. — Всё. — Здорово, — выдохнул Гаррус, прозвучало искренне даже для него самого. — И как тебе, нормально? — спросила она, продолжая спокойно идти вдоль рядов магазинов. Гаррус хмыкнул, чувствуя, как мандибулы сами собой разъезжаются в усмешке. — Не представляешь, насколько спокойно у меня на душе, Шепард. Во всяком случае, на этот счёт. — А что неспокойно? Он замялся ровно на секунду. — Ну… Надо будет Таникс проверить… — проговорил он, отводя взгляд, и мысленно дал себе пинка за ложь. Потому что Таникс был последним, о чём он думал сейчас. А думал он совсем о другом. О том, как она пахнет — у шеи, сладко и тревожно; как она пахнет там, между ног, дурманяще-тяжело, что от одной мысли ноги становятся ватными. О том, как легко было бы прижать её к стене в тёмном переулке, в лабиринтах лестниц, где никого не бывает, вдохнуть её вплотную, вжать в себя и не отпускать. О том, что можно арендовать аэрокар, выбрав автоматический маршрут, и успеть всё, что только можно успеть, пока они кружат над Цитаделью… Шепард фыркнула. — Таникс, Гаррус? Серьёзно? Мы на Цитадели, у нас есть пара часов, и ты хочешь думать о калибровках? Ещё скажи, что думаешь о генофаге. — Я… стараюсь не думать, — признался он, но не добавил, что старание это даётся поразительно легко. — Ты точно в порядке? — Да. Опять замолчали. Опять шли. Забрели к Барла Вон, пообщались по пути с кем-то ещё — и опять шли. Гаррус думал об этом молчании, о том, как привык полагаться на неё во всём: в первых шагах, в разговоре. Разговор всегда отталкивался от её ритма, её импульса, а ему оставалось лишь мастерски отвечать — самому породить что-то не получалось. И сейчас, здесь, на тридцать шестом уровне одного из бесчисленных комплексов, где производство мешалось с торговлей, а офисы — с жилыми блоками, рядом с длиннющим панорамным окном он вдруг задумался: что их связывает, кроме страсти, войны и общего желания убивать ублюдков? Что у них общего и что делать в мирное время, когда вот так просто идётся, а Шепард вдруг может не заговорить, не рассказывать свои странные истории, не инициировать? Что он может ей дать? Мысли затягивали, опутывали, грозили утащить на дно, но голос Шепард обрубил их на полуслове: — Знаешь, чего мне сейчас не хватает? — Чего? — Пострелять во что-нибудь. Гаррус моргнул, сбитый с толку. — В смысле? В кого? В репортёров? В отчаянно отдыхающих? В меня, немогущего связать двух слов? — В тир. Тут рядом есть тир, я видела вывеску. Идём. И прекрати думать о всякой чуши. Это о которой именно? — озадачился он. Не дожидаясь ответа, она уже развернулась и зашагала в сторону указателя. Гаррус заметил, как внутри отпустило, и пошёл следом. Стрельба — это хорошо. Стрельба — это понятно. Стрельба — искусство, в котором они оба сильны. Отличная штука, эта стрельба. Тир оказался обычным — ряд кабинок, мишени, автоматическая подача зарядов. Шепард выбрала штурмовую винтовку, Гаррус — тоже. Они встали рядом, и первые несколько минут просто стреляли, не глядя друг на друга, а потом взгляд начал падать сам. Гаррус косил глазом, наблюдая, как она двигается, прицеливается, как в пик сосредоточенности прикусывает нижнюю губу и хмурится. Каждое движение отточено, без лишней суеты. И… да. Определённо прекрасно. О соревновании не сговаривались, само собой получилось — кто точнее положит мишени, кто быстрее сменит термозаряд. Табло перед ними упрямо высвечивало результаты: сначала она вырывалась вперёд, потом он догонял, потом снова отставал. Где-то на третьем раунде Гаррус понял, что специально сбавляет темп. Само собой как-то… Чуть дольше целится, чуть медленнее жмёт на спуск — приятно видеть, как она довольно щурится, когда её очки уходят вверх. Каким-то нелепым умозаключением решив, что таким образом железно поднимет ей настроение, Гаррус проиграл. Шепард тут же безапелляционно поймала его за руку: — Ты поддаёшься. — Я? — Ты. Не надо. — Шепард, я просто… Легонько, но ощутимо мысок её ботинка прилетел ему в голень. — Не надо, — повторила она. — Стреляй честно. Он вздохнул, усмехнулся и кивнул. Следующий раунд он выиграл с неплохим отрывом, и получил ещё один пинок — за то, что не поддался. Потом были рынки. Они бродили между рядов, рассматривая безделушки. Шепард останавливалась у лотков с одеждой, трогала ткани — Гаррус смотрел, как её пальцы скользят по материалу, и вспоминал, как эти же пальцы скользили по его коже. Длинный, шёлковый шарф с причудливым узором оказался в её руках, небрежным движением очутился на плечах, и вот Шепард уже закрутилась перед зеркалом — примеряла, играла, преображаясь от цветастости ткани. Ещё секунду она вглядывалась в своё отражение, хмурилась, поворачивалась так и эдак, будто решала что-то важное, а потом вдруг передумала так же быстро, как обычно принимала тактические решения. Потянула конец в сторону, волосы послушно скользнули за тканью, открывая тонкую шею. Свет упал ровно туда. На яремную впадинку, тонкую кожу, под которой пульсировала жилка. Он видел, как часто бьётся кровь, отчётливо наблюдал каждую линию, каждую венку, ни на что не похожую хрупкость её шеи. Смущение накрыло с головой, заставляя отвести взгляд. И тут же смущение отправилось к дьяволу. Он посмотрел снова — вспомнил, как сладко сжимал эту шею, когда был сзади. Сжимал, притягивал к себе, упирался в её ухо и рычал так, что она вздрагивала, сжимаясь внутри. Прижимал и слышал её дыхание — толчками, рвано, в такт его движениям. Пот на лбу, влажные волосы и бесконтрольные, сладкие стоны, пока он — в ней. В паху потяжелело так, что пришлось сжать зубы. Шепард поймала его взгляд в зеркале. Через плечо, из-под ресниц. Гаррус резко отвернулся к противоположному прилавку. Разрядники, универсальные стяжки, калибраторы, кронштейны, адаптеры питания, наборы сервомоторов, смазка для сочленений, спасительные баллончики с охладителем… — Ничего не нравится, — сказала она ровно, укладывая шарф на прилавок. — Пойдём дальше. В её голосе не было и тени улыбки. Почему? Они шли и шли. Шли и шли. — Ты точно в порядке? — спросил Гаррус, когда они выбрались на главную площадь аркологического здания — огромную, залитую светом, с фонтанами и лотками еды. — Точно. Хочу сладкую вату. — Что это? — Воздушная съедобная вата. Дети любят. — Ты — не ребёнок. Сказал — и сам не понял зачем. Не хотел пристыдить, не хотел уколоть. Просто вырвалось, глупое замечание, которое он с удовольствием забрал бы обратно. — И что? — она посмотрела на него с вызовом. — Я заслужила. Вот она, — Шепард кивнула на лоток. Гаррус вздохнул и пошёл к лотку. Вернулся через пять минут с розовым облаком на палочке, которое, судя по запаху, состояло из чистого сахара. — Держи. Шепард вцепилась в облако с неприличным энтузиазмом, тут же измазав нос, лоб и брови в липких розовых нитях. — У тебя на лице… — проговорил Гаррус. — Где? — Везде… Протянув руку, Гаррус принялся осторожно стирать липкую сладость с её носа подушечкой пальца и аккуратно повторил с бровью. Она замерла, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде нашлось столько всего и сразу, что Гаррус сам не заметил, как усердно и нудно в голове заладилось: восемьсот метров, ветер три и восемь десятых, поправка — влево два двадцать. А, проклятье. На таком расстоянии надо учитывать вращение Цитадели. Бессмыслица. Спасительный круг. А если полтора километра? Пальцы всё ещё касались её брови, а он уже считал. Полтора километра. Ветер косой, шесть метров, температура — плюс двадцать два, влажность… — Гаррус. Голос Шепард выдернул его из баллистического пике. — Ты где? — Здесь, — выдохнул он. — Я — здесь. — Врёшь, — улыбнулась она. — Ладно. Взять тебе что-нибудь? — спросила Шепард. — Я возьму себе… вон то, — он кивнул на лоток с чем-то мясным на гриле, от чего исходил пряный запах, приемлемый для его пищеварения. Площадь была заполнена толпой всех видов; кто-то спешил, кто-то, наоборот, замедлялся, пытаясь выкроить минуты покоя, будто приехал в отпуск и посещал достопримечательности с видом: «я планировал отпуск два года, апокалипсис мне не помеха!». Шепард и Гаррус ели на ходу, смешиваясь с народом. Когда между ними проскочил человеческий мальчишка, Гаррус шёл чуть позади. Парень лет десяти, чумазый, в обносках, с глазами-щёлками и руками-молниями врезался в Шепард плечом, пробормотал нечто среднее между ругательством и извинением, и рванул дальше. Тело опять опередило голову: Гаррус метнулся за ним, пальцы сомкнулись на вороте куртки, и пацан, едва не захлебнувшись воздухом, дёрнулся, как на поводке, и забрыкался. — Ай! Пусти! Помогите! — заверещал он. Шепард обернулась, и в первый момент в её глазах мелькнул ужас. — Гаррус! Ты чего?! Гаррус не ответил, просто смотрел, как тот дёргался пару секунд, потом замер, смирившись с реальностью. — Руку. — Ч-чего? — Руку протяни. Пацан замялся, потом медленно раскрыл ладонь. В ней лежал кредитный чип, который Шепард засунула в карман полчаса назад. Шепард выдохнула. Присмотрелась. Поняла. — Охренеть, — сказала она беззлобно. — Гаррус, как ты…? — Глаз намётан, — Гаррус отпустил пацана, но продолжил смотреть на него сверху вниз. — Воровать — плохо. Воровать у военных — глупо. Воровать у Спектра Шепард — самоубийство. Понял? Пацан округлил глаза, приглядываясь к своей жертве, безапелляционно узнавая в ней ту популярную бабу с билбордов, и часто закивал, судорожно сглатывая. — Вали. Мальчишка рванул в толпу и исчез быстрее, чем Гаррус успел моргнуть. Шепард смотрела на него, а потом запрокинула голову так, что свет от витрин скользнул по открывшейся шее, и звонко рассмеялась. Волосы качнулись, обнажая ключицу, и Гаррус поймал себя на том, что забыл, о чём они говорили. Они вообще говорили? — Ты страшный, Вакариан, — выдохнула она, отсмеявшись. — Знаю. — Это было… горячо. — Что? — Ничего, — она улыбнулась и пошла дальше. Горячо. Горячо. Он бы не назвал это горячим. Круто за быструю реакцию — да. Но горячо? Горячо… Они вышли к узкой набережной с низким парапетом и искусственной речушкой, что лениво текла где-то внизу, подсвеченная мягким голубым светом. Вода плескалась тихо, почти неслышно, успокаивающе, как и всё на Цитадели. Шли медленно. Почти вплотную. Гаррус чувствовал тепло её плеча, слышал, как её дыхание вплетается в тихий плеск воды. В её движениях проскальзывала такая неуловимая грация, от которой в голове всплывали воспоминания о том, как она может двигаться всей собой, сидя на нём, пока он — в ней… у Гарруса перехватывало дух, и спасительные баллистические формулы расцветали в голове пышными букетами. Ветер боковой, четыре метра, дистанция шестьсот — упреждение восемь делений… Она качнула бёдрами, перешагивая через неровность плитки. Семьсот метров, плотность воздуха стандартная, поправка на гравитацию… Шепард задумчиво провела пальцами по парапету, легко, почти невесомо, почему-то её движение отозвалось внизу живота острой, тянущей болью. Восемьсот… девятьсот… полтора километра, ветер — в уме Гаррус ругнулся, сбиваясь. — Какой, к чёрту, ветер. Здесь вообще ветра нет. Но формулы уже не слушались, рассыпались, стоило ей повернуть голову и улыбнуться чему-то своему, какой-то мысли, что мелькнула и погасла в глазах цвета охры, утопающей в зелени… или наоборот? — Красиво здесь, — тихо заметила она, останавливаясь у парапета. Гаррус остановился совсем близко, так, что их плечи почти коснулись. — Да, — ответил он, глядя не на воду. — Красиво. — Ты чего лыбишься? — Я не… лыблюсь. — У тебя мандибулы дрожат. Это у турианцев вместо улыбки, или я чего-то не знаю? — Примерно. — Значит, ты лыбишься. О чём думаешь? Он помолчал, подбирая слова, которые не выдали бы его — одурманенного идиота — с головой, и понял, что его волнует, если отбросить все юношеские вожделения: Почему так неловко? Почему так странно? Перерыв в шесть месяцев так сказался? Может, и ей тоже неловко? Он покосился на неё — осторожно, чтобы не заметила. Шепард смотрела прямо перед собой, чуть нахмурившись, губы сжаты в тонкую линию. Молчит. Не подкалывает, не провоцирует, не рассказывает свои истории. Просто молчит. Она никогда так не молчит. — Думаю… Шепард, ты не чувствуешь себя… странно? — Нет. Голова болит, но я привыкла. А ты? А ты? — Я… — начал он, и запнулся. — Чувствуешь себя как в том времени, когда не мог ответить, нравлюсь я тебе или нет? — Слушай, — усмехнулся Гаррус, — у тебя точно биотика, а не телепатия? — Темнеет, — заметила она, глядя по сторонам. И правда: освещение Цитадели начало гаснуть, следуя суточному циклу. В бесконечных ярусах комплекса один за другим гасли огни дневного режима, уступая место мягкому, приглушённому свету ночной подсветки. Высотки вокруг словно уходили в тень, становясь менее настоящими. Где-то в переходах уже зажглись неоновые полосы указателей, и по стёклам поползли отражения первых фонарей. — Сколько у нас времени? — Часа два до конца погрузки, — сказал Гаррус, сверившись с омни-инструментом. — Часа четыре до всех формальностей. — Успеем выпить, хочешь расслабиться? — Можно. Идём, — он кивнул в сторону и они пошли вдоль набережной туда, где виднелись огни баров. — Секунду, завяжу шнурки, — она нагнулась, и Гаррус едва не задохнулся, чувствуя, как камнем твердеет его мужское естество. Прямо здесь, на чёртовой площади третьего по густонаселённости района Цитадели, потому что ткань её штанов натянулась на ягодицах так, что обрисовала каждую линию, каждую округлость, каждый проклятый соблазнительный изгиб. И он смотрел. Не мог не смотреть. Замер, забыв, как дышать, забыв, что они посреди площади, забыв своё имя. Стоило смутно припомнить, как он отвернулся, уставился в сторону аэрокаров, в здания, в далёкий поток народа — куда угодно, лишь бы не видеть это. Вдохнул. Выдохнул. Попытался вспомнить таблицу баллистики, формулу расчёта ветра, хоть что-нибудь, что погасило бы пожар в крови, пока память, услужливая и гадкая, подкидывала ему картинки того, какая она — там. Того, как невыносимо приятно стягивать с неё бельё и раздвигать невероятное-мягкие ягодицы, за которыми пряталась самая сладкая на свете мякоть. Он вспомнил, как целовал, как облизывал всю её невозможную сладость, держал её бедро одной рукой, пока другой рукой, сам себе… Шепард выпрямилась. Поправила волосы, откинула их за спину — и посмотрела на него. Через плечо. Смерила взглядом с головы до ног, задержалась где-то на секунду дольше, чем стоило, и улыбнулась. — Всё, идём, — сказала бодро и зашагала вперёд. Гаррус выдохнул и пошёл следом. Бар оказался маленьким, тёмным, с уютными кабинками и барменом-саларианцем, который не поднял головы, когда они вошли. Шепард заказала виски, Гаррус — турианский бренди, пахнущий чем-то, отчего у Шепард всегда щипало в носу. Они устроились в углу, напротив друг друга. — За спокойный день, — подняла она стакан. — За день, — отозвался он. Пили молча. Он старался не смотреть. Честно старался. В конце концов, он столько раз сегодня спрашивал: «Ты в порядке?», «Точно в порядке?», «Точно-приточно в порядке?» — если бы хотела — ответила бы. Хочет молчать — пускай молчит. Даже если молчание разъедает изнутри хуже любой кислоты. Он не будет лезть. Не будет выпытывать. Не будет пялиться, выискивая в её лице ответы, которых она не даёт. Да. Вот так. Да! Здесь и сейчас он принял волевое решение: сидеть и пить. Смотреть в стакан, на стол, на саларианца-бармена — куда угодно, только не на неё. Но глаза-предатели подставили почти сразу. Вопреки всем запретам собственного разума, он всё равно замечал, как свет от лампы играет на её лице, как она облизывает губы, как чуть расстегнула пару пуговиц, потому что алкоголь грел. Она не делала ничего. Не касалась его. Не наклонялась. Не шептала. Ничего не рассказывала. Просто порой смотрела. И улыбалась. Чуть-чуть. Краешком губ. Натуральная пытка. Шепард чуть наклонила голову, подставляя шею прохладному воздуху системы вентиляции, и облизывала губы после каждого глотка виски. Медленно. Смакуя. Она пьёт. Просто пьёт. Не пялься. Не пялиться не получалось, хотя он искренне пытался. Не найдя, на что бы отвести внимание, он окончательно решил сконцентрироваться на алкоголе, сделал большой глоток — едва ли не половину стакана — и почувствовал, как терпкое тепло разливается по груди, чуть притупляя безумное напряжение, что копилось весь день. Поставил стакан, выдохнул. — Не торопись, — усмехнулась Шепард. — У нас есть время. — Я не тороплюсь, — ответил он и, чтобы доказать это, отпил ещё — совсем чуть-чуть, каким-то образом пригубив всю порцию. — Торопишься. Боишься, не успеешь? — Чего не успею? Она пожала плечами. Обычный жест. Простой, верно? Каким-то образом он выдался абсолютно дьявольским. — Не знаю. Спросить о чём-то. Сделать что-то. — Если я сейчас что-то сделаю, нас отсюда выведут. А я ещё не всё допил, — невозмутимо ответил Гаррус и заказал добавку. Шепард усмехнулась, отставила стакан и потянулась, а потом расстегнула ещё пару пуговиц. Ещё на пару сантиметров. Глубже. Так, что стала видна ложбинка, край белой майки, и бугорки груди под тонкой тканью. Ласково торчащие, будто им самим там было тесно. Не вам одним тесно, дорогие… — Жарко тут, — сказала она будто бы в никуда, невинно обмахиваясь ладонью. — Да, — поддержал Гаррус. Голос сел. Он откашлялся. — Жарко. Жарко, — повторил он про себя, стараясь игнорировать эти бугорки, этот вырез, эту кожу, которую хотелось трогать языком. Мы под сплит-системой. Не может быть жарко. Но да. Жарко. Он сделал большой глоток. Потом ещё один. Зря так налёг на алкоголь. Видят Духи — напрасно, — думал он, продолжая пить. В какой-то момент все лица и пространства разом отступили на задний план, исчезли, — и Гаррус остался один на один с её взглядом. Он чувствовал себя удивительно трезвым для двух стаканов тяжёлого бренди, и одновременно удивительно пьяным её присутствием, и через мгновение понял: Шепард — тоже совершенно пьяна, и тоже чем-то неминуемо другим. Кажется, она хотела что-то сказать, но в последний миг передумала. Или решила: сейчас — не время. Осталась только она, её взгляд и пульс, который стучал в висках Гарруса и ниже, намного ниже. Допив залпом, он увидел, как Шепард подняла стакан, сделала глоток, а её розовый язык скользнул по краю стекла, собирая каплю. Загнать член ей в самое горло. Яркая, непристойная, жуткая и пульсирующая мысль заполонила сознание, принялось бросаться картинками яркой детализации: стоит перед ним на коленях, как её пальцы впиваются в его бёдра, как слёзы скапливаются в уголках зелёно-карих глаз, когда он входит глубже, глубже, пока она не начинает задыхаться, пока не мычит, пока не кончает сама от одного этого — от того, что он делает с ней. Под столом, чтобы никто не видел, он сжал собственное запястье так, что когти глубоко впились в кожу. Боль отрезвила ровно на секунду. — Гаррус? — М-м? — Ты где? — Здесь. — Я думала, ты никогда не врёшь, — улыбнулась Шепард, и ему показалось, что в этой улыбке было всё. Будто она видит насквозь каждую его мысль. Каждую. Насквозь. Я — здесь, — ещё раз упорно подумал Гаррус, пряча свои грязные мысли как можно глубже, в самые дальние углы, приглушив их до максимума, тихо-тихо, чтобы ушлая Шепард не подслушала. С неё станется. — Ты — мой? Вопрос упал между ними, как камень в тихую воду. — Что? — Мой? — Я… — Это простой вопрос. — Я — твой. — У тебя был кто… — Нет. У тебя? — Нет. — Ты — моя? — Я полностью твоя. — Хорошо. — Отлично. — Здорово. — Супер. Замолчали. Гаррус допил бренди, поставил стакан — и вдруг услышал музыку. Тихая, спокойная, лилась из динамиков. Играла всё это время? Он готов был поспорить, что, когда они вошли, её не было. — Странный день, — заметила Шепард. — Невыносимо, — согласился Гаррус. Стоило ему поднять взгляд — и её глаза уже смотрели куда-то в сторону, невинные и безмятежные, а через секунду, стоило поймать намёк на расслабление — снова на него, острый, из-под ресниц, от которого по коже бежали мурашки. И снова в сторону. И снова. Игра в гляделки, где никто не хотел признавать, что играет. — Допьём и пойдём, — сообщила она, отставляя стакан. — Тебе надо проверить Таникс, мало ли, когда понадобится. Я хочу знать наши мощности. Он кивнул, допил, расплатился, и когда они уходили из бара по узким коридорам внутри здания, с одного уровня на другой, в местах, где никого не было, и только где-то по внутренним трассам неслись аэрокары, когда её плечо коснулось его руки, когда её запах ударил в ноздри — едва не сорвался, едва не развернул её, не вжал в стену, не сделал то, о чём думал весь проклятый день — прямо здесь, за каким-то паршивым ящиком, который кто-то когда-то тут оставил и наверняка уже позабыл, прямо здесь вбиваться в неё членом, прямо здесь раздвигать ей ноги, и... Стиснул зубы до головной боли, заставил себя смотреть прямо перед собой. Один шаг. Второй. Третий. Чёртов алкоголь. Она не обернулась. Просто шла вперёд, чуть покачивая бёдрами. На Нормандии они разошлись, чрезмерно серьёзно друг другу кивнув. Шепард — в свою каюту, Гаррус — в отсек батарей. На удивление быстро он смог полностью отдаться процессу — проанализировал каждый узел, прогнал диагностику раз, другой, третий. Цифры, графики, показатели — всё это было таким знакомым, таким успокаивающе-скучным, что мысли о ней наконец заткнулись. Убрались в самые дальние уголки сознания и затихли, придавленные тяжестью технической документации. Спасибо Духам. Он даже позволил себе выдохнуть. Всё под контролем. Он — профессионал. Он может работать. Он может думать. Он может… …он может идти к ней с отчётом, потому что данные готовы, а она должна знать. Гаррус взял датапад, проверил ещё раз — всё загружено, всё работает, всё идеально. И пошёл. Неизвестно, велением каких богов-балагуров, но Гаррус вышел именно в тот момент, когда она перемахнула через половину стола, показывая что-то Кортезу. Взгляд буквально упёрся в её ягодицы, обтянутые этими штанами с обилием карманов, — и весь кропотливо возведённый контроль развалился в одно мгновение. Представил. Вот его ладони ложатся на её податливые, мягкие бёдра, созданные, чтобы держать, чтобы в них упирались, чтобы… принимать вес. Она должна принять его. Всю угловатую жёсткость тела, впитать в себя каждую каплю, она должна принять его срочно. Мягкая. Единственная, кто может поглотить эту жёсткость, не разбившись. Единственная, кто может дать ему всё. Он хотел. Хотел яростно. Хотел чувствовать много больше того, что рождает в нём эта женщина — что-то глобальное, кроме ярости и долга. Хотел вжать её, смять своим телом, почувствовать, как её мягкость обтекает его твёрдость. Уткнуться лицом в шею, в этот невероятный, живой запах, и дышать, дышать, дышать. Забыть, что такое воздух Нормандии, Цитадели, Палавена, туннелей Менае. Забыть всё. Вдыхать её, настоящую. Представил, как стягивает с неё эту бестолковую майку, как язык касается груди, такой чуждой, такой нежной, такой… Как она выдыхает, выгибается, и соски твердеют. Представил, как разводит её ноги в стороны, как проводит пальцем по горячей, влажной складке, чувствуя, как она вздрагивает. Какая она там, внутри? Такая же мягкая, как раньше? Обжигающе, пульсирующе тесная? Он войдёт в неё — медленно, хотя тело требует рвать, вгонять, брать. Он будет смотреть, как её лицо искажается от смеси боли и наслаждения, слышать, как сбивается её дыхание, как она шепчет его имя. Его имя, которое для неё значит не «друг», не «напарник», а мужчина. Сейчас. Здесь. Срочно. Он представил её оргазм — как её тело выгнется, как мышцы сожмутся вокруг него, выжимая, вытягивая душу, и она закричит, забыв, что они на военном корабле, что кругом стены и свидетели. А после — тишину. Только их тяжёлое дыхание, её влажная кожа и её пальцы, гладящие его по телу, просто так, без причины, просто потому что она может, потому что она живая и он живой. Почувствовав, как из пальцев начал выскальзывать датапат, Гаррус сжал его так, что тот слегка погнулся. — О, Гаррус! Ты чего завис? Всё нормально? — спросила она, поднимаясь, отворачиваясь от Кортеза. Нет, — яростно подумал он. — Нихрена не нормально. Я хочу тебя трахать до потери пульса. Пока не забуду, как пахнет Палавен. Шепард, я хочу тебя трахать. — Тактический анализ, — проговорил он, протягивая рапорт. — Загрузил. Всё в норме. Она улыбнулась. Поверила? Ничего подобного. Она знает тебя, как облупленного. Она знает тебя насквозь. — Спасибо. Пойду почитаю, — скользнув по нему взглядом, коротко, как ни в чём не бывало, она отвернулась. — Хорошо. Гаррус стоял и смотрел, как Шепард заходит за угол, слышал, как закрываются двери лифта. Кортез упорно тянул макароны, разглядывая офицера слегка ошалело — переводил взгляд с тарелки на него и обратно. Почему? Плевать. Тактический анализ, твою мать. Гаррус медленно побрёл к лифту. Надо проверить снаряжение. Занять руки. Занять голову. Перестать думать о том, как обтягивающая ткань её штанов обрисовывала эти бёдра, когда она перемахивала через стол. О том, как мягко они должны подаваться под пальцами. О том, что он представил столь ярко, с такой пугающей отчётливостью, что едва не уронил грёбаный датапад. Три часа. Три гребаных часа он держался. Калибровал, настраивал, загружал данные — делал всё, лишь бы не думать. А потом она просто встала, потянулась к Кортезу, и этот изгиб… Гаррус подошёл к арсеналу, упёрся руками в стол и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В паху было тяжело, в теле — невыносимо тесно. Член стоял так, что, казалось, ещё немного — и вырвется сам по себе. Он чувствовал каждый его миллиметр, каждое биение пульса в налитой, твёрдой плоти. Она же знает. Мысль внезапно ударила под дых: она знает его, как облупленного. Не могла не видеть его глаза на камбузе, расширенные зрачки, не могло уйти от её внимательного взгляда, как он сглатывает, сжимая пальцы на датападе. Она всё видела. Она весь день видела всё. Зараза. И сейчас, наверное, сидит, гадает, придёт ли? Гаррус поскрёб когтями по шее, царапая кожу. Сбивая дыхание, мысли уже понеслись вскачь: Ещё до всего этого безумия, Шепард ни раз говорила, что хочет от него первого шага. Чтобы не ждал, пока она разложит всё по полочкам, как для дурака, а просто… брал своё. Делилась, что устала быть главной. Рассказывала, что хочет иногда чувствовать себя женщиной, которую хотят настолько, что теряют голову. «Хотят» — это мягко сказано. Он хотел её так, что в глазах темнело. Хотел войти в неё, вжать в стену, в столешницу, в койку, в пол, — без разницы. Хотел, чтобы она кричала под ним, чтобы царапалась, чтобы потом лежала мокрая, обессиленная, и смотрела на него этими своими зелёными глазищами. А он? Стоял истуканом с тактическим анализом, пожирая взглядом. Пока член стоял колом, требуя немедленно взять её, чтобы ни одна мысль, ни одна война, ни один Жнец не пролез в голову, потому что там будет только она — и он в ней. Ждёт, наверно… сидит в своей каюте, читает его рапорт и думает: «Давай, Вакариан. Ты же хочешь. Я знаю, что хочешь. Знаешь, что и я хочу. Чего ты ждёшь?» Чего он ждёт?! Чего он ждёт, в самом деле? Разрешения? Она дала его десятки раз вслух, сотни раз каждым взглядом, улыбкой, чёртовым прикосновением, когда их пальцы случайно встречались за эти дни, передавая друг другу то одно, то другое, и искря. Она дала ему право в момент, когда не отшатнулась в далёкий первый раз и позволила смотреть на себя так, как он смотрел. Ждёт, пока перестанет бояться сделать ей больно? Она не сахарная. Она — мать её — Шепард, и это он тоже давно уяснил. Она выжила после Властелина, после Цербера, после смерти. Она выдержит и его. Выдержит его жёсткость, его темп, его жадность… ну, Гаррус почти в этом убеждён. Весь голод за раз он утолять не будет, так уж и быть, а вот самую малость… Ждёт, пока перестанет чувствовать себя не на своём месте? А вот это уже не к ней. Это к нему самому. И если он будет ждать, пока поверит в своё право, он прождёт всю жизнь. К чёрту. Всё к чёрту. Весь день. Весь день эта зараза маячила перед ним, выбирая те самые ракурсы, выбирая те самые позы! Шнурки поправляла, конечно! Её ботинки — на молнии! Весь день строила ему глазки и подначивала, нарочно! Нарочно выводила своим молчанием… Весь день улыбалась той самой улыбкой, в которой пряталось всё. И умиление, и издевательство, и насмешка. И надежда? Может, ему только показалось. Но уверенность стала настолько же твёрдой, насколько твердо весь вечер было в паху. Эта бестия провоцировала весь чёртов день, зная, что ему неловко, что он смущается, как болван, когда дело доходит до неё и уж тем более до первых шагов. Может, ему только показалось. Но ему не казалось. Гаррус отлепился от стола и пошёл к лифту. Решение пришло резко, как детонация гранаты — без предупреждения, без вариантов. Он уже не думал, просто заживо горел. Тело вело — мышцы сокращались, ноги несли, руки сжимались в кулаки. Мысли кончились, осталось одно: войти в неё. Войти и не останавливаться. Срочно. Путь казался бесконечным. Ожидание проклятого лифта, как и передвижение в нём — невыносимым. Каждый шаг отдавался в висках, в паху, в кончиках пальцев. Весь снедаемый мыслями, как он погрузится в эту невероятно сочную мякоть собой, как она примет его, Гаррус просто двигался. Представляя, как посмотрит вниз, туда, где они сойдутся в одно целое, и потеряет голову почти так же, как едва удерживал рассудок от одной мысли об этом. Войдёт — сразу, до упора, чтобы ахнула. И будет трахать, пока не кончит. И ещё раз. И ещё. Пока не выбьет из себя всю дурь. Он вообще не собирался говорить. Слова — её оружие. Его — действия. Дверь её каюты открылась, кнопка блеснула зелёным, свободным пропуском. До сих пор в списке свободного доступа? — Гаррус не заметил. Он просто вошёл, потому что имел право. Потому что если сейчас он нажмёт на вызов и будет ждать ответа — он снова сломается, снова начнёт сомневаться, снова спросит «ты не против? ты не занята? я не отвлекаю?», и она снова посмотрит на него, как на беспризорника под мостовой. Хотелось, чтобы смотрела на него как в лифте, когда он уронил этого идиота. До момента, как не смог скомандовать. Вот так. Чтобы всегда смотрела только так. Шепард сидела за столом, в той же майке, в тех же штанах с дурацкими карманами. На столе перед ней замер датапад с показателями орудия. Она подняла голову, обернулась, в глазах мелькнуло что-то — удивление? ожидание? торжество? — а потом Гаррус перестал соображать. Он просто рывком поднял её со стула, даже не понимая, за какую часть тела уцепился, развернул, прижал спиной к себе — и вжался лицом в шею, в волосы, в неё. Запах! Духи, этот запах без налёта проклятого этикета расцветал новыми красками. Он вдохнул так глубоко, что закружилась голова, и одновременно рванул край майки вверх, оголяя живот, грудь. Ткань беспорядочно сбилась где-то у ключиц. — Гаррус… — выдохнула она хрипло, тонко. — Молчи, — прохрипел он ей в кожу. — Зачем ты играешь со мной, а? Руки жили своей жизнью. Одна сжимала грудь, сдавливала твердеющий сосок; вторая рвала ремень, застёжки на её штанах, потому что терпеть не было сил, потому что если он не окажется внутри неё — он взорвётся к чёртовой матери. — Зачем провоцируешь? Шепард попыталась повернуться к нему лицом, но Гаррус одним движением развернул её обратно, пригнул к столу, смахнув датапад на пол, обхватил шею, приподнимая вверх, лишь бы освободить грудь от столешницы, и сразу же впился пальцами в мягкую плоть. — Не смотри на меня, — выдохнул он, прижимаясь к её спине, утыкаясь лицом в затылок. — Не надо. Я не выдержу, если ты посмотришь. Она замерла на секунду и разом полностью расслабилась. — Зачем провоцируешь… — прорычал он, не рассчитывая на ответ. Духи, если бы только у него было три руки! Может четыре или пять, но в распоряжении только две несчастные… Слишком мало для её тела, слишком… Отпустив грудь, он сконцентрировался на штанах — те поехали вниз вместе с бельём. Гаррус не стал терять время и снимать их полностью — просто отбросил с дороги, оголяя то, что хотел чувствовать больше всего на свете. Пальцы скользнули между ног. Конечно, она была уже влажной. Конечно, горячительно-влажной… — Шепард… — выдохнул он в затылок, прижимая всю ладонь к её промежности — жар и влага разошлись по пальцам, заполонила тело дрожью; Шепард напрягла шею, глотая воздух, подалась навстречу... — Ты всегда такая? Всегда готова? Она что-то ответила, но Гаррус уже не слушал. Пальцы сами надавили сильнее, раздвигая тесное, чувствуя мокрое… — Хочу, чтобы ты запомнила, — вырвалось само, хрипло, почти грубо, и он не узнал бы собственный голос, если бы гул в ушах позволил себя услышать. — Чтобы потом, когда я не рядом, ты закрывала глаза и чувствовала меня здесь. Он надавил сильнее, и Шепард всхлипнула. — Чтобы текла от одного воспоминания. Чтобы просыпалась мокрая и злая, потому что я не трахаю тебя прямо сейчас. Чтобы твой сок с моей спермой вытекал из тебя весь завтрашний день, чтобы… Он осёкся. Слова, грязные и пошлые, такие, от которых у него мутнело в глазах, — застряли в горле комком. Что я несу? Мысль пришла отрезвляющим пинком. Она не заслужила этого. Не так. Не эти слова, которыми он мысленно трахал её весь день, но которые никогда не решился бы произнести вслух. Заткнись, Вакариан. Просто заткнись. Поздно — слова уже вылетели. Шепард не отдёрнулась. Наоборот — прогнулась сильнее, вжимаясь в его ладонь, и тонко выдохнула: — Да. Хочу. Хочу так, Гаррус. Всё, что скажешь. Потемнело в глазах. Гаррус отпустил её шею, выпрямился, рванул застёжки на одежде — те, что мешали, остальное могло подождать. Твёрдый до онемения член, пульсирующий в такт сердцебиению, вырвался наружу. Он приставил головку ко входу, провёл по всей длине, собирая смазку, и Шепард застонала, подалась назад — насаживаясь сама. — Нет, — прорычал он, перехватывая её бёдра, фиксируя на месте. — Я. Сам. Но не вошёл. Только прижался головкой к клитору и замер, наслаждаясь её дрожью. — Гаррус… — выдохнула она хрипло. Медленно, мучительно медленно он повёл головкой по кругу — дразня, надавливая, лаская этот маленький комочек нервов, от которого у неё перехватывало дыхание. Шепард всхлипнула, вцепившись в край стола до побелевших костяшек, и опять попыталась податься назад. — Нет, — выдохнул он, продолжая дразнящие, сводящие с ума круги. Он отвёл головку выше, к самому входу, и большим пальцем раздвинул её половые губы, обнажая влажную, нежную плоть. Она вздрогнула — от прикосновения, от того, что он смотрит. Он смотрел на всё. Как головка касается половых губ, за ними — такого маленького, набухшего клитора. Провёл по нему членом раз, другой. Смотрел на розовое, лоснящееся, ждущее. Смотрел на всё, и не мог оторваться. — Гаррус… — выдохнула она. — Тихо, — прошептал он. Он снова провёл головкой по её складке, теперь медленнее, вдавливаясь чуть сильнее, раздвигая, но не входя. Смазки было столько, что член скользил по ней, как по маслу, собирая её, покрываясь ею, блестя в тусклом свете каюты. Чувствовал, как Шепард дрожит, видел, как её пальцы вцепились в край стола, слышал, как дыхание сбилось на короткие, рваные всхлипы. Она хотела его. Боже, как она хотела. И он хотел. До звона в ушах и ощутимой боли в головке член пульсировал, требуя немедленного действия, но Гаррус заставлял себя ждать, наслаждаться моментом, когда она полностью в его власти, и каждый её вздох, каждый стон принадлежал только ему. Он провёл головкой вверх, к самому входу, раздвигая её половые губы, чувствуя, как они смыкаются вокруг него, пробуя, впуская самую малость. Один миллиметр. Два. Она ахнула, подаваясь бёдрами назад, пытаясь насадиться глубже, но он снова отдёрнул член, возвращаясь к клитору, водя по нему, размазывая её сок, наслаждаясь каждым её стоном. — Проси, — услышал он собственный голос — и не поверил, что это сказал он. — Проси. Я хочу слышать, как ты просишь. Слова жгли язык, казались слишком чужими, чересчур непристойными — упорно рвались наружу, потому что внутри кипело, потому что она такая мокрая, такая покорная, такая его и так хочет... Палец уже гладил клитор, а член всё так же дразнил у входа, и он не мог остановиться — ни в движениях, ни в этом новом, тёмном удовольствии видеть, как она тает от его слов. — Проси, — повторил Гаррус. — Пожалуйста… — выдохнула она хрипло, отчаянно. Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — прошептал он, водя головкой по её соку, наслаждаясь растекающейся по нему вязкости. Ох. Может ли быть что-то… Лучше? Сильнее? Может ли… — Войди… Вырвался хриплый, довольный смешок. — Как ты течёшь… Она застонала в ответ, мотнув головой. — Пожалуйста… Пожалуйста. Проклятое пожалуйста от неё. В иных обстоятельствах Гаррус с радостью растянул бы это издевательство в отместку за каждую провокацию, да и просто потому что когда её голос падал до этих жалобных просьб, в нём расцветало что-то колоссальное… но сил не осталось. Член ныл, требовал, молил, болел. Больше нельзя ждать. Если он протянет ещё хоть секунду — взорвётся прямо так, на её ягодицах, даже не войдя. Одной рукой разводя её ягодицы шире, другой направляя член, он приставил головку, надавил — и вошёл одним резким движением глубоко, до упора, чувствуя, как тугая горячая плоть раздаётся, принимая его. Коротко, удивлённо вскрикнув, Шепард сорвалась на хриплый вдох. Гаррус замер внутри неё, заставляя себя не кончить сию же секунду. Потому что внутри неё было всё, о чём он мечтал полгода разлуки, все бессонные ночи, все сны, от которых просыпался с тяжестью в паху и злым разочарованием, что это неправда. Тесно, влажно, жарко — до умопомрачения. Её мышцы сжимались вокруг него, пробовали, привыкали, и от каждого такого спазма в глазах натурально темнело. Гаррус уткнулся лицом ей в затылок, в спутанные волосы, вцепился в неё, прижимая к себе, будто хотел вдавить в собственную грудь, вдохнул — и начал двигаться. Медленно. Слишком медленно для того безумия, что творился у него в крови. Первые несколько толчков — пробные, разминочные, каждый из них отдавался в паху набатом: «Ещё. Глубже. Быстрее». — Гаррус… — простонала она, вцепившись пальцами в его руки. — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — выдохнул он ей в ухо, не прекращая движения. — Скажи. — Сильнее. Он не заставил просить дважды. Ритм сорвался в разнос. Гаррус вбивался в неё так, как хотел с того самого момента, как очнулся от безумия родной системы и увидел, почувствовал, что она — рядом. Как хотел все полгода разлуки, когда единственным утешением были воспоминания. Как хотел всегда. Каждый толчок — до основания, сочного звука их тел, сдавленных вскриков, которые Шепард пыталась заглушить, зажимая рот кулаком; перехватил руку, отвёл от лица, прижал к столу — пускай кричит. Пускай весь корабль слышит, что она — его. Пускай этот крик разрывает его на части. Второй рукой он добрался до клитора. Нажал, погладил, надавил в такт толчкам, и Шепард выгнулась так, что ему пришлось навалиться всем телом, вжимая в столешницу. — Не брыкайся. Кончи для меня, — прохрипел он, мышцы живота начало сводить судорогой, закипело... — Давай. Сейчас. Она замотала головой, пытаясь что-то сказать, но слова рассыпались на стоны. Гаррус удвоил напор — и руками, и членом, входя так глубоко и резко, что стол под ними жалобно скрипел и подпрыгивал. — Моя, — выдохнул он в такт каждому толчку. — Моя. Моя. Слышишь? Вся. Моя. С каждым «моя» он вбивался в неё с остервенением, желая впечатать в самую глубину, в каждую клетку, в каждый миллиметр тела сам смысл этого слова. — Никому. Никогда. Только я. Только мне. Моя. — Я…— выдохнула она. — Кончай, — прорычал он. — Кончай, чувствуя, что ты — моя. Он ускорился до предела. Мыслей не осталось — только она под ним, только её запах, её вкус, её тело, принимающее его, обволакивающее, дарящее жизнь. Только одно: она — его. И сейчас он докажет это ей, себе, всей вселенной. Только одно желание: разорваться в ней, залить её всю, отметить как свою, и чтобы она кончила раньше, чтобы почувствовала, что он — мужчина, который может дать ей это. Нет. Не успеет довести её — сорвётся сам, сейчас, через секунду, две, внутри уже всё кипит, каждый толчок отдаётся в пояснице вспышкой и сдерживаться больше нет сил. Чёрт, — едва не процедил он сквозь зубы, зажмурившись, изо всех сил стараясь себя остановить... И в ту же секунду — как по заказу, как будто услышала — она закричала, содрогаясь всем телом. Сорванный, хриплый крик, то взлетающий до визга, то срывающийся на всхлип, бился в такт её телу. Выгнулась, сжалась вокруг него так сильно, что Гаррус на мгновение ослеп. Мышцы пульсировали, выжимали, тянули — и этого хватило: с последним толчком он провалился следом. Проваливаясь, теряя берега, он продолжал двигаться — входил и выходил, входил и выходил, потому что не мог остановиться, потому что член стоял так, будто и не кончал вовсе, будто этого преступно мало, всегда будет мало. Сперма толчками выплёскивалась внутрь, горячая, густая, смешиваясь с её соком, смачивала член, делая скольжение ещё более мокрым, ещё более хлюпающим, ещё более неприличным. Он чувствовал, как стекает по члену, по её бёдрам, на стол, на пол, — пока весь мир не превратился в одно сплошное, влажное, пульсирующее «внутри». Мокрое тепло её глубины, тугое скольжение и пульс, бьющийся в двух телах сразу. Сознание полностью, без остатка выключилось. На несколько секунд он перестал существовать как личность, рассыпался на миллион осколков, разлетелся по вселенной, чувствуя только одно — как Шепард всё ещё содрогается в остаточных спазмах. Темнота. Сначала он просто понял: у него есть тело. Потом: это тело лежит на чём-то тёплом и мягком, в ушах — гул, а лицо упирается в мокрую от пота кожу. Пальцы одной руки сжимают её бёдра, другой — кисть — так, что, наверное, останутся синяки. Он моргнул. Мир упорно не включался. Потом включился одним рывком. Шепард. Под ним. Он её прижимает, вжимает в стол, царапает своими пластинами, делает больно — наверняка делает больно. Гаррус дёрнулся, попытался отстраниться, ослабить хватку, приподняться, дать ей воздух, чтобы не давить, чтобы… Но Шепард вдруг перехватила его руку, прижала к себе. — Нет, — выдохнула она хрипло. — Не уходи. — Хочешь, чтобы я был в тебе? — Да. Член внутри неё затухающе пульсировал. Медленно, осторожно, чтобы не сделать больно, Гаррус перенёс вес тела на руки — облокотился о стол по обе стороны от неё. Теперь он почти нависал сверху, но не давил, давая воздух. Потянулся к её лицу, убрал с него спутанные, мокрые от пота волосы, заправил прядь за ухо, оголяя щёку, висок, край глаза. Наклонился, коснулся её влажной, горячей щеки и лизнул скулу. Солёная. Вкусная… Шепард, насколько позволяла поза и его близость, повернула голову вбок. В профиль, в полутьме каюты стекали блестящие дорожки на виске; ресницы, слипшиеся от влаги. Глаза, в которых плескалось столько всего… — Ты идиот, — прошептала она. — Ты совсем идиот, Вакариан. — Знаю, — выдохнул он, касаясь лбом её щеки. — Я ждала. Я столько ждала, когда ты перестанешь быть вежливым и просто… — Я знаю. — А переписка! «Ты отсосёшь свой яд! Да я тебя! Да вообще!» — Знаю… — Возбудил, а сам! Если ты ещё раз придёшь ко мне с «тактическим анализом», я… Он не дал договорить, сдвинулся чуть вбок, мягким движением приподнял её за подбородок и поцеловал жадно и глубоко, сладко хозяйничая языком во рту, обхватывая её, всё ещё чувствуя, как внутри пульсирует член, как она всё ещё сжимается вокруг, не желая отпускать. Когда оторвался, Шепард улыбалась. Сквозь слёзы и сбитое дыхание улыбалась так, как улыбаются только самым родным, самым близким, самым безнадёжным идиотам на свете. — Что тебя сорвало? — спросила она. — Там, на столе… Шепард засмеялась, и с каждым смешком внутри неё всё так приятно сжималось, что веки опустились сами собой. — Бедный Кортез… — прошептала она, чуть повела бёдрами, и член медленно, нехотя выскользнул с влажным, почти слышным чмоканьем. Гаррус вздрогнул от этого ощущения — пустота после тесноты всегда обжигает. Она обернулась, опираясь на его руку, чтобы удержать равновесие, и выпрямилась, всё ещё тяжело дыша. Голова кружилась у обоих, но никто не спешил разжимать объятия. Несколько вдохов, несколько выдохов, и вот они уже стоят друг напротив друга, разделённые парой сантиметров воздуха, и смотрят. Шепард улыбалась. — Я ведь с ним даже не общалась, Гаррус… — продолжила она, и в голосе плескалось то же тепло, что и в глазах. — Он просто ел, а я заваривала чай, понимаешь? Потом я услышала, как твоя дверь открывается — и ринулась к нему через всю кухню, от чайника… — она рассмеялась, запрокидывая голову. — Даже не помню, что несла. Типа: «Быстро доложи мне о челноке!» А сама выгибаюсь, выгибаюсь… Бедолага чуть не поперхнулся макарониной… Гаррус в голос, свободно рассмеялся, как не смеялся, кажется, вообще никогда. — И всё ради провокаций? Она кивнула, сияя. — Безумная... — Гаррус, — вдруг спросила она, опуская взгляд вниз, — почему он не падает? Член и правда стоял между ними в полной боеготовности, касаясь её живота. Гаррус сделал полшага вперёд, прижимаясь теснее, — чтобы упереться в неё, чувствовать, как тепло её кожи отзывается в каждом миллиметре плоти. Член лёг вдоль живота, мокрый, горячий и тяжёлый, и от этого простого касания внутри снова закипало тягучее и ненасытное. — Видимо, — хмыкнул Гаррус, обводя пальцем линию её талии, — кое-кто хочет продолжения. — Без передышки? — Передышка в шесть невыносимых месяцев считается? — Гаррус… — сквозь улыбку произнесла Шепард. — Давай полежим? Отдохнём. — Хорошо, — ответил он. — Но предупреждаю: я всё равно не отпущу тебя до подъёма. Шепард взяла его за ворот, притянула для ещё одного долгого, сладкого поцелуя и спросила: — Поможешь мне раздеться? — Конечно. Сначала — штаны. Гаррус опустился, потянул ткань вниз, и та послушно поехала по ногам, обнажая бёдра, колени, икры. Шепард держалась за его плечо, сохраняя равновесие, послушно поднимала ноги — сначала одну, потом другую, — когда он стягивал с неё одежду. Бельё следом — тонкое, почти невесомое, осталось где-то у лодыжек, а потом и вовсе исчезло, отброшенное на стул. Гаррус мельком глянул на ремень, валяющийся на полу, положил на стул и его, и перевёл взгляд туда, где сходились её ноги. Там всё ещё блестело влагой, припухшее после него, разгорячённое, и от этого вида внутри снова что-то дрогнуло, остро и благодарно. Шепард стояла перед ним абсолютно спокойная, глядя снизу вверх с той самой улыбкой, от которой подкашивались колени. Не прикрывалась, не сутулилась, не отводила взгляд. Просто стояла и смотрела, как он на неё смотрит. Майка слетела последней — он потянул её вверх, и Шепард послушно подняла руки, пропуская ткань, волосы, запах. И только сейчас, когда перед ним открылось всё — грудь, мягкая, сладкая, налитая и бледная, с покрасневшими от его прикосновений сосками, что затвердели от прохладного воздуха каюты, — Гаррус выдохнул: — Шепард. Ты… — шагнул вперёд, упёрся лицом в ложбинку, вдохнул, прижимаясь к тёплой коже. — Бесподобна. Она тихо рассмеялась, погладила его по лицу. — Теперь я. Он выпрямился, и дальше было проще — она стягивала с него остатки одежды, а он помогал, путаясь в застёжках, потому что не мог оторвать взгляда от её лица, рук, от того, как она касается его, будто впервые видит. — Идём, — шепнула она, когда Гаррус остался в чём мать родила. Шепард развернулась и пошла к кровати — неспешно, чуть покачивая бёдрами, зная, что он смотрит. Гаррус проследил взглядом за каждой линией, за каждой округлостью, за тем, как играет свет на её влажной коже. И отправился следом. Обоюдно — каждый со своей стороны — скинув покрывало на пол и следом избавившись от ненужного одеяла, они забрались в кровать и вновь притянули друг друга в объятия. Потихонечку распутывая, Гаррус долго гладил взъерошенные волосы. Долго разглядывал тонкую кожу, нити вен под ней. Смотрел на пульсирующее место на шее, где проходила артерия. Ничем не защищённое, хрупкая точка, каких в её теле была масса. Это… вообще-то, это нервировало. Обилие этих точек. Смотрел, как медленно на груди, где его пальцы бездумно впивались в мягкую плоть, расползается багровая краснота. Прекрасно знал — если сейчас нарушит идиллию и полезет со своими кремовыми заботами — безотлагательно получит, и хорошо, если только словесно. Оставалось только смотреть, запихнув чрезмерную заботу в самые недра. И наслаждаться. Пока гладил её тело — осторожно, кончиками пальцев, едва касаясь, будто пробуя на ощупь каждую клетку, каждую родинку, — разглядывал грудь, которая то покрывалась мурашками, то расслаблялась, опадая тёплой волной, и вспоминал: как лежал там, в квартире на Палавене, в коротких перерывах между бесконечными сводками, рапортами, приказами, что под конец заняли всё его время, всю жизнь, — и мечтал, грезил, видел во сне, как однажды окажется рядом. Как будет покрывать поцелуями от виска до кончиков пальцев, от ключицы до колена, будет ласкать, слушать её дыхание, чувствовать, как она тает под руками. Как уснёт после, обессиленная, счастливая, в его руках, а он будет бояться пошевелиться — только смотреть, запоминать, впитывать каждую чёрточку расслабленного лица, каждый вздох, каждую тень от ресниц. Будет оберегать её сон, как величайшую драгоценность. Будет смотреть на её тело — голое, беззащитное, такое своё — и думать о том, о чём думает сейчас, в эту секунду: Моя прекрасная Шепард. Как странно, когда мечты сбываются. Стоило мыслям о ней — одной лишь памяти — снова вспыхнуть в голове, как внизу живота уже теплело, тяжелело, наливалось и твердело. Гаррус перевёл взгляд ниже: бёдра — сомкнутые, тёплые, манящие; там, где они сходятся, — влекущий треугольник, бархатистая тень. Живот с его ласковой кожей, что чуть подрагивала от дыхания, плавные изгибы талии — такие, что ладони сами тянулись обхватить, прижать. Грудь — мягкая, сладкая. Шея — хрупкая, нежная, с пульсирующей жилкой; сдавить бы — да страшно: не повредить. И — глаза. Эти глаза, что смотрели на него сейчас с такой обнажённой нежностью, что у него перехватило дыхание. — Кхм, — выдохнул он, отводя взгляд и утыкаясь носом ей в висок. — Был уверен, что ты уснула. — Гаррус. — Да. Она повела плечом, прижимаясь теснее, и он машинально провёл ладонью по её боку — от рёбер до бедра. — Можно подоставать тебе вопросами? — Конечно. — Расскажи мне про восстание кроганов. — О, — он даже замер на секунду, а потом хрипло усмехнулся ей в висок. Вот уж чего Гаррус не ожидал здесь и сейчас. Если бы пришлось делать ставки на то, чем занята голова Шепард, на кроганов он бы точно не поставил… — Что ты хочешь знать? — Как… как турианцы оказались втянуты в конфликт? — Втянуты? — он хмыкнул, пальцы замерли на её талии. — Да мы жаждали в нём поучаствовать. Ну… Мой народ был ещё новеньким, примерно как вы сейчас. — Ага. — Тебе подробно? — Максимально. — Хорошо, — Гаррус прочистил горло, и его рука снова скользнула по её животу — вверх, к груди, и тут же вернулась обратно. — Что ж. Ну. Если с самого-самого начала… — он задумался, пока Шепард принялась водить пальцем по его шрамам на плече. — Было почти три столетия агрессивной экспансии. Кроганы заселяли каждую систему, пока не покусились на азарийскую, уже обжитую колонию, и попросту её оккупировали. Когда Совет соизволил обратить своё внимание на вопиющее нарушение всех норм галактического права, предводитель кроганов — повелитель Кредак — заявил: если Совету нужны эти планеты — пусть явятся и попробуют их забрать. Так началась война. — Ого. А мы столько лет расплачиваемся за пару планет в Терминусе. — Это потому что вы вежливые, — усмехнулся Гаррус, и его пальцы зарылись в волосы, накручивая прядь. — Как видишь, можно быть огромным, тупым и злым, и триста лет на тебя будут закрывать глаза. Но если ты умный и способный к коммуникациям… извините. — Да. Жизнь несправедлива… Продолжай. — В Совете состояли саларианцы, азари и кроганы. — Гаррус говорил, а пальцы сами чертили круги у неё на груди, задерживаясь на сосках. Он на мгновение сбился, сглотнул, но продолжил: — Но в связи с накалом обстановки, с войной, которую те развязали в азарийской колонии, все политические договорённости были разорваны. Кроганов изгнали. В то же время был создан Специальный корпус тактической разведки, в котором ты нынче состоишь. Но силы… оказались неравны, мягко говоря. Миллиарды боеспособных кроганов, с дарёными боевыми кораблями и неимоверным количеством оружия, которым их закидали для войны с рахни, без централизованного командования, но с жаждой крови, против регулярной армии не слишком крепких азари и саларианцев… В его голосе проскользнуло лёгкое пренебрежение, и Шепард чуть сжала пальцы на его плече — то ли в шутку, то ли в наказание. — Ничего не хочу сказать про амфибий, — усмехнулся он, перехватывая её руку, поднося к лицу, вдыхая, касаясь пальцев щекой, мандибулами, зарываясь носом в ладонь, ласкаясь, ласкаясь… — Саларианцев много, и технологически развиты, однако военное дело у них вообще не то чтобы популярно. Средняя продолжительность жизни мобилизованного саларианца на поле боя против кроганов была не дольше шести минут, чтобы ты понимала, о какой мясорубке идёт речь. Они всегда были мозгами, а уж про лучшую сторону азари — дипломатию, которая с кроганами не сработала, ну, ты и сама наслышана… Он замолчал, потому что её пальцы скользнули вниз, по шее, и Гаррус позволил себе на секунду прикрыть глаза. — В общем, Шепард, — выдохнул он, возвращаясь к рассказу, — мы всегда были милитаризованы. И предложили свою помощь взамен на место в Совете. — И вступили в войну за политический вес, — пробормотала она. — Не только. Простая логика. Не сложно догадаться, что кроганы рано или поздно победили бы в этой войне. За кого бы они взялись следом? За всех. В том числе за нас. Стратегия, которая одним махом решала кучу проблем. — Ага. Понятно, — Шепард приподнялась, чтобы отбросить волосы за плечи, и когда легла обратно, её грудь прижалась к боку. Гаррус машинально провёл ладонью по её спине. — Вы предлагаете помощь. Что дальше? — У нас уже тогда был самый большой флот. А уж в военном деле равных не было даже с учётом кроганов. Говоря коротко — они пытались взять количеством, мы — тактикой. Но, надо сказать, турианцы всегда — каждый военный конфликт — очень трепетно относились к гражданским. Война войной, но мирняк страдать не должен по обе стороны. Поэтому до определённого момента мы их, откровенно говоря, щадили. — До какого? — До того, как они сбросили астероиды на наши мирные колонии, — голос стал тише, жёстче. — На три колонии. Очень… очень много народу погибло. Речь идёт о десятках миллионов. Шепард приподнялась, уставившись на него в упор. Он видел, как и при упоминании батарианцев — триггер сработал мгновенно, вызвав такой всплеск гнева, что на секунду вокруг её тела всё посинело. — Да, — сказал он, глядя ей в глаза. — Если до этого мы не полностью осознавали, с кем воюем, то после… жалости особо не осталось. — Он перевёл дыхание, чувствуя, как Шепард постепенно расслабляется под его рукой. — В любом случае, несмотря на усиленную агрессию в военных действиях, мы не могли окончательно загнать их в угол. Понимаешь, Шепард… они в прямом смысле плодились быстрее, чем мы их уничтожали. Турианский ребёнок сможет взять в руки оружие к девяти годам. С учётом обучения, особых условий. Гипотетически — это возможно. Человеческие примерно так же, думаю. Да? Шепард кивнула, прижимаясь щекой к его плечу. — В их случае — пара лет и миллионы новых туш в прямом смысле готовы к бою. — Гаррус говорил, а его пальцы продолжали гладить её бедро — лениво, задумчиво, будто он и сам не замечал этого движения. — Представляешь? Когда турианская Иерархия на полном серьёзе начала рассматривать геноцид как рабочий вариант — подоспели саларианцы со своим решением. — Генофаг. — Генофаг. — Что ты думаешь о генофаге? — Вынужденная мера, — он пожал плечом, и она, лежащая на нём, чуть качнулась в такт. — Но они такие, какие есть — из-за вмешательства в естественный ход вещей, так? — Шепард поёрзала, устраиваясь поудобнее, и Гаррус машинально придержал её за талию, чтобы не надумала куда-нибудь уползти. — Нет никакой уверенности, что, не ввяжись в своё время саларианцы, они бы не стали… не знаю, живородящими в течение эволюции? Или, не знаю… — она замолчала, уставившись в потолок. — Как-то это всё неправильно, — выдохнула она наконец. — Да. Ты права. Но мы имеем, что имеем. Не можем же мы из совестливых самоистязаний добровольно обрекать себя на гибель? — Да. Если бы у бабушки был бы член… — задумчиво проговорила она в потолок. — То? — недоумённо спросил Гаррус в ожидании продолжения. Шепард тихо рассмеялась, смех отозвался где-то у него в груди. — Это поговорка, Гаррус. То бабушка была бы дедушкой, — она повернулась к нему, и Гаррус увидел в полутьме её улыбку. — Прошлого не изменишь. — Да. Не изменишь. — Он помолчал, перевёл взгляд к иллюминатору, в котором, вместо привычного космоса и синевы, темнела лишь глухая стена дока Цитадели, и в толстом стекле отражались они двое, сплетённые в тусклом свете каюты. — Хотя… знаешь, могли бы. Если бы захотели. Устроить нормальное правительство, заняться воспитанием — не воевать же вечно. Мордин прав был, когда говорил, что их и так хватит. Для нормальной жизни, не для расползания по галактике, как паразиты. Мы же не ставим крест на своих мирах из-за того, что в среднем по двое-трое детей на семью? Выруливаем как-то. За счёт многодетных, конечно — их не так много, но хватает. — Не ставим, только ты можешь с любой женщиной, если оба здоровы, а для кроганов нет возможности выбора. Если рожает одна из сотни, то будет рожать, пока может. А почти каждый мужчина не может полноценно насладиться отцовством. Родители не могут ощутить счастья… ну, родительства. — Ну… — Гаррус прочистил горло, перехватил её руку и опять поднёс к лицу. Пусть лежит тут. Тут хорошо. — Смотри: когда детей больше, чем выводка у пыжаков, и отношение к ним другое. Ты же понимаешь? — Он помолчал, подбирая слова. — Твоё человеческое материнство… оно просто не может быть таким, как у кроганской самки. Никогда. Вы девять месяцев носите, жертвуете собой, рожаете через боль — ценность ребёнка для вас огромна, это понятно. А у них — яйца в канаву, и через три месяца — две сотни оболтусов. Неубиваемых, кстати, — он хмыкнул. — Тут поневоле начнёшь относиться к детям… как к ресурсу, наверное. Хотя я не оправдываю, просто объясняю. Шепард слушала, не перебивая. — Да, в условиях генофага есть определённые проблемы с последующим родительством, с воспитанием, социологией. Но это не та проблема, которую нельзя решить. Если бы они захотели. Хотя, как по мне, так от их обычного разможения проблем с перечисленным куда больше. Понимаешь? — Кажется, — выдохнула она куда-то ему в плечо. — И что удобнее: взять и разобраться с тем, что есть, — он на секунду задумался, потому что её губы коснулись шрама на плече, — или всю жизнь ныть, что мы такие несчастные, потому что вы нам генофаг подсунули? — В его голосе прорезалась злость. — Я вижу в этом слабость, Шепард. Обычную слабость и нежелание брать ответственность. Им удобно жить в мечтах о былом величии и списывать всё на генофаг. А что великого? Убийства, грязь, кровь? То, что они заставили всю галактику дрожать от страха? Да уж, великое достижение, — он усмехнулся, и спохватился, добавив: — А, ну и пара пирамид за шесть тысяч лет. Симпатичных, спору нет. Шепард долго молчала, уткнувшись лицом ему в плечо. А потом, прежде чем заговорить, перехватила его руку, прижала к своей груди и начала разминать пальцы — сильно, ласково, проходясь по каждому суставу, по каждой фаланге. Гаррус физически чувствовал, как расслабляются мышцы и уходит напряжение. — Тебя послушать, так единственный способ всё исправить — это вылечить генофаг, а потом отбросить кроганов в каменный век и изолировать Тучанку, — тихо, задумчиво проговорила Шепард. — Чтобы их институты рухнули, и им пришлось всё строить заново — с нуля, из обломков. И там уж либо агрессивная природа их добьёт, либо они наконец научатся себя контролировать. — Ого, как гуманно. Шепард, я плохо на тебя влияю. — Или я наконец вижу картину без прикрас. — Можно посмотреть с другой стороны… — он задумался. — Если есть нормальное воспитание, уважение к своему народу, ответственность, которую с детства прививают, — то генофаг неплох. Дети везде дети. Просто у кроганов они общие. Народные. Каждый ребёнок — свой, даже если не кровный. Вот и всё. У нас, кстати, сирот в родных мирах почти нет. Ты знала? — Да? — приподнялась Шепард на локте. — Почему? — Потому что, Джейн, — он усмехнулся, глядя ей в глаза. — Каждому ребёнку нужна семья. Если нет по крови — будет по рождению. И всё. Очереди стоят, между прочим. И не только те, кто своих иметь не может. Просто потому что так надо. — То есть, если на Палавене появляется ребёнок, у которого, например, умерли родители, то его определяют в какую-то семью, где его должны поднять? — Его не «определяют», как ты говоришь, будто в казарму. Его забирают. Добровольно. С радостью, — Гаррус говорил, а пальцы уже гладили её по шее, зарываясь в волосы. — Понимаешь, когда с детства вбивают в голову, что ты отвечаешь за всё, что вокруг, — ты не будешь сидеть и ждать. Это ответственность перед предками, перед народом — и её не переложишь. А у кроганов, — продолжил он уже тише, — вместо этого — бардак и безответственность. Ты не задумывалась, где весь их «бесценный молодняк»? Вчерашние дети, которые на вес золота? Почему они спокойно вступают в банды и режут друг друга, если каждый из них — будущее народа? — Думаешь, у них были все шансы? — Тысячи. Тысячи раз могли взять себя в руки, начать строить, а не убивать. Но… они выбрали воевать. До сих пор отдельные банды продолжают воевать с саларианцами на окраинах, да и между собой грызутся — у них там за двести конфликтов с тех пор было, один ядерный. — Что ты думаешь о лечении генофага? Гаррус глубоко вдохнул и выдохнул. В синеватом свете аквариума профиль её проступал особенно отчётливо: линия лба, изгиб носа, пухлые губы. Он смотрел на неё и думал о том, что она — самая красивая женщина из всех, которых он видел. А ещё о том, что совсем ей не завидует. Ни капли. У него, конечно, была своя ответственность. Сотни тысяч, миллионы жизней, что висели на весах его решений, тянули вниз, но она… Шепард была из другой весовой категории. Там, где на одной чаше лежали миллиарды, целые цивилизации, судьбы народов. Как сейчас. Как с этими проклятыми кроганами. — Не знаю, — признался он честно. — Нам нужно мясо, Шепард. Если мы проиграем, всё остальное не будет иметь значения. Кроганы — ресурс, от которого глупо отказываться. Особенно пехота, — он помолчал, поглаживая её по спине. — Конечно, было бы идеально заполучить их, не снимая генофаг. Но так не бывает. Она откинулась на подушку, глядя в потолок, на игру света и тени. — Почему ты спрашиваешь? — Гаррус повернулся набок, к ней. — Просто так? — Линрон отказалась от объединения, — выдохнула Шепард, и он почувствовал, как напряглись мышцы под его рукой. — Сказала, цитирую: «я лучше убью своих детей собственными руками, чем мы победим Жнецов, чтобы потом отдать их на растерзание кроганам». Она не кажется мне дурой. — Она и не дура, — кивнул Гаррус, поглаживая её по плечу. — Я думаю, мы всегда сможем отправить кроганов обратно в этот твой каменный век. Если понадобится. А ты как считаешь? Шепард криво усмехнулась: — После Жнецов? Думаешь, у нас вообще силы останутся? — Надо будет — останутся, — отозвался он. — Главное — не повторять старых ошибок: не снабжать их флотом и оружием в промышленных масштабах. Без пушек они долго не продержатся, а воспроизвести — не смогут. Да и любого крогана из пулемёта положить можно, если прицелиться. Риски есть, конечно. Но они есть во всём. Я думаю, проблемы надо решать по мере поступления. Не раньше и не позже. Что скажешь? Шепард долго молчала, глядя в иллюминатор, за которым вместо звёзд темнела стена дока. А потом вдруг повернулась к нему и поцеловала — прямо в изувеченную мандибулу, туда, где шрамы и сколы. Гаррус замер. Она провела пальцами по его подбородку, повернула к себе лицом и прильнула к нему — крепко, глубоко, так, что он забыл, о чём они только что говорили. Он ответил, жадно цепляясь за этот поцелуй, как за спасение. — Я не хочу об этом думать, — выдохнула она ему в рот. — Знаешь, чего я по-настоящему хочу? — Чего? — Чтобы ты выбил из меня каждую эту мысль. Как выбил там, у стола. А я выбила бы каждую мысль из тебя — лаской. Он сглотнул, пытаясь удержаться в настоящем, но Палавен зачем-то всё равно полез — багровое небо, жирный пепел на языке, женщина с младенцем, вцепившаяся в руку, и Фестус, махнувший на прощание: «Лети!» — прежде чем скрыться в ангаре; как дом, где он вырос, стал ровной выжженной пустотой. Всё это разом, калейдоскопом, который наконец-то отозвался не пустотой, а болью. И в этой боли, в этом жгучем комке, застрявшем в горле, родилось другое — такое же острое, отчаянное, яростное желание: чтобы она стёрла это. Чтобы её голос, её губы, её руки выжгли из памяти багровое небо и жирный пепел. Чтобы, когда она будет под ним, осталась только она. И только. — Гаррус, — позвала Шепард. — Я сейчас спущусь к тебе туда, а ноги мои будут вот тут — она указала на место, где лежала, под его боком. — Я буду целовать твой член, а ты в это время будешь мять мои ягодицы и трогать меня между ног. По рукам? — По… рукам, — во рту внезапно пересохло. — А потом, когда заведёшься достаточно сильно — ты возьмёшь меня и выбьешь каждую мысль. Каждую. Слышишь? — Да, Шепард. Я буду выбивать их, пока ни одной не останется, — пообещал Гаррус и ей, и себе. Шепард улыбнулась, глубоко вдохнув. — И будешь говорить всё, что придёт тебе в голову. Это было… — Шепард оглядела каюту в попытках подобрать слова, и не смогла. Пожала плечами. — Хорошо, — он чуть наклонил голову, касаясь мандибулой её виска. — Я… постараюсь. — Отличный план, — улыбнулась Шепард. — Утвердили? — Утвердили. — Переходим к реализации? — Начинай. У них получилось.