IV Благородная война

Все силы уходили на то, чтобы заставить себя поднести батончик ко рту. Простое, механическое, абсолютно естественное движение сейчас казалось непосильным. Скоро Тучанка. Перед Тучанкой надо поесть, надо поспать, надо ещё раз поесть, надо собрать оружие, подготовить броню и запасы, проверить броню Шепард, её оружие, её аптечку, Таникс, само собой… делать что-либо хотелось не больше, чем плясать вприсядку на плацу перед строем. Поэтому Гаррус просто сидел, без интереса вертя в руках проклятый батончик, и смотрел на него так, будто он был виноват в устройстве вселенной. Сидел и чувствовал на себе взгляд. Сквозь стекло медотсека, сквозь бахрому рукодельной накидки, за которой она пряталась от чужих глаз, на него смотрела Бакара. Или Ева. Он не особо понимал, как её правильно называть, — как величал Мордин, как её звали отродясь? — да и какая разница? Фертильная надежда кроганов смотрела долго, пристально, без стеснения, как смотрят на что-то, что никак не могут понять. Из медотсека вышел Мордин. Бросив приветственную фразу, — формально, на ходу, — профессор рванул к столешнице. Гаррус смотрел, как тот суетился у стола, заваривая в большую супницу явно кроганский напиток, и пытался понять, каким образом этот циник, прагматик, саларианец, создавший модификацию генофага и спавший после этого спокойно, — теперь носился с чашками и порошками, как наседка над собственным отпрыском. Неужели та больница с вереницей трупов кроганских женщин настолько его впечатлила? Когда-то Гаррус готов был поклясться, что Мордин не из тех, кто мучится совестью из-за очевидно необходимых действий. А потом случилась та больница, и мозги профессора вовсе поползли прочь от рациональности. Но он же поёт песни, — вспомнилось вдруг. А как это связано?! Гаррус смотрел на него, пытаясь уловить в своей голове связь между песнями и военными решениями, и поймал себя на мысли: кажется, всегда думалось, что тот, кто способен чувствовать искусство, не может со спокойной душой игнорировать другие тонкие материи. Сарен, например, вряд ли пел в свободное время. А я? — вдруг спросил он себя. — Я могу петь ради удовольствия? Взгляд так и остался прикован к Мордину, пока до него медленно доходило: он думает о полной чепухе. — Опять сверлите меня взглядом, Вакариан, — произнёс профессор, не оборачиваясь. Наверняка увидел в отражении кухонной утвари. — Вы как всегда внимательны, профессор. — Хотите что-то спросить? — Если честно, да. — Мы одни. Спрашивайте. Мордин заваривал, сыпал, помешивал, и всё это с той же стремительной, механической точностью, с какой делал в своей жизни вообще всё. Бакара смотрела и смотрела… — Вы осознаёте риски? — Конечно! — Мордин обернулся вместе с огромной супницей в руках. — Осознаю и принимаю. Риски — не повод не действовать. — И готовы идти на это? — Да. Абсолютно. — У вас не возникает противоречий? Мордин усмехнулся — или показалось? — и поставил супницу на стол. — Само собой! — с привычной бодростью отозвался он. — Недавно открыл для себя: быть нелогичным — нормально. Модификация генофага — моя ответственность. Надо исправить. Профессор снова повернулся к столу, и Гаррус остался смотреть ему в спину. Моя ответственность, — повторил он про себя. Любопытное понимание ответственности. Сейчас я наворочу дел, а кто-нибудь другой когда-нибудь расхлебает последствия. Или не расхлебает. Или расхлебает ценой, которую все согласились игнорировать. Гаррус промолчал, оставив каждую безрадостную мысль при себе, и перевёл взгляд на батончик. Еда замерла в руках — серая, пресная, вызывающая тошноту одним видом. Надо встать. Надо убрать это, заняться делом. Но тело налилось свинцом, тягуче ворочались мысли, не желая брать разгон. Вернуться бы в каюту Шепард, лечь на огромную кровать, дождаться, когда она вернётся, прижать к себе и уснуть. К чёрту Тучанку, к чёрту кроганчат, которые в обозримом будущем покроют собой весь мир. К чёрту всё. Медленно выныривая из липкой апатии, он заставил себя подняться. Дверь за спиной открылась. Тяжёлое, громоздкое тело ввалилось в проход, заслонив свет, заняв собой пространство. Рекс шумно выдохнул, и этот выдох, казалось, отдался в переборках. — Ха! Поймал! — голос крогана разнёсся по отсеку, заполнил его до краёв. — Гаррус! Рекс хлопнул Гарруса по плечу — с такой силой, что тот едва удержал равновесие, чудом не врезавшись в столешницу. Плечо отозвалось глухой болью. — Ты неизменен, как постоянная планка. Дай угадаю — всё ворчишь и сомневаешься во всём на свете?! — Моё привычное состояние, — подтвердил Гаррус, выпрямляясь, и они пожали друг другу руки. — Я слышал, ты теперь правая рука Примарха? Плохо у вас там с кадрами, раз натаскивают таких пессимистов. Гаррус дёрнул мандибулой в ленивой полуулыбке. — Рад тебя видеть, Рекс. Ты всё так же громок. — А ты всё так же мрачен, — кроган шагнул ближе. — Но живучий. Это я ценю. — Взаимно. Окинув взглядом столовую, Рекс перевёл глаза на Гарруса: в них плясали искры — предвкушение и древний, тлеющий азарт. — Ну что, Вакариан? Дождались? — спросил он, и из голоса вдруг пропала вся шутливость. — Я говорил, что этот день настанет. Говорил. — Говорил, — ровно согласился Гаррус. Рекс прищурился, всмотрелся в него. — Думаешь, это ошибка? — спросил он без толики обиды. — Думаешь, мы ковыряемся в старой ране, а она загноится и нас же добьёт? — Я думаю, что командование приняло решение, — безмятежно ответил Гаррус. — Моё дело — выполнять. Рекс фыркнул. — Дипломат хренов, — и снова ухмыльнулся. — Ты всегда умел что-то сказать, не сказав ничего. Наверно, чтобы не врать. Ладно, Вакариан. Мне и не нужно, чтобы ты радовался. Мне нужно, чтобы ты делал свою работу чётко, как умеешь. А уж когда мы вылечим мой народ и размажем Жнецов по космосу — я тебе лично налью выпить. И ты мне в глаза скажешь, что я был прав. — Договорились. Омни-инструмент мягко пиликнул. Гаррус взглянул на запястье — короткое сообщение от Примарха: «Зайди, когда освободишься». Никакой срочности, никакой тревоги, просто вызов. И всё же Гаррус ощутил, как внутри шевельнулось что-то вроде благодарности. Повод бросить эту гадкую пайковую смесь, перестать чувствовать на себе взгляд Бакары и давящее присутствие Рекса, который сейчас требовал от него то ли надежды, то ли хотя бы видимости веры в то, во что сам Гаррус верить не хотел. — Примарх вызывает, — сказал он. — Потом поговорим. Кроган смерил его взглядом, в котором смешались и понимание, и лёгкая насмешка. — Опять уходишь… Иди, иди, — махнул он рукой. — Работяга. Только запомни: про выпивку я не шутил. # В недрах корпуса корабля нарастал низкий, упругий гул, переборки начинали вибрировать едва уловимой дрожью, готовясь к старту. Гаррус навис над картой передвижения сил, озадаченно вглядывался в каждый маршрут, в каждое движение противника и не мог понять логики, пока Виктус стоял рядом и следил за ним. — Объясни, что ты видишь, — подал голос Примарх. — Замедлились, — ответил он, озвучивая очевидное. Как если бы Виктус посмотрел в чистое дневное небо и спросил: какого оно цвета? Голубого. Замедлились. В тишине отсека Гаррус смотрел на карту, пытаясь разгадать неясный ребус, пока Виктус упорно смотрел на него. Стоило увести силы, и Жнецы замедлились по всем фронтам. Да, немного расползлись по краям, по незначительным системам. Но — замедлились. Почему не атакуют другие миры? Почему не пошли на Цитадель? Не заявились к азари, к саларианцам? Гаррус смотрел и не видел логики. Изучают действия? Ждут следующего шага? Смысл им ждать следующего шага? — берите и жрите. Но нет. За-ме-дли-лись. — Любопытно, — выдохнул он. — Может, перешли в долгую? — предположил он, просто чтобы что-то предположить. Вдруг на его дурацкое предположение Виктус выдвинет своё, и будет, от чего оттолкнуться? Нет. Виктус молчал. Может, им нужно беречь силы? Может, каким-то образом их взаимодействие между собой не может потянуть много точек конфронтаций одновременно? Может, у них есть ограничения, о которых они не имеют понятия? Может… — У нас не осталось командования на Палавене. Мы всех эвакуировали, — добавил Виктус. Иными словами, он добавил к голубому небу жёлтую звезду. Какого цвета неба? Голубого. Какого цвета звезда? Жёлтого. Мы эвакуировали всё командование? Всё. — Да, — подтвердил Гаррус очевидность, хорошо известную им обоим. — Все, кто вышел с нами на связь и выжил — в безопасности. — Посмотри на всё внимательно, Гаррус. Я хочу попробовать эвакуировать гражданских. Не замечая на себе внимательного взгляда Виктуса, Гаррус смотрел, изучал, рассчитывал и соотносил, чтобы в итоге отрицательно мотнуть головой. — Нет. Я бы не стал. Помните, как мы уходили из системы? Вы предлагаете это повторить. Примарх перевёл хмурый взгляд на карту, и Гаррус понял, что необходимо пояснить, зачем бы не велась эта игра в очевидное и максимально вероятное. — Смотрите, — Гаррус развернул проекцию, подсвечивая позиции флота. — Чтобы организовать эвакуацию с Палавена, нам нужно стянуть туда много транспортных кораблей. Медленные, неповоротливые, и каждый из них требует сопровождения. Сопровождение — боевые корабли, каждую единицу которых мы бережём. С текущей диспозицией мы ещё и оголим остатки флота, куда Жнецы могут ударить в любой момент. Их замедление может быть ловушкой. Виктус кивнул, не соглашаясь, а требуя продолжения. — Дальше. Коридоры. Чтобы транспорты дошли от ретранслятора до планеты, нам нужно продавить безопасный маршрут. Продавить — задействовать основные силы флота для зачистки пространства. Основные силы — полноценная боевая операция с привлечением линейных кораблей. И на что мы разменяем боевые корабли и опытных бойцов, которых не переучишь по курсу ускоренной мобилизации? Он перевёл дыхание. — Если мы начнём эвакуацию сегодня, мы задействуем под неё не меньше пятидесяти процентов боеспособных единиц. Пятьдесят процентов, Примарх. Половина сил. Ради чего? Ради гражданских, чтобы перевезти их в другое место, где безопасность даже не гарантирована? Виктус не отвечал — вглядывался в карту, и в этом долгом, тягучем молчании Гаррус успел заметить не только знакомую поволоку опыта Примарха, но и что-то ещё, спрятанное глубже. Может, переживал за свой народ? Может, дело было в этом? На секунду Гаррус испугался, что Виктус, как и Мордин, с ума сошёл от сердобольности и жалости, напрочь позабыв про военное дело и здравый смысл. — Мы потеряем и военных, и гражданских в безрассудной эвакуации, — жёстче добавил Гаррус. — Сейчас операция съест пятьдесят процентов флота, и я не вижу ради этого ни одной достойной причины, Примарх. Не время для сантиментов. Виктус посмотрел на него — и неожиданно улыбнулся. Широко, до яркого непривычно, и Гаррус успел заметить в этом жесте что-то почти отеческое, прежде чем Примарх хлопнул его по плечу с такой силой, что мир опять качнулся, а тело едва не впечаталось в стол. Да что ж такое, все пинаются?! — Ты чего завёлся, Вакариан? Я просто проверяю твою логику. Пока всё верно. И умение спорить с начальством на месте, хотя… с этим у тебя всегда было хорошо. — Виктус выпрямился, и шутливые нотки исчезли из голоса. — А теперь — с такими данными? Виктус обновил информацию — и на карте вырос лес новых цифр по пехоте, оружию, технике. Картина поля боя изменилась. Весьма незначительно, на взгляд постороннего. Посторонние часто ошибаются. — Это с кроганами? — Да. И с Альянсом. — Можно попробовать… — задумчиво проговорил Гаррус. — Потери будут в пределах допустимого. С такими цифрами… да. Можем себе позволить. Карта плыла перед глазами — объединённые флоты, цифры, которым он уже перестал удивляться: корабли, пехота, верфи, запасы, цепи командования. Всё это множилось, складывалось, делилось на возможные и невозможные потери, превращаясь в один сплошной, унылый, бесконечный баланс. К чёрту. К чёрту строительство Горна, едва родившегося на чертежах. Он поставил на этом волшебном устройстве мысленный блок, как только о нём узнал, — и не собирался его снимать. К чёрту, туда же, куда и кроганчат. Кажется, мир добровольно смирился с самоубийством и выбирал теперь способы поизощрённее. Разбить собственные силы, вбухав средства не в армию, а в неизученную технологию, — или добровольно позволить опаснейшему виду плодиться без ограничений? Может, ещё что-нибудь придумают? Гаррус усмехнулся про себя. Почему бы не дать себя захватить очередному древнему телепату-Торианину? Тоже неплохой способ самоубийства. Всё лучше, чем Жнецы. Цепляются за всё подряд. Хотя… есть ли иные варианты? Нет. — А если вообще без флота? — вдруг спросил Гаррус. — В смысле? — Стелсы. У нас девять кораблей. Если использовать только их — риск потерь минимален. Жнецы просто не увидят транспорт до момента посадки. Виктус усмехнулся — сухо, одними мандибулами. — Хочешь, чтобы я тратил на это стелсы? Разведка, удары в тыл, эвакуация ключевых лиц. Сейчас бы разбрасываться такой силой на перевозку гражданских… Отплатим живой силой. Гаррус промолчал, но мысль зацепилась и не отпускала. Он снова уставился в карту, перебирая варианты, а из глубин профессиональной памяти полудетектива, полуофицера, полустратега, полуэксперта и прочих «полу», кем он успел побывать, — всплыла скандальная сводка. Он читал её у окна во время очередного визита к Фестусу. Фестус сам подсунул ему данные, сказав: «Читай, читай, тебе будет интересно». Почему это должно быть ему интересно, Гаррус тогда не понял. Но кое-что запомнил. Например, что по данным разведки, в 2185-м агенты ГОР добыли чертежи систем маскировки Нормандии и алгоритмы её сигналов. Что турианская разведка завершилась неожиданным итогом: саларианцы приостановили развёртывание обычных кораблей, но не сократили добычу металлов и не законсервировали верфи, что не давало никаких гарантий, но если здесь и сейчас… если представить, вспомнить, соотнести… Гаррус думал о войне по-туриански: фронты, флоты, линии снабжения, артиллерийские дуэли, победа, выкованная в открытом бою. Для саларианцев всё это было… неэффективно. Расточительно. Их поговорки всегда резали слух сухой, почти парадоксальной логикой: «Лучший бой — тот, в котором не сделано ни одного выстрела». «Победитель не тот, кто выиграл битву, а тот, кто сделал битву ненужной». И самая непривычная, которую Гаррус слышал от одного саларианского офицера: «Если вы видите врага лицом к лицу — вы уже проиграли». Турианская честь требовала встретить противника лицом к лицу. Саларианская мудрость — никогда не дать ему этого шанса. Мысли шли рвано, обгоняя друг друга. Чертежи. Эзо. Два года тишины. Они два года строили то, чего никто не видел. То, что может нанести удар до того, как враг поймёт, что война началась. Всё ясно. Он заговорил быстрее, чем мысль сформировалась: — Нам нужны саларианцы. Виктус поднял голову. — У них есть стелс-корабли, — Гаррус говорил быстро и рвано, собирая разрозненные данные в единую картину, наскоро перелопачивая в памяти их закупки и грузы, оставшиеся без громогласного итога. Похищение чертежей Нормандии. Танталовые сердечники. Тысячи тонн эзо и металлов, на что? На системы охлаждения и накопители, на всё то, что делает корабль невидимым. Саларианцы не стали бы вкладываться в то, что можно купить на стороне. Они вкладывались в то, чего нет ни у кого. Ну конечно, Духи! Ну само собой! — Скорее всего — много, — говорил он. — Возможно, флот. Они добыли чертежи Нормандии через ГОР, два года назад приостановили строительство обычных кораблей и развернули масштабные работы. Если они войдут в объединение… мы получим не просто флот, Примарх. Мы получим флот, которого Жнецы не видят. Примарх смотрел на карту, на подсвеченные точки флотов, на серые пятна неподтверждённых данными миров, на цифры добычи, которые Гаррус выложил перед ним, как разрозненные части головоломки, переводил взгляд с одного фрагмента на другой, и Гаррус видел, как они складываются у него в голове неторопливой, тяжёлой поступью. Виктус соотносил данные с собственными знаниями о тех, кто всегда оставался в тени — и чьи обещания всегда исполнялись иначе: тихо, надёжно, и, возможно, в нынешних условиях такая тишина — бесценна… — Да. Похоже, ты прав. Сейчас бы нам такие технологии не помешали. — Значит, надо… — Нет. — В голосе Виктуса проступила жёсткая, прожжённая тяжесть. — Они отказываются от объединения, пока мы помогаем кроганам. Вопрос между пехотой и их флотом, Вакариан. Я выбрал пехоту. — Он перевёл взгляд на Гарруса. — А что выбрал бы ты? Вместо карты перед глазами стоял Палавен. Аэродром, толпу, челноки, которые не могли подняться, потому что не хватало прикрытия. Если бы тогда, в первые дни, у них были корабли, которых Жнецы не видят… если бы турианцы традиционно полагались не на мощь, а на скрытность, они могли бы вывозить народ неделями, месяцами… Без существенных потерь. Он на секунду закрыл глаза. — Я… не уверен, что бы я выбрал. Если честно. Виктус кивнул. — Но мы уже сделали выбор, — добавил Гаррус, отрезая лишнее. — Значит, пехота, — и заставил себя переключиться с этой бесполезной, тяжёлой мысли об упущенном и снова посмотреть на карту, где наращивание живой силы кроганов и людей должно было компенсировать то, что саларианский флот останется в стороне. — С такими цифрами по живой силе — вполне, — почти бодро сказал он. — Посадить на транспортные суда батальон кроганов, прикрыть десантом каждый рейс. Ощутимо, но потери сопоставимы с силами… Да, Примарх. Да. Вполне. Да. Убьём об них десятки, может и сотни тысяч за пару операций, и невосполнимую технику, что на вес золота. Да. Вполне. — Отлично, — сухо отчеканил Виктус. — Рекс готов выделить бойцов, как только генофаг перестанет существовать. — Мы можем двинуться в кроганскую ДМЗ сразу с силами. Могли бы сразу забрать несколько тысяч для работы в полях, и незамедлительно отправиться в систему. — Так и планирую сделать, — кивнул Виктус. — И для работы на Тучанке мы взяли ограниченный контингент. Сейчас там тихо, но, думаю, когда мы прибудем, активируются и Жнецы, и Цербер. Ещё с нами в ДМЗ идёт несколько авианосцев Альянса с нашими истребителями. Поразительно, сколько они их наклепали, Гаррус! В обход Фариксена. Мы тогда смеялись, а теперь… — он помолчал, глядя на карту. — Мне нужно, чтобы ты подготовил план: на какие корабли сажать кроганов, где их высаживать на Палавене, какие зоны эвакуировать в первую очередь. Отправим план на рассмотрение, пока есть время. И — Сипритин. — Виктус произнёс имя столицы так, будто оно обжигало рот. — Там почти всё сгорело, но если кто-то жив — они в убежищах. Будем пытаться их достать или оставим? Гаррус представил: спуск сквозь дым, где каждый силуэт в небе — Жнец, и каждый из них видит тебя, ведёт, засекает траекторию снижения, а прикрытия нет — только собственная скорость и удача. Внизу — город, который превратился в чистилище: оплавленные до каркасов дома, улицы не отличить от воронок, дышать нечем, даже если фильтры выдержат — воздух всё равно режет лёгкие жаром. Ориентиров нет. Видимости нет. Связи — только если повезёт. И вокруг пехота Жнецов, которым не нужна еда, вода, видимость, воздух и сон. — Опасно, — выдохнул Гаррус и помолчал, глядя на карту, где Сипритин светился ровным алым пятном. — Будем смотреть по обстановке на месте. Без данных разведки любое решение — чистая авантюра. — Согласен. Маршруты эвакуации — первое, что мне от тебя нужно, — он перевёл взгляд на датапады, разложенные по столу. — И второе. Вакариан. Поможешь старику с бумажной работой? Гаррус хмыкнул, оборачиваясь. — Секретарей в Иерархии больше не осталось? — Секретари остались, — Виктус потёр переносицу. — Времени нет. Нужен свежий взгляд. Формы утверждения главнокомандующего Объединённого флота. Взяв датапад, Гаррус пробежался по строкам взглядом. Юридические формулировки, структура подчинённости, перекрёстные ссылки на уставы Альянса и Иерархии. Скука смертная, но необходимая. Он углубился в документы, краем глаза замечая, как Виктус параллельно работает над чем-то своим — то ли картами, то ли отчётами с фронта. Тишину нарушал только лёгкий гул двигателей. — Адмирал Тибериан, — прочитал Гаррус вслух, наткнувшись на имя в графе командующего. — Он самый. Шесть Жнецов, Вакариан. Шесть. Гаррус шумно выдохнул сквозь зубы. — Зверь. Мы готовим базу для его штаба? Выборы как пройдут, голосованием? — Базу готовить будем, да. Но кандидатура уже утверждена. Люди сами предложили. Гаррус оторвался от датапада. — Сами? — Сами. — Виктус выпрямился, разминая плечи. — Жнецы прошли их флот за три часа. Мы продержались трое суток. — Он помолчал. — Предложили турианца на командование. Сказали: у вас опыта больше. Гаррус снова уставился в документы, но мысли были уже не там. Люди — союзники всего неделю, а уже добровольно отдают командование флотом в чужие руки. Не потому что слабые, а потому что… — Хорошие у нас союзники, — сказал Виктус, случайно подводя итог мыслям Гарруса. — Может, и получится что-то из этого союза, Вакариан. Может, не зря всё. — Да, — кивнул Гаррус. — Хорошие союзники. Лучше многих, — додумал он. Возможно, даже лучше всех, да простит ему мир возведение в абсолют. Дело не в Шепард. Просто люди, когда им переходят дорогу, готовы биться до последнего, и в этой готовности отбрасывают всё лишнее — то, с чем другие не расстались бы ни в жизнь. Амбиции, влияние, статус — что угодно, лишь бы перерезать врагу глотку. Хорошо, что в Войну Первого Контакта вмешались третьи силы, иначе две такие породы, столкнувшись лоб в лоб, шли бы до конца, и конца тому бы не нашлось. Из переговорной вышла Шепард — голограммы собеседников растворились у неё за спиной, как утренний туман. Гаррус и не знал, что она здесь. И что говорила так долго. С кем? Хорошо бы с Андерсоном. Попытался понять по лицу обрывки диалога, но натолкнулся только на ледяную собранность. Она кивнула им обоим, они ответили тем же — синхронно, будто репетировали. Гаррус проводил её взглядом, пока она не скрылась за углом, и только тогда заметил, что Виктус смотрит туда же. — Кстати, — оживился Виктус, — ты видел, сколько Альянс брони и оружия подогнал за последние месяцы? Помню сводки про ускоренное производство, но чтобы настолько… — он не закончил, только качнул головой. — Когда они сделать-то успели? Гаррус усмехнулся. — До того, как Шепард… ну, вы знаете, — ответил он. — Она весь частный сектор на военные рельсы перевела. Готовилась. Виктус шумно выдохнул сквозь зубы — почти как Гаррус минуту назад. — Не промах. У нас уже на горизонте дефицит расходников, а мы ведь тоже старались, ну, ты знаешь… — Гаррус прекрасно знал: производство последние полгода не замолкало ни на миг, но сил хватило только на собственные нужды. А уж чтоб закрыть чужие… Виктус посмотрел на него. — Ты знаешь, с кем мы ведём переговоры о закупках? — С кем? — С Арией, — с нескрываемым недовольством процедил Примарх. Гаррус улыбнулся. — Цены заломила втрое? — Нет, на удивление. Находишь странным? Гаррус вспомнил королеву пиратов в её штабе — каменное спокойствие, в котором на миг мелькнула трещина, тень, сбой, который она не успела спрятать. Совершенно голый страх, который она, вероятно, старалась не показывать никому и никогда за последние столетия. Он тогда промолчал. Промолчит и теперь. — Не удивлён, время такое. — Сказал он. — Ладно. Давай дальше, Вакариан. У нас ещё куча документов. По Нормандии пробежала дрожь — корабль отстыковался от дока Цитадели. # Он брёл на автопилоте, сам не зная куда, лишь бы не останавливаться. Шепард задержалась в медотсеке с Рексом и Бакарой, и Гаррус, вместо того чтобы наконец заняться оружием, броней, проклятым Таниксом, — просто шёл. Вниз, в грузовой отсек, туда, где ещё не успел толком оглядеться. Из Кадьяка доносился ровный, механический звук — что-то крутилось под ключом, из угла Веги разносилась музыка. Гаррус шёл неспеша, разглядывая ящики, стеллажи, подъёмные механизмы, которые раньше видел в суматохе, только краем глаза. Вдруг и в дальнем конце обнаружится что-то новое? Он шёл, до последнего откладывая неизбежное — работу. — Музыка понравилась? — вырвал Вега из сладкого кокона безмятежья. Гаррус и сам не заметил, как остановился на краю матов, вглядываясь в укромный угол морпеха: перекладина для подтягиваний, прикрученная к переборке, сложенные в углу гантели, брезент, за которым угадывались очертания ящиков и, кажется, плакат? — личное пространство, отгороженное от всего корабля. Угол, где Вега был не солдатом, а просто мужиком, который тягал железо в своё удовольствие. — Что? — Музыка. Это тебе не та чушь, которую сейчас крутят, — подтягиваясь, с чувством декларировал Джеймс. — Настоящая музыка родилась и померла в двадцатом веке. Гаррус прислушался. Гитара, мужской голос — низкий, ядрёный, будто певец либо с глубокого бодуна, либо с врождённым иммунодефицитом, — давил про трудные времена и поцелуй… пола?! Больше ни ногой?! Шум безумный, слова странные: парнокопытное млекопитающее и шланг освободили меня… я вкусил ненависть, как дерево… Бессмыслица. — Или ты пришёл показать мне пару знаменитых приёмов Вакариана? Соскочив с перекладины, Вега приземлился с глухим ударом и в два шага сократил дистанцию. Глаза горели, руки сами собой встали в стойку. — Я наслышан, как ты людей ворочаешь, — он изобразил переброс через бедро, резко, с хлёстким движением корпуса. — Вот так? — Тебе так будет неудобно. Ты слишком большой. — Говорят, ты быстрый, — Джеймс качнулся с пятки на носок, проверяя баланс. — Главное — устоять на ногах. И чтобы противник был не больше чем в три раза тяжелее. И знание биомеханики не помешает. — В три раза… — Вега задумчиво повёл плечами, прикидывая разницу. — Давай станцуем. — Я не хочу танцевать. Просто гуляю. — Давай. — Нет. — Ну давай, — он сделал шаг, ещё один, не нападая, просто наседая присутствием. Гаррус рефлекторно отступил на мат. — Разок. Как ты делаешь, вот так? Вега снова показал приём, быстрее, резче, с настоящим разворотом корпуса. — Нет. Резче. Это должен быть рычаг, — Гаррус показал движение локтем, коротко, без замаха. — Вот так? — повторил Вега, и в этот раз вышло сносно. — Почти. — Дай на тебе попробую. Я не дрался с турианцами. Мне надо понять механику. — Нет. — Я начинаю. — Нет. — Давай. Гаррус увидел, что Вега начал. Движения морпеха читались как и в любой схватке — чисто, отчётливо, почти скучно. Рука к шее — для человека стандартный захват, для турианца бессмыслица: шея прикрыта естественной броней под таким углом, что хват не ляжет, центр тяжести смещён ниже, ноги шире расставлены — привычная боевая стойка, которую не выбить простым подседом. Всё не то. Всё не так. Удар выйдет корявым, бросок — не броском, почти завалом. Он мог бы. Да. Нехотя сместиться вбок — чуть-чуть, самую малость, заставляя Вегу повернуться, нервно переступить с ноги на ногу, — и тут же, словно передумав, вернуться обратно. Мог бы на обратном шаге незаметно оказаться ближе, совершить ещё одно незаметное глазу приближение и взорвать мир распалившего внимание Веги одним высоким, сильным ударом в подбородок — или намерением, остановленным за секунду, и выдать надменное: «За дистанцией следи», чтобы бедолага запузырился от осознания, что его едва не поймали. Мог бы уйти в сторону, взять разгон и стремительно ухватиться за плечо и локоть, чтобы показать тот самый рычаг, который Вега так жаждал увидеть — переворот через спину, чисто, без единого лишнего движения. Мог бы, но нет. Гаррус не перебил руки, не отскочил. Он принял атаку с самоубийственным достоинством, глядя, как этот бугай коряво и до нелепого медленно собирался перебросить его через бедро. Опять пинают, — мелькнуло в голове, и грузовая палуба резко подскочила, накренилась, перевернулась и оказалась очень большой с высоты пола. — Охренеть!!! Извини! Ты чего не сопротивлялся?! Блаженство. Потолок нависал лабиринтом кабельных трасс и вентиляционных решёток, уходя переплетением в полумрак — всё, что обычно не замечаешь, пока не окажешься на полу с выбитым дыханием. Вега сделал всё правильно. Он не знал веса турианцев и, как все, наслышанные про металлы, решил, что Гаррус будет тяжёлым. Вложил сил побольше, из-за чего нелепый, глупый бросок вышел таким, каким и должен был. В пол Гаррус впечатался смачно, с силой. Почти больно. Приятно… — Ты сколько весишь вообще?! Ты легче моей штанги! Чего лежишь? Эй! Щербатый! Только не говори, что я убил парня Шепард! Меня за яйца на носу Нормандии подвесят… — Помолчи, — с наслаждением выдохнул Гаррус, раскинув в стороны руки. Заиграла приятная, почти ласковая гитара, и нога тихонько, сама по себе, начала двигаться за нею в ритм из стороны в сторону. Вега посмотрел на эту картину и рухнул рядом, распластав в стороны огромные руки и ноги. Так они оба и лежали на огромном мате, глядя в потолок и слушая. Хорошая, лёгкая песня непойми о чём почти затягивала, почти закручивала в небытие, если бы не слова. Война. Дети. Война, дети — что? В одном выстреле — что? Очередная бессмыслица. — Песня понравилась? — Чушь какая-то. Может, без рифмы… — Стоп!!! — осенило Вегу. — Тебе переводчик весь звук портит. Выключай. Выключай перевод!!! — Как я пойму, о чём речь? — Да какая разница, выключай! — заявил Вега. Выключил. Слова стали ложиться ровно, музыка раскрылась, поползла вглубь, полезла в душу, не встречая сопротивления; Вега по правую руку натужно выбивал из вымышленной гитары дурь, а женский срывающийся голос вынуждал кожу покрываться мурашками и скукоживаться чему-то там, внутри, будто песня нашла невидимый глазу нарыв и давила на него силой всего своего музыкального существа. Красиво, чёрт подери. Ох, а очень красиво. Ох, а ведь очень… Песня закончилась, как только распробовалась. Гаррус сам себе удивился, что расстроился из-за этого факта так сильно. Он включил переводчик. — О чём песня? — О том, что война — это залупа, — со всей серьёзностью ответил Вега. — Глубокая мораль… — прошептал Гаррус. — Да. Она была написана во время жестокой войны позапрошлого века. Там всякие зверства были, кассетные бомбы, напалм. Ещё была одна деревня… — Вега запнулся, глядя в потолок. — Солдаты зашли, и за день убили почти пятьсот человек. Там мужиков-то почти не было! Женщин, детей, и короче… — на короче он и закончил. Глядя в потолок, Гаррус молчал. Для него безусловно не новость, что подобное — неизбежная, безумная норма разных масштабов в любой войне, в любой армии, у любого вида — всегда найдётся тот, кто сорвётся и переступит черту, а за ним бездумно рванут другие. Слабые духом мужчины — они и на Тучанке, и на Палавене, и на Земле делают одно и то же, когда им дают оружие и спускают поводок — падают до рефлексов. Но война с машинами… здесь и сейчас война с машинами внезапно показалась ему чем-то прекрасным. В ней нет места для подобной жестокости. Или, может, наоборот: именно она даёт шанс не опускаться до подобного. — Плюс войны со Жнецами, — проговорил Гаррус. Заметил взгляд Веги, явно ожидающего продолжения, и добавил: — никаких мародёрств, изнасилований и ненависти друг к другу. — Где-то наверняка кто-то насильничает, — заметил Вега, пожав плечами. — Само собой. Но масштабы всё равно не те. Хм, — немного помолчав, Гаррус добавил: — Благородная война. — Чего? — По своей сути, это — благородная война. Сама по себе. Она даёт всем возможность быть по-настоящему благородными. — Э-э. Наверно. — А включи ещё. — Ха! А хочешь другую поставлю, тоже про… — Эту. — Хорошо. Песня вновь заиграла, Гаррус опять выключил переводчик. Подошёл Кортез. Обменявшись с Вегой парой слов, пилот челнока тоже лёг на маты, тоже раскинул руки, так и лежали: трое, музыка и больше ничего. Мат теперь вмещал их всех — тёплый, чуть пружинящий, с запахом резины и пота. Гаррус чувствовал, как вибрация от дыхания Веги передаётся через покрытие, как Кортез по левую руку потирает пальцами край мата в такт барабанам, как где-то в динамиках гитара выводит очередной перебор. Впервые за долгое время он просто лежал и не думал ни о чём, кроме звука. Заметив движение на периферии, глянув на окошко инженерной палубы, Гаррус увидел Явика. Какое-то время их взгляды царапали друг друга, как лезвия, не находя зацепки. Во взгляде протеанина, помимо презрения к валяющимся без дела взрослым мужикам, сочилась иная, незнакомая нотка — то ли озадаченность, то ли тоска, которую неведомым образом удалось прочувствовать, невзирая на расстояние. Гаррус поднял руку и шевельнул пальцами. Позвал. Просто позвал, не думая, к чему это приведёт, уместен ли здесь этот угловатый жучара, и нормально ли вообще вот так — валяться среди своих, раскинув конечности, и слушать музыку, которая не имеет ни тактического, ни стратегического смысла. Казалось, протеанину нужны только две вещи: чтобы ему наконец дали по морде — раз, и чтобы он полежал среди этих бестолковых, но живых существ, и услышал, как под мелодичные переборы гитары эта чудесная женщина рвёт душу и голос — два. Ну давай, Жучара. Давай. Один шаг, два, и может, очень может быть, чуточку полегчает. Какое-то время протеанин глядел на Гарруса с его рукой, изогнул губы в едкой усмешке, развернулся и пошёл к лифту. Гаррус прислушался. Лифт мог приехать на их палубу. Не приехал. Он опустил руку. Ну и ладно. Включил переводчик. — …настоящие воины! Речь о настоящих воинах! — говорил Вега, и Гаррус поморщился. Вега с Кортезом, оказывается, успели перейти на восхваления кроганов: их силы, их стойкости, того, как они «надерут Жнецам задницы». Голос Веги звучал восторженно, будто он уже видел, как Рекс в одиночку сворачивает Жнецам конечности, одному за другим. Кортез вторил чуть спокойнее, но тоже с явным одобрением. Слушая их разговор и следующую песню, которая уже вовсе не цепляла, Гаррус не мог выкинуть из головы, что Вега не знал веса среднестатистического турианца. Чего ещё не знает о мире новый напарник? — Вега, а ты знаешь, как кроганы размножаются? — Какая разница? — отозвался Джеймс, не меняя позы, только лениво повернув голову. — Их же генофагом приложили. Чего тут знать? — Если ты не знаешь, как они размножаются, ты буквально не можешь оценить потенциальную угрозу и причины войны, — сказал Гаррус, стараясь, чтобы голос не звучал слишком уж наставительно. — Ну, с кем не бывает. Сцепились и сцепились. — Ты думаешь… — мы воевали из чудной прихоти боевой натуры? хотел спросить Гаррус, но прочистил горло и сказал вместо этого другое: — Узнай. Расширишь кругозор. — Пх. Ладно. — Вега повернул голову к ближайшему динамику, из которого обычно разносились объявления по кораблю. — Сузи! Чего там с размножением лучших воинов Млечного Пути?! Голос СУЗИ зазвучал громко, чётко, как и положено в большом техническом отсеке, где любой приказ должен быть слышен сквозь грохот механизмов. — Не понимаю вопрос, Джеймс. Что вас интересует? — Меня — ничего, — он протяжно зевнул. — Но говорят, я должен расширить свой кругозор. Рассказывай. — Общие данные по запросу: репродуктивная биология кроганов. Самка крогана фертильна примерно раз в семьдесят пять дней. За одно оплодотворение появляется в среднем двести пятьдесят яиц. В год — до тысячи оплодотворённых яиц на одну женщину. — Ну и что? — Вега всё ещё не понимал, куда клонит Гаррус, но в голосе уже засквозило первое, смутное беспокойство. — Ладно, — негромко сказал Гаррус, понимая, что придётся вмешаться. И тут же мысленно поморщился: не хотелось. — Сколько самок на Тучанке? — По последним данным не меньше восьмисот миллионов. — Сузи, сколько из них потенциально плодовитых? Без учёта генофага. — Статистически слишком старых, молодых и бесплодных по любой иной причине, кроме генофага — порядка сорока процентов. Остаётся четыреста восемьдесят миллионов потенциально плодовитых самок. — Значит, в благоприятной обстановке, — продолжил Гаррус её мысль, — исключив нападения хищников, болезни и межклановые войны, за год абсолютной фертильности возможен прирост кроганов — около пятисот миллиардов? Тучанка столько не уместит. — Столько не уместят миры во всей Кроганской ДМЗ, — согласилась СУЗИ. — Но не стоит забывать, что выживание всей популяции — невозможна. — Сколько… — Вега сел, упираясь руками в мат. В голосе его уже не было лени. — Сколько… Тишина повисла над матами такая плотная, что даже гитара в динамиках отступила на задний план. — Как так вышло… — прошептал Кортез. — Как вообще появился вид, способный к такому? — Тучанка чрезвычайно опасна, Стивен, — ответила СУЗИ. — В привычной среде обитания при естественном отборе до совершеннолетия доживает меньше одного процента популяции. Исторически популяция корректировалась естественным отбором. Остальное — следствие вмешательства саларианцев. Саларианцы вмешались в процессы становления общества, развив технологии без сформированного культурного пласта. Вопрос целесообразности однозначен: без кроганов победа над рахни была бы невозможна. Этический вопрос актуален по сей день. — Сколько… — прошептал Вега. — А давай математический расчёт, — попросил Гаррус. — Ты хочешь, чтобы я оценила вероятность военного конфликта с кроганами после излечения генофага? — Да. И подробнее. — Поняла, Гаррус. Нужно учитывать все факторы. Первое: лечение генофага не предполагает мгновенного восстановления фертильности. Возвращение репродуктивной функции будет происходить постепенно, в течение трёх-пяти лет, а полная плодовитость может быть достигнута только через семь-десять лет. В первые годы реальная рождаемость составит не более десяти-двадцати процентов от потенциала. — Второе: выживаемость детёнышей в естественных условиях Тучанки исторически не превышала одного процента. Даже с учётом медицинской помощи, в первые годы выживаемость вряд ли превысит десять-пятнадцать процентов от общего потенциала из-за сохраняющейся экологической и социальной нестабильности. — Третье: без введения жёстких мер добровольного контроля рождаемости и масштабной колонизации новых миров популяция быстро достигнет критической отметки. Однако в идеальном сценарии с жёсткими квотами и принудительным расселением ежегодный прирост может быть ограничен восемьюстами миллионами — миллиардом. Такие темпы позволяют избежать немедленной катастрофы, но требуют постоянного внешнего контроля и колонизации не менее десяти новых миров в год. В первые 5–10 лет, пока фертильность восстанавливается и квоты только вводятся, рост останется близким к линейному — это и есть окно для адаптации. В таком сценарии, — голос Сузи стал чуть тише, — вероятность крупномасштабного конфликта с Советом в течение пятидесяти лет снижается до тридцати-сорока процентов. Однако этот сценарий критически зависит от трёх ключевых факторов: добровольного и жёсткого контроля рождаемости, масштабной колонизации при поддержке Совета и сохранения власти Урднота Рекса как единственного реформатора, способного удерживать кроганов от экспансии. Сценарий всё ещё остаётся нестабильным. Продолжительность жизни до тысячи лет замедляет смену поколений и консервирует традиции, включая воинственную культуру. Необходимо учесть, что кроганское общество построено на принципах доминирования, где статус определяется боевыми заслугами. Она замолчала на секунду. — Альтернативных лидеров уровня Рекса — нет. Вероятность появления нового реформатора в ближайшие пятьдесят лет — менее одного процента. Коммандер Шепард выступает единственным связующим звеном между Рексом и Советом — без неё система сдержек теряет устойчивость. Таким образом, в случае смерти Шепард или Рекса конструкция рушится. При любом отклонении от идеального сценария — отказе от контроля рождаемости, политической нестабильности, отсутствии поддержки Совета — популяция быстро перейдёт к экспоненциальному росту, который при полной фертильности даст удвоение каждые два года. В этом случае исчерпание ресурсов Кроганской ДМЗ и война с Советом становятся неизбежными с вероятностью девяносто девять и восемь десятых процента. Ставка на личности — единственный стабилизирующий фактор. Математически это классическая «ловушка роста» с почти гарантированным негативным исходом. — Спасибо, Сузи. На этом всё. — Обращайся. — Сколько… — шептал Вега. Заиграла новая песня. В этот раз гнусавый мужик заладил: «я буду держаться, я буду держаться». Что ж. Удачи ему. — Сколько… — повторял Вега в никуда. Вздох разочарования, способный растрогать скалу, раздался по левую руку. — Сколько?! — с капелькой вопросительной интонации повторил Вега. Приятное облегчение растеклось по телу. Словно гора с плеч — нет, не гора, а давящая, липкая тяжесть, что сидела под сердцем с момента разговора в каюте Шепард, когда он в последний миг прикусил язык и вместо правды выдал бодрую, обнадёживающую хрень. Да, конечно, надо будет — справимся, Шепард. Да-да. И с тех пор продолжал выдавать — Виктусу, Джокеру, Шепард — шутками, болезненной иронией. Всем, кто ждал от него веры в выбор, в который он не верил. Усталость держать лицо, делать вид, что коллективное безумие — это норма, доконало. И теперь, глядя на вытянувшиеся лица Кортеза и Веги, на их неспособность переварить правду, он вдруг почувствовал, как эта тяжесть рассосалась. Настроение у них испортилось, а у него — выровнялось. Ощутив удовлетворение от прозвучавшей правды, Гаррус, игнорируя заевший вопрос о количестве, обратился к Веге: — А теперь включи ещё раз. Ту песню. — Сколько?! Миерда… Поняв по лицу морпеха, что действий от него не дождаться, Гаррус обратился к соседу по левую руку: — Кортез, а ты можешь включить? Ту песню про войну. — Да. Заиграла. Гаррус выключил переводчик. Вега спрашивал, как заевшая пластинка, — сколько, сколько, сколько — с таким усердием, что Гаррус выучил это слово в оригинале, и со спокойной душой слушал и слушал песню с невероятно глубоким смыслом о том, что война, как сказал морпех, — это залупа, и наслаждался звучанием.