V Несравненное право

Челнок заложил вираж, и горизонт накренился, превратив пустыню в отвесную стену. Дверь открылась на подлёте, и Тучанка ворвалась внутрь: звуком — глухим, раскатистым отголоском ударов артиллерии в изломе скал; песком — мелким, как пыльца, царапающим броню и лицо; ветром — горячим и приторным, с проступившей ноткой трупного запаха. Пустыня простиралась до ломаной линии гор и размытого горизонта, стекающего маревом, а там, где небо падало на развороченную землю и ползли клубы дыма — смазанным силуэтом возвышался Жнец. — Это та самая башня? — спросил Вега, вглядываясь в дым. — Чего они её просто не разнесут? — Жнец использует её для отравления атмосферы, — появилась СУЗИ в комлинке. — Согласно данным разведки, башня перепрофилирована под распыление токсичных соединений. Уничтожение лишит их эффективного инструмента. Вега на секунду замер, затем резво принялся натягивать шлем. — Так это отравление… для людей-то оно не опасно? — Оно влияет на всё живое, — ровно ответила СУЗИ. — Ты что хочешь сказать… а шлем…? — Полная герметизация брони рассчитана на ограниченное время автономной работы. В полевых условиях системы… — Хочет сказать, — перебила Шепард, не оборачиваясь, — если будешь снимать шлем каждые пять минут, чтобы чесать нос, ты надышишься этой гадостью быстрее, чем мы доберёмся до башни. Вега щёлкнул застёжками, и Шепард рассмеялась. — Ну наконец-то. А то я уж думала, никогда не найду способ заставить тебя не снимать эту штуку. — Лола, не до смеха. — Да-да. Старое правило, которое Гаррус знал хорошо: броня, способная выдержать вакуум, на планете становится компромиссом. Либо ты черепахой ползаешь в полной изоляции, расходуя внутренние запасы энергии, либо пользуешься фильтрами и принимаешь, что рано или поздно крупицы местного воздуха окажутся у тебя в лёгких. Тучанка уже была в них. Говорить Веге, что шлем для защиты от здешней атмосферы — иллюзия, он не стал. Пусть лучше думает, что прикрывает голову от отравы, — это только на пользу. От него не ушло и то, как ловко Шепард перебила СУЗИ, не дав той договорить и разубедить торопливого морпеха. Гаррус едва не усмехнулся, но челнок накренился снова, подставляя другой борт ветру, и он на мгновение зажмурился — от того, как этот полыхающий мир вцепился в него, облепил со всех сторон, заставляя забыть, что где-то есть чистый воздух и тишина. Сюда, на Тучанку, сбросили достаточные силы прикрытия, чтобы помочь, но недостаточные, чтобы переломить. Этого хватало, чтобы поле боя превратилось не в точку, а в плоскость, растянутую по извилистым ущельям. Добраться до метеорологической башни, запустить внутрь Мордина, дать ему время распылить вакцину, всего три шага, которые на карте выглядели пунктирной линией сквозь пустыню — проще простого. Реальность оказалась иной: рухнувший подле башни Жнец расчертил пространство на сектора обстрела, между рёбрами развалин копошились солдаты Цербера, атаковали и с воздуха, и по земле, не стремясь захватить, лишь оттягивали время и силы, превращая бросок в зачистку каждого метра. Виктус оказался прав: война пришла на Тучанку с той же скоростью, с какой опускается веко. Стоило Нормандии и судам сопровождения приблизиться к атмосфере планеты, и всё, что раньше называлось «планом», разлетелось. Колонны продвижения натыкались на засады, воздушные силы врага прочёсывали коридоры между скалами, пространство оказалось отдано противнику, и полегчало только когда из авианосцев Альянса, нависших над пустыней тяжёлыми тушами, выплюнулось звено, выпуская металлический ливень. Истребители извергались роем, мгновенно ложась на курс, один за другим срывались с направляющих, и воздух, ещё секунду назад принадлежавший Жнецам, завибрировал, запев тысячами двигателей — тени кораблей накрыли землю движущейся сеткой. Когда небо над пустыней перестало принадлежать врагам, земля под ногами стабильно содрогалась от ударов, а задачи спрессовались в единую глыбу, не оставляя лишнего пространства для манёвра, на связь внезапно вышел Виктус со срочным делом. Он говорил глухо, без пауз — каждое слово лупило наотмашь: давным-давно, когда генофаг только начал выкашивать кроганские планеты, Иерархия решила подстраховаться, заложив термоядерную бомбу глубоко под землёй, в тектонически нестабильном регионе Тучанки. Простая гарантия на случай, если биологическое оружие даст сбой и кроганы вновь станут угрозой, — один заряд, и экосистема планеты рухнет в ядерную зиму, а разломы довершат то, что не добьёт радиация. Год за годом агентурная сеть Цербера вплавлялась в турианскую военную машину. Накануне высадки, когда Нормандия взяла курс на Тучанку, они добрались до зашифрованных архивов, и координаты бомбы стали для них главным призом. Теперь, пока Шепард пробивалась к башне, а Мордин заканчивал свою вакцину, Цербер уже двигался к цели. Бездумные атаки в разных секторах — только дымовая завеса. Главное — там. Активировать. Остановить лечение, не дав ему начаться. Виктус пытался справиться сам, не отвлекая коммандера. Отправил турианский спецотряд — лучших из всех, кто оказался в зоне доступа, — приказав любой ценой опередить Цербер. Возглавил отряд его сын, молодая гордость Примарха, которую он, не колеблясь, бросил в пекло, потому что не имел права ни рисковать миссией Шепард, ни делиться с ней запасным планом на чёрный день, который, возможно, ещё придёт. Корабль пропал с радаров, маяк аварийного ящика молчал слишком долго, чтобы происходящее можно было списать на случайность. И тогда Примарх сделал единственное, что оставалось: вышел на связь без намёка на дипломатические обороты и вывалил всё, как есть, передав Шепард и данные о бомбе, и локацию кораблекрушения. — Какие у нас классные союзники, я прям счастлива, — прошипела Шепард, наскоро стирая с лица пятно грязи — размазала, только хуже сделала. — Я ждала секретов от саларианцев. Или азари. И посмотрела на Гарруса со всей ядовитой злобой, какую нельзя было выпустить на Виктуса, потому что он Примарх, потому что без него колонны рассыплются, потому что он, возможно, уже заплатил сыном. На Гарруса можно. Гаррус выдержит. Он не ответил. Только правая мандибула чуть сместилась вбок в крайнем степени раздражения и одновременном усилии, с которым он загонял это раздражение обратно. Да, конечно, дорогая. Сам в шоке. Само собой. Если тебе от этого легче — посмотри на меня и позлись. Может поругаться и даже пнуть. Посмотри на меня, олицетворение всего вида в собственных глазах. Посмотри, посмотри. Гаррус протянул бутылку. Только не забудь попить, пожалуйста. Мы сто лет не останавливались на перекус. Шепард выхватила её с силой, почти ударом, сделала несколько жадных глотков, проливая на броню. И вернула уже мягко, осторожно. Короткий кивок — спасибо. Не за воду. Это неозвученное «спасибо» Гаррус принял молча. Сейчас им обоим хотелось бить. Но не друг друга. И не Виктуса. А кого — они и сами не знали. К счастью, вариантов вокруг — завались. Время сжималось так сильно, что даже секунда начала казаться роскошью. Вместо запуска Мордина к башне, Шепард с командой отправилась к бомбе и попали под перекрёстный огонь такой силы, что Гаррус дважды успел подумать: всё. Пехота Цербера — Призрака, чьё имя здесь звучало как проклятие — лезла из каждой трещины, из каждого пролома в руинах. Полный комплект — тяжёлые роботы, оперативники, вооружение для полноценной войны, сверху упорно давили силы, не давая поднять головы, и турианская армия, платя пилотами и техникой, закрывала коридор за коридором. Бомбу обезвредили. Не допустили разгрома до того, как началась настоящая мясорубка. Но десятки отличных солдат остались лежать в пустыне, и среди них — тот, кого Примарх отправил на задание, зная, что, возможно, не увидит вновь. Шепард позволила себе ненадолго замереть над десятками тонн металла, ставшего могилой молодого Виктуса; глядела с тоской от того, что успела разглядеть в этом парне не обычного солдата, а чью-то надежду. На Нормандии она выплеснула на Виктуса всё негодование: про тайны, которые чуть не стоили им миссии; про то, что если бы он сказал о бомбе раньше, не пришлось бы импровизировать под огнём; про то, что… …что, может быть, сын остался бы жив. Она не договорила. Осеклась, потому что увидела его лицо и поняла: он сам уже продумал эту мысль до неё, прокрутил её столько раз, что она въелась в него глубже любой раны, и будет прокручиваться в голове всю жизнь. Праведный гнев, не утратив силы, смешался с соболезнованием, с уважением тому, кого она только что собиралась добить словами. Гаррус держался в стороне, насквозь видел её усталость, въевшуюся в каждую мышцу; злость, застывшую в жёстком изгибе губ; мелкую дрожь в руках после биотической молотилки, которой не предвиделось конца, глаза со зрачком в точку, стимулятор один, два за сутки? Гаррус проверил её биометрию на омни-инструменте — два стимулятора. Голос её, хриплый от дыма и песка, упорно звучал на повышенной ноте и неожиданно стих. Они заговорили тише. Настолько тише, что Гаррус перестал разбирать слова. Сначала Вакариан ждал, потом автоматически потянулся к комлинку — не осознавая, что собирается подслушивать, — и увидел, как Шепард отключает свой, даже не обернувшись. Может, всё-таки телепатия, а не биотика? Медленно опустил руку. Виктус перевёл на него взгляд, в котором мелькнуло что-то. Что? Гаррус ответил тем же смиренным молчанием, каким встречал на этой войне вообще всё. Перехватив этот обмен, Шепард вдруг разом изменилась языком тела. Жёсткость в спине уступила место чему-то другому — почти интимной сосредоточенности. Она шагнула ближе к Примарху, заговорила совсем неслышно. Спина прямая, голова чуть наклонена, как и его, и всё это даже близко нельзя было назвать… — Нам нужно закончить разговор, — громко заключила она, не оборачиваясь. — Наедине. Повисла пауза. Гаррус не сразу понял, что слова предназначались ему, и ему указали на дверь. Только чувствовал, как между ними пробегает что-то, чего он не может расшифровать, и усердно пытался додуматься… Она повернулась; в глазах не нашлось места привычной теплоте. — Выйди, Гаррус. — Хорошо. Ответил ровно. Нашёл в себе силы даже не отступить от привычной интонации. Кивнул — никому, воздуху — и вышел. В БИЦе, у тактической карты, которая продолжала транслировать схему Тучанки, Гаррус замер. Можно было бы пойти поесть. Можно было бы даже прикемарить, если удастся убедить тело, что бой остался там, внизу. Адреналин всё ещё гулял по венам, заставляя мышцы жить в том же ритме, что и на планете. Он сделал несколько жадных глотков воды. О чём они говорят? Глядел Гаррус на глухую металлическую панель и чувствовал, как внутренности заполняет плотная тревога. Они оба доверяли ему максимально. Оба знали, что он не предаст, не дрогнет, будет рядом до конца. Знали ведь? Знали. И оба попросили выйти. Оба. Гаррус сглотнул. Горло оказалось сухим, несмотря на воду. Он прислонился спиной к металлу переборки у лифта, закрыл глаза и ждал. # Челнок шёл к новой точке высадки, не давая передышки. Шепард сидела, откинувшись на спинку, и синяки под её глазами выглядели куда глубже, чем были на самом деле. — Я чувствую его гордость, — произнесла она хрипло. Когда голос успел настолько сорваться? — Виктуса? — уточнил Вега. Она кивнула не сразу. — И сама бы, наверно, чувствовала гордость. Но… меня бы заживо сожрали вопросы, знаешь? О том, насколько правильной стала моя дорога. И моё воспитание. — Династия военных, Лола. У них иное отношение к смерти. Не думай об этом. Нет, — истово подумал Гаррус, — не иное. — Не это я хочу сказать, — отрезала Шепард. — А что? Она помолчала. В салоне вибрировал воздух, где-то внизу, на Тучанке, продолжали рваться заряды, но здесь, в тесном чреве десантного отсека, было обманчиво тихо. — Каждый день войны плодит такие смерти. Смерти, которые не позволят нам опустить руки. Мурашки пробежали по коже. От голоса хриплого, как скрежет металла, или от правды: даже захоти ты принять смерть — долг заставит идти дальше. — Потому что если мы опустим руки, — продолжала Шепард, — то обесценим их подвиг. Их смерть станет напрасной. Она кивнула сама себе. — Поэтому мы пойдём до конца. И будем умирать, как этот молодой идиот и его команда. Вега переглянулся с Гаррусом, помолчал какое-то время и добавил: — Альтернативы нет. — Альтернативы нет, — повторила она медленно, растягивая слова. Гаррус не сводил с неё глаз и внезапно поймал себя на том, что боится: она исчезнет. Прямо сейчас, из челнока, будто уже наполовину не здесь. Но она рядом — абсолютно точно живая и привычно злая. Мысль, не успев оформиться, рассыпалась. Дверь челнока отъехала на подлёте, и Тучанка ворвалась внутрь: звуком, песком, ветром… # Тучанка насквозь пропиталась чужим упрямством. Гаррус следовал за Шепард от одной точки к другой и не мог отделаться от ощущения, что они бегут по краю пропасти, которую сами же и разверзли. Он не верил ни в единый пункт итогового плана. Математика — беспощадная сука: одна наспех сваренная вакцина, один фертильный экземпляр, надежда на успех держалась на воле Шепард, вине Мордина, упрямстве Рекса и тысячах солдат, что погибали, оттягивая на себя врага по всей планете. Слишком многое полагается на позиции без замен, его тактический ум кричал набатом: это не сработает, так попросту не бывает. Что-то обязательно пойдёт наперекосяк, и до свидания. — Мордин говорит — получится, — безмятежно парировала Шепард, не оборачиваясь. Гаррус кивал. Отличные учёные имеют привычку влюбляться в собственные идеи. Особенно в идеи искупления. А благая цель, как говорят люди, выстилает дорогу… куда-там? А если всё-таки получится? Если они действительно пробьются сквозь две вражеские армии, сквозь батальоны вражеской пехоты разных сортов и проклятого Жнеца собственной персоной? Если активируют станцию, и распылят вакцину? Гаррус прокручивал вариант в голове и каждый раз упирался в стену. Это ведь ещё хуже, чем если не получится. — Шепард, ты уверена? — спросил он в очередной раз, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, как бы между прочим, догнать интонацией вырвавшиеся слова, показать: это просто так, просто проверка, не более. Не мешать. Не сеять сомнения. Замолчать бы, по-хорошему. Она не ответила. Или ответила чем-то, что утонуло в грохоте. Мысли текли параллельно, своим руслом. Миллиард кроганов через год. Дети, которые знают только наёмников и кровь. Ни культуры, ни морали. Один Рекс, один Грюнт и пара самок, которых никто не послушает. Через десять лет эти «дети» придут убивать наших. А мы им помогли. Духи. Да мы совершаем военное преступление против будущего… — Шепард? — Не сейчас, — коротко отвечала она. Спасибо, любовь всей моей жизни, — думал Гаррус, вскидывая винтовку к очередной цели. — Успокоила. Другого ответа у неё всё равно не было. Вездеход прыгал на ухабах, и Рекс, раскачиваясь в такт, говорил: — Я потребую, чтобы Совет вернул нам часть прежних территорий. Нам нужно пространство для расширения. Для восстановления славы предков! — «Слава предков» привела к кроганскому восстанию, — заметил Мордин, пошатываясь вместе с транспортником. — К созданию генофага. Планы расширения… проблема. — Помощь в войне со Жнецами вполне заслуживает планету в награду, — поспешила смягчить Шепард, и Гаррус услышал в её фразе то, чего она сама, возможно, не замечала: желание быстро закрыть тему. — Или десятка планет! Ха-ха! Шепард, ты и не догадываешься, как быстро мы можем их заполнить! — Рекс… — попыталась осадить его Ева. — Что?! Когда генофаг будет вылечен, нам многое предстоит наверстать. А Совету придётся с этим смириться. Гаррус отдал бы всё, чтобы в этот момент оказаться в голове Шепард, прочесть мысли так же легко, как она порой читала его — как раскрытую книгу. Найти причину остекленевшего взгляда, замершего на одной точке. — Капитан, — Ева, судя по интонации, тоже с радостью запрыгнула бы в её черепную коробку, — вы хотели что-то сказать? Шепард повернулась к ней и тепло, по-домашнему улыбнулась. — А вы какой климат предпочитаете? — спросила она. — Я вот думаю… после всего. Планету бы такую, чтобы потеплее. Пляж, песочек, чтобы из воды выходишь — и сразу коктейль. Что скажете? Думаю, мы сможем найти вам такую планету. Ева опешила, но быстро улыбнулась в ответ — растерянно, благодарно. — Я, наверное, что-то посуше, — сказала она. — Влажности не хочется. — А кроганы любят влажность? — Шепард поддела Рекса локтем. — Или вам всё равно, лишь бы подальше от Совета? Рекс захохотал, и разговор покатился в сторону климатических зон, прав на планеты и того, сколько метров береговой линии полагается на одного крогана. Гаррус слушал вполуха. Смотрел на Шепард — на её улыбку, на то, как она поддакивала, как смеялась. Пляж, песочек, коктейль, — повторил он про себя. — Ты, девочка, выберешь что-то с влажным, мерзким климатом, где круглый год дожди, ели, мох, и горы — чтобы высокие, со шпилями. Как на родине, только без войны. Он почти усмехнулся. Не потому, что было смешно, а потому, что она врала так легко, так убедительно, что никто бы и не заметил. Ну и ладно, — подумал он. — Им про твои странные вкусы знать не обязательно. Вскоре небо над башней раскололось. Остатки турианского звена, которое Виктус бросил в самоубийственной попытке прикрыть их с воздуха, ринулось на Жнеца. Рой истребителей, взрывы один за другим — каждый равен чьей-то гибели. Гаррус успел подумать об этом на краю сознания, когда над головой взорвалась боевая машина и мир внезапно стал чересчур горячим и ярким. — Пошёл, пошёл, пошёл! — закричала Шепард в коммуникатор, и вездеходы рванули, бросая их в очередное пекло. Гаррус подхватил её под руку, помогая подняться, прикрывая собой от ошмётков разбитого корабля, хотя знал: она уже поставила биотический щит. Всё равно прикрыл. Привычка. Взрывы, туннели, бег, острая нехватка воздуха и затхлость древних построек, пирамидообразные изваяния, гнойная зелень с привкусом потерянной мощи. Когда Калрос, праматерь молотильщиков, которую Тучанка вынашивала в своих недрах не одно тысячелетие, поднималась из-под земли, с грохотом сдвигая собой бетонные пласты, Гаррус зацепился за идиотскую мысль и крутил её в голове: увидит ли он в своей жизни нечто более безумное?! Гаррус засёк момент, когда она двинулась всей своей массой и взметнулась вверх, поднимая песочные водопады; удар прошёлся по корпусу Жнеца, и воздух вокруг сжался, превращаясь в стену. Картина, отпечатавшаяся на сетчатке с такой чёткостью, словно кто-то выжёг её калёным железом: живое против мёртвого. Плоть планеты против металла, пришедшего из космической тьмы. Все сотни метров живого корабля дрогнули над головой, Жнец накренился, теряя опору, и рухнул набок. Праматерь мгновенно принялась обвивать его собой, небрежно сдвигая тысячелетние постройки вокруг. Вега, застыв с открытым ртом, забыл даже пригнуться, когда округу посекло осколками падающей стеллы. Шепард глядела, не дыша, и Гаррус, возможно, тоже засмотрелся бы с нездоровым восхищением на эту неповторимую картину, если бы в следующий миг не понял: сейчас здесь всё рухнет — надо уводить отсюда Шепард. Праматерь утаскивала Жнеца в песок, хоронила собой, утягивала вглубь, и земля под ногами пошла трещинами. Рванув Шепард на себя, Гаррус потащил её прочь, не разбирая дороги, только бы дальше, дальше, ещё дальше от места, где каждый миллиметр пространства мог в любую секунду уйти в чёрную пасть, разверзнутую живым землетрясением. За спиной грохотало, вздыбливалась земля, и Гаррус бежал, чувствуя под ногами не прекращающуюся ни на секунду дрожь. Они закрепились вплотную к башне. Дышали часто, сбивчиво, прижимаясь к бронированным плитам, и Гаррус уже открыл рот, чтобы спросить о дальнейших действиях, как Шепард развернулась к ним — к нему и Веге — и отчеканила: — Уходите. Оба. — Шепард, мы прикроем… — Я сказала — уходите. — Шепард… Глупость какая-то. Здесь и сейчас они оба нужнее всего. Абсолютная бессмыслица. Хуже текстов человеческих песен. — Ты отказываешься подчиняться? Гаррус заставил себя сбросить оцепенение, кашлянуть, расправить плечи. Он уставился на неё, ища хоть намёк на привычную иронию, тёплую насмешку, хотя бы тень того, что это — непонятная игра. Провокация. Что сейчас она сощурится, качнёт головой и скажет: «Да ладно, Гаррус, хе-хе-хе, я проверяла что-нибудь абсолютно идиотское и провоцировала тебя на действия, как и всегда». Ничего подобного. — Коммандер… — Выполнять, — отрезала она и отвернулась так резко, точно его уже не существовало, и ей не нужно больше тратить ни секунды, ни взгляда. — Вега, уходите. Джеймс не стал спорить, схватил Гарруса за предплечье, крепко сжал, потянул назад, и Гаррус позволил. Не потому, что смирился. Не потому, что не мог ослушаться. А потому что в секунду, когда она отвернулась, он понял с абсолютной ясностью: она не шутит, и если он сейчас не подчинится, она сделает что-то такое, что вычеркнет его из этого — и следующего, и следующего за следующим — боя окончательно. Он оборачивался, пока силуэты Шепард и Мордина не скрылись в пыли и дыму, пока башня не стала пятном с неясными гранями на фоне горящего неба. В груди разрасталось холодное, липкое — тревога, которой он не мог найти очевидной причины, пустила метастазы по всему телу. В целом — всё было правильно. Тактически верно, может? Она оставляла их прикрывать тылы, оставляла их в относительной безопасности, и пошла на риск. Так поступают командиры. Да? Почему тогда не получалось сделать вдох полной грудью? # Гаррус не мог стоять на месте, пока она там, вдали, с Мордином. С праматерью молотильщиков, которая ползала под землёй, и никто не мог поручиться, что в следующий миг она не решит: они не союзники, а помеха; ещё одна деталь ландшафта, которую нужно смести. Он оглянулся, нашёл возвышенность — нагромождение скальных обломков, с которых открывался отличный вид на башню. Вскарабкался наверх, игнорируя боль в ободранных пальцах — перчатки давно превратились в рухлядь, — улёгся на холодный камень, прильнул к прицелу, настроил оптику. Ничего. Окружённая пылью и дымом, башня замерла молчаливым монолитом. Вход в неё оказался закрыт от взгляда скальными наростами. Гаррус глядел в прицел, не видя ничего, кроме пространства в его перекрестии, и чувствовал, как время расползается в тягучую смолу. Каждая секунда длилась вечность, и в каждой из этих вечностей он успевал представить самый худший исход. Она не выйдет. Мордин не выйдет. Они не зайдут. Они не успеют. Башня взлетит на воздух. Праматерь вернётся и… Он не успел додумать. По пространству разнеслась вибрация, колыхая воздух, и в небо ударил белый столп. Природные силы подхватили его, впитали, насытились, преобразуясь в тучи, и Гаррус на мгновение перестал дышать, а потом с неба повалила субстанция, похожая на снег. Она таяла при касании с теплом, растворялась, и одна снежинка упала ему на ладонь, впитываясь в ткань рваной тактической перчатки. Всё перевернулось под сердцем, провалилось, ухая в пустоту. Снежинки таяли на камнях, на броне, на лицах внизу, и Гаррус чувствовал, как что-то огромное, давно запрятанное от самого себя, вырывается наружу. Надежда? Верно. Не та, что строится на расчётах и вероятностях, а та, что живёт вопреки всему: слепая, глупая вера в то, что у них получится, что он — как и всегда — неправ в своём упёртом цинизме, что у Шепард получится вопреки всему, как получилось с Легионом, как получилось с СУЗИ, как получилось с Рахни и всякий другой раз, когда она меняла полотно реальности беспочвенной убеждённостью. Он прятал надежду так глубоко, что сам не знал, как она велика. Смешок облегчения почти подобрался к горлу, когда горячий, ударный ветер коснулся лица, и звук с запозданием ударил по перепонкам — башня падала. Осела, подкосилась, и стены принялись рассыпаться, поднимая в небо пыль и дым. Шепард! Земля уже царапала пальцы, камни уже впечатывались в тело и секли броню — Гаррус скользил вниз, игнорируя шум в ушах. Внизу кричали, радовались, кроганы ревели что-то победное, но кроме собственного, слишком частого дыхания, он не слышал ничего. Напрочь позабыв, что может увидеть её жизненные показатели в омни-инструменте, провалившись в животный ужас, который отключил всё, кроме ног, Гаррус рванул к башне. Вега перехватил его на полном ходу — врезался плечом в плечо, сбивая с траектории, вцепился в предплечье, и они вместе проскользили по земле, взрывая песок и мелкий щебень. Гаррус дёрнулся, вырвался, крутанув рукой, но Джеймс ухватился вновь. — Да стой ты! — выдохнул морпех, разворачивая силой. — Смотри! Увидел. Шепард выходила из пыльной завесы. Плечи ссутулены, руки безвольно повисли вдоль тела, ноги переставлялись тяжело, с усилием — будто не идёт, а волочит себя вперёд. Она шла, не глядя по сторонам, и Гаррус вместо облегчения напрягся. Одна. Подойти. Помочь! Нет. Стоп. Вспомнил, как отправила прочь. Живо вспомнил, что был не нужен и, может, не нужен и сейчас? Замер, ждал и надеялся, что она скажет хоть что-то, когда приблизится. Слово. Взгляд. Хотя бы кивок. Шепард прошла мимо, даже не взглянув. Шаг, два, Рекс приблизился, широко раскинув руки, и Шепард позволила себя обнять. Гаррус видел, как черты её лица на мгновение исказились судорогой, которую она не позволила бы увидеть никому, если бы могла контролировать. А потом появилась быстрая, такая правильная, мягкая улыбка, что он не мог разобрать, настоящая она или притворная. — Мордин всё? — спросил Рекс. — Всё. Рекс кивнул, глянул в сторону остатков башни, где оседали клубы пыли. — Я не буду говорить, что мне жаль, — сказал он глухо. — Саларианец, который создал генофаг, заплатил, чтобы всё исправить. Справедливо. Но он был твоим другом. — Рекс посмотрел на неё с той же усталой, взрослой нежностью, с какой иногда смотрел на Еву. — И мне жаль, что тебе пришлось его потерять. Шепард не ответила. Только кивнула. Рекс легко, будто она ничего не весила, подхватил её на руки, развернулся к своим и рявкнул так, что песок под ногами дрогнул: — С этого дня! Мы будем называть всех девчонок его именем! — голос подхватило пространство, разнесло по аркам и ступеням, громыхнуло над народом, ушло вверх, к дымящимся руинам. — А имя Шепард для каждого крогана будет значить одно — ГЕРОЙ! Кроганы взревели. Шепард, зажатая в медвежьих объятиях Рекса, победно вскинула дробовик и улыбнулась ослепительной улыбкой; новая волна воплей разнеслась по окраине. Весь оставшийся день Гаррус старался держаться ближе, по правое плечо. Там, где его место в любом бою и при любом раскладе. Она периодически, без очевидной надобности, оборачивалась, просто чтобы проверить, на месте ли её турианец. И он каждый раз был там, каждым движением доказывал аксиому, которая была естественной с того самого момента, как она вошла в его жизнь, ломая все тактические выкладки: Шепард, я прямо за тобой. # На Нормандии, едва они сделали шаг из Кадьяка, в динамике раздался голос Джокера: — Виктус уходит через стыковочный шлюз. Зовёт тебя, Гаррус. Он переглянулся с Шепард, та кивнула — и Гаррус направился наверх. У вторых дверей, что соединяли Нормандию со стыковочным рукавом турианского фрегата, стоял Виктус. Болезненный тон ярких ламп резал резкие тени на его лице, и Гаррус заметил: Примарх словно стал старше. Плечи его, обычно расправленные, всегда подтянутые невидимой струной, опущены. Услышав шаги, он оглянулся. — Вакариан. — Примарх. — Я ухожу на Цитадель. Потом, скорее всего, отправлюсь к флоту. Дальше ты будешь координировать действия военной кампании отсюда, сам. — Понял. — Я хотел сказать тебе, Вакариан, — Виктус посмотрел на него в упор. — Береги её. Гаррус ответил сразу, даже не думая. — Это единственное моё дело — её беречь. Примарх помолчал немного и добавил: — Тогда береги её ещё сильнее. — Я… — начал Гаррус, но Виктус перебил его жестом. — Не нужно. Ты всё сделаешь. Я знаю. Он протянул руку, и Гаррус принял рукопожатие. — Ступай, Вакариан. Ещё встретимся. Гаррус кивнул, развернулся и пошёл к дверям, чувствуя спиной взгляд, который провожал его ровно до мгновения, пока створки не начали сдвигаться, и всё-таки обернулся на пороге, сам не зная зачем, и увидел, как его фигура исчезает, растворяется в полумраке фрегата, который вот-вот отстыкуется и уйдёт к Цитадели, к флоту и войне, которую теперь они будут вести порознь. «Береги её ещё сильнее», — стучало в висках. # — Когда Виктус будет в безопасности — доложишь. — Шепард обходила стол, Трейнор едва успевала записывать. — И найди ученика Мордина. Данные в копии отчёта Андерсону. Где он, что с ним. Свяжись с Линрон, пусть договорится с Рексом. Выделят группу на Тучанку — следить за реакцией на вакцину. Лучше саларианцев в этом никто не разбирается. Она остановилась возле панели управления. Гаррус замер рядом с монитором палубного узла двигателя и принялся проверять показатели, сверять данные, делать вид, что его присутствие здесь продиктовано служебной необходимостью, а не голой правдой: хотел, чтобы Шепард была в зоне досягаемости. — Это всё? — с надеждой спросила Трейнор. — Нет, — Шепард надавила на переносицу, жмурясь. Опять голова? — Свяжись с Рексом, пусть передаст координаты своих разведчиков в секторах, где мы фиксировали Жнеца. Мы задержимся… Нужно убедиться… Да. Пусть Сузи… Сузи! — подняла голову. — Собери всю информацию, передадим данные Совету. И подготовь дроны для сканирования зоны, куда ушла праматерь. Нужно знать, осталось ли что-то от корпуса, есть ли активность. Машина должна быть мертва окончательно. — Поняла, Шепард, — ответила СУЗИ. — Сузи, он точно мёртв? — Я не наблюдаю движения вокруг климатической башни. В зоне, где праматерь утянула Жнеца под землю, сейсмическая активность затухает. Сканирование тепловых следов не фиксирует сигнатур, характерных для работы класса «Уничтожителя». Но для окончательного заключения требуется более детальное обследование. — Хорошо, — Шепард кивнула. — Трейнор. Подготовь информацию по возможным передвижениям Цербера в этой области всем кораблям, которые будут перевозить кроганов после первой партии. Пусть будут готовы. — Так точно. Что-то ещё, мэм? — Да, не зови меня мэм. — Так точно, мэ…м. Шепард хмыкнула. — Я… свяжусь с тобой, если что-то вспомню. — Хорошо, — сказала Трейнор и глянула на пиликнувший омни-инструмент. — Адмирал Хакет на связи. — Свободна. Трейнор вышла. Шепард на секунду спряталась в ладонях — три выдоха, четыре вдоха, — и двинулась к центру связи. Гаррус остался у карты, провожая её взглядом. Тело, перешагнувшее через усталость ещё прошлым утром, теперь держалось на остатках адреналина, до дна испив все резервные запасы. В таком состоянии можно продержаться сутками, но платить потом приходится за каждую минуту. Сейчас она будет делать всё, чтобы не сесть, не закрыть глаза, не дать организму взять своё. Потому что знала — рухнет. Тридцать шесть минут в переговорной. Выйдя, Шепард сразу нырнула в консоли. Данные обновлялись автоматически — голографические ленты текли сверху вниз, подсвечиваясь зелёным там, где всё шло по плану, и тревожным оранжевым там, где план начинал трещать по швам. Подрагивающими пальцами она касалась сенсорной панели, открывала новые окна, усердно вбивала что-то, и ноги сами подвели его ближе. На консоли горела страница портала флота Объединения — раздел, что стихийно стал стеной памяти, растущей с каждой высадкой. Шепард вписывала в него имя Мордина Солуса, пока Гаррус замер за спиной, глядя на строки. Рука потянулась к плечу сама собой и наткнулась на глухое сопротивление каменных мышц. Всё тело — один сплошной зажим. Шепард выдохнула тяжело, с надрывом, и опустила голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. — Тебе надо поспать, Шепард. Слова вышли почти сухими, родились сами собой, потому что видеть её в таком состоянии оказалось выше его сил. Как она ещё стоит? Смерть друга, сомнительная победа над генофагом, бесконечные высадки, где каждая могла стать последней, — он не знал, как она умудряется не рассыпаться. И напрочь отказывался замечать, что тот же самый вопрос с тем же самым правом мог бы задать самому себе. Но сейчас, в эту секунду, ничто за пределами её сбитого дыхания — не волновало. Шепард хотела было ответить колкостью — Гаррус зафиксировал это в резком подъёме головы. Сейчас она вздёрнет подбородок и скажет: «отосплюсь как умру», или «война сама себя не закончит», — и обогнал, воспользовавшись козырем — рациональностью, которая порой бесила её до зубовного скрежета: — Ты не спишь третьи сутки, а последние тридцать два часа вообще превратились в марафон. Хватит, Шепард. Указания раздала, все знают, что делать. Ты нас отлично натренировала. — Гаррус… — К тому же, я знаю, где ты спишь. Разбужу, если что. Шепард оглянулась. Глаза провалены, под ними — синяки. Губы сухие, на скуле расцветал кровоподтёк. Волосы — колтун, который она даже не пыталась пригладить. Обычно её это не волновало, а сейчас тем более. — Тебя проводить? — спросил Гаррус, повторив небрежную, шутливую интонацию, которую использовал давным-давно, когда они только учились быть. Это вызвало на лице Шепард измученную улыбку, но ответа не последовало. Она смотрела на него до боли утомлёнными глазами, и не могла двинуться, словно приросла к полу. Плечо под его рукой — каменное, морщинка между бровями стала такой привычной, что Гаррус и не помнил, когда последний раз видел её лица без неё. — Идём, — сказал Гаррус, взял её под руку и повёл к лифту. # Выбравшись из брони, Шепард замерла посреди каюты, уставившись в одну точку. Теперь она осталась в грязном, пропахшем гарью и потом комбинезоне, с запёкшейся кровью на шее. Откуда кровь в этом месте? Фигура словно потеряла каркас, и вся она выглядела уменьшенной копией той Шепард, что ещё час назад одаривала всех приказами. Волосы, сбившиеся в сплошную грязную субстанцию, выбрались из пучка неряшливой кучей и опустились на лопатки. Гаррус шагнул ближе, осторожно отодвинул пряди и увидел причину крови: запёкшаяся корочка на затылке, присыпанная песком. Упала? Прилетело? Когда? Надо будет проверить шлем. — Надо к Чаквас, — сказал он, уже зная ответ. — Мне надо помыться, — ответила Шепард. — Не хочу к Чаквас. — Давай, я подожду. Он уже сделал шаг к дивану, когда она спросила: — Пойдёшь со мной? Гаррус развернулся. — Конечно. В ванной он оказался позже на пару минут, — пока стягивал броню в каюте, разматывал тактические крепления, стаскивал через голову надоевший нагрудник, который упорно не хотел отстёгиваться подмышкой. Когда зашёл, вода ещё не шумела. Среди серебристых панелей, флакончиков с гелями и шампунями, аккуратно примагниченных к полкам, — Шепард стояла и не двигалась, глядя в стык между кафельными плитками, в блестящую поверхность смесителя, в пустоту. Синтетическая свежесть ароматических нейтрализаторов, которые корабельные системы разбрызгивали по расписанию, смешалась с гарью, запёкшейся кровью, пылью Тучанки. Гаррус замер на пороге, чувствуя, с какой яростью этот контраст режет ноздри. — Шепард, — позвал он тихо. Шепард только чуть повела головой и глухо проговорила: — Молния сломалась. Стоило к ней шагнуть, как Шепард подняла руки и ждала, пока он справится с замками. Под тканью открылась бледная кожа, покрытая синяками, царапинами, старыми шрамами и свежими следами Тучанки. Так и стояла — полная отрешённость. Гаррус включил воду, подождал, пока пойдёт тёплая, и осторожно завёл её под струи. Шепард дёрнулась, когда капли коснулись лица, закрыла глаза и стояла, позволяя потокам смывать следы чужого мира. Под движением мочалки с капелькой геля, гуляющей по лопаткам, пояснице, рукам; под нежными прикосновениями, не давя на раны, промывая ссадины, мышцы принялись постепенно расслабляться. Гаррус мыл её тело, провожая взглядом грязную воду, и только когда провёл по внутренней стороне бедра, поймал себя на том, что задержался дольше, чем требовалось, заметил, как мысли уплывают, с усилием заставил руку двинуться дальше, к колену, к голени, отрезая все лишние сигналы организма. Каждый раз, когда он касался особо чувствительных мест, редкие вздохи прерывали тишину, вздохи стали единственным признаком, что она вообще здесь, что её сознание не улетело куда-то, откуда он не сможет её вернуть. Когда он принялся мыть голову, вода на затылке окрасилась. Кровь, смешиваясь с водой, потекла по волосам, заляпывая спину, и Гаррус выругался про себя. Рана открылась — ничего серьёзного, но крови оказалось много. С кожей на голове всегда так. — Надо обработать, — сказал он. — Угу. — Точно не хочешь к Чаквас? — Нет. — Течёт. Давай… — Там в ящике… — едва кивнула она головой в сторону зеркала. Пальцы перепачкались в крови, её спина тоже — сплошь розовые разводы. В ящике нашлись ватные диски, точечный пластырь и антисептик. Архаика, но панацелин Шепард почему-то не держала в ванной — может, всё истратила, а может, просто любила эту возню с ваткой. — Постой так. Минуту. Шепард замерла, не жалуясь. Он придерживал вату, чувствуя, как кровь пропитывает её, но поток быстро иссяк. С такой раной он сталкивался не раз: рваная, неглубокая, скорее всего скользящая, при ударе или падении. Может и правда что-то в шлеме. Надо будет проверить. Никаких серьёзных повреждений, шов не нужен. К Чаквас идти смысла нет — обработать, заклеить, и заживёт за пару дней. На Шепард, может, заживёт и вовсе после сна. — Всё, — сказал он, отжимая пропитанный диск. Обработал антисептиком — Шепард дёрнулась, но смолчала. Наклеил точечный пластырь. — Не смертельно. — Я и не думала, что смертельно, — отозвалась она чуть живее. — И хорошо. Не придётся нести тебя к Чаквас. — Благодарю за службу. Он усмехнулся. — Повернись. Шепард послушно развернулась, и теперь он видел её лицо. Мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам, ресницы слиплись, губы чуть приоткрыты. Она уставилась на него, но не видела — взгляд был направлен внутрь, туда, где, может, снова падала башня. Ладно. Одна живая фраза это уже прогресс. Гаррус продолжил: провёл мочалкой по груди, животу, бёдрам, убирая последние следы боя; за движениями неторопливыми, почти автоматическими, он и сам не заметил, как начал дышать ровно и глубоко, в такт с ней. — Гаррус, — прошептала она. — Да? — он поднял взгляд, встретил её глаза и замер. Будто она только что проснулась. Натурально была не здесь — и вдруг вернулась. — Я здесь, — произнёс он, понимая, как неуклюже это звучит, но неизменно чувствуя, что именно это нужно было озвучить. — Я… — она запнулась, губы дрогнули. — Ничего. Просто… не уходи. — Я никуда не уйду. Наскоро умывшись сам, он обнял её, прижал к себе. Вода лилась на них обоих, смывая остатки дня, и он стоял, держа её, пока дыхание не стало ещё более глубоким, ещё более спокойным. — Пойдём, — шепнул он, когда вода заметно похолодела. — Вытирайся. Я схожу к себе за… — Нет, — она мотнула головой. — Оставайся. Вода выключилась, Гаррус укутал её в большое полотенце и растёр волосы, плечи, спину, и чем дольше, тем тяжелее становилось дышать. Она пахла гелем, чистотой, собой — совершенно особенным запахом, который ударил в голову сильнее любого стимулятора. Гаррус на секунду прижался носом к её макушке и тут же отстранился, заставляя руки двигаться ровно, и повёл в каюту. — Тут твои вещи есть, — произнесла Шепард, замерев у изножья кровати. Гаррус и забыл, что оставил в её шкафу комплект одежды. Ещё тогда, после Аратота, когда они ночевали вместе, а кошмары и чай с лимоном, имбирём и мёдом стали постоянными союзниками. Подумать только — будто и не было никакого разрыва. Уснули тогда, проснулись в теперь. Всё. Стопка чистого белья и штаны. Верха нет. Ну и ладно. Гаррус оделся. Она прошла к шкафу, а Гаррус, сделав несколько бесцельных шагов по каюте, уставился на хомячка-Багета, выглядывающего из своей конуры, и улыбнулся. Несколько часов назад они бегали под длинным туловищем праматери молотильщиков, снующей из стороны в сторону в поисках способа посильнее долбануть по инопланетному врагу, а сознание уже обволокло воспоминание спасительной пеленой, за которой чувства и ощущения притупились достаточно, чтобы не понимать — точно ли это было в реальности? Впрочем, это причина, по которой обычно Шепард сразу и без передышки садилась за отчёты. Но не в этот раз. — Гаррус… — позвала Шепард из-под одеяла, и он, выключив большой свет, двинулся к ней, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в паху тяжёлой, вязкой пульсацией. Всё, что он пытался заглушить в душе, вернулось — удесятерённое, требующее. Свет от аквариума, такой же мягкий и приятный глазу, как на Церберовской версии Нормандии, от потемневших стен отталкивался лениво, неохотно, отчего Шепард из-под светлой ткани пододеяльника виднелось всего-ничего. Он сел поверх одеяла на край кровати. Шепард тут же протянула руку. Взгляды пересеклись. Никакая усталость не могла убрать яркого желания; горячая, навязчивая волна упорно зрела внизу живота, дурманя сознание. Стоит только протянуть руку. Стоит только чуть наклониться — и она бы не отказалась. Это естественно. После каждой заварушки хочется яростно и безумно жить, забивая телами пустоту. Рефлекс. Нормально. Взгляд упёрся в её лицо. Синяки, впалые щёки, сухие губы в трещинах. Она на грани — он знал эту грань. А желание никуда не ушло. Не сейчас, — сказал он себе. Она на грани. Да. Можно было бы перешагнуть эту грань вместе, упасть в горячее, забыться. А завтра она снова выгонит в самый тонкий момент. Завтра снова посмотрит как на мешающую деталь. Он убрал руку, выдохнул и сказал: — Не выгоняй меня больше. Как сегодня. — Ты о том… — Да. — Гаррус, моя задача… — Мне неважно, — перебил он слишком резко, выдохнул, добавил уже тише: — Извини. — И после короткой паузы: — Я уже оставил тебя однажды. Ничем хорошим это не закончилось. Так что не делай так больше. Не решай за меня. Она перевела взгляд на иллюминатор и надолго замолчала. Когда заговорила вновь — попыталась усмехнуться, но вышло паршиво: — Это приказ? — Просьба. — Он помолчал. — Если не сработает — приказ. Если не сработает и он — буду просто не слушаться. Заранее извини. Шепард усмехнулась. — Хорошо. — Обещаешь? — Обещаю. Но тогда и ты мне кое-что пообещай. — Что? — Не умирай. — Такое… сложно обещать. — Я не про вечность, — она села, подтянула колени к груди, обхватила руками. — Я про то, что если у тебя будет выбор — ты выберешь жить. Для меня. Гаррус не сводил с неё взгляда и понял, что не испытывает насчёт смерти Мордина или лечения генофага ничего. Абсолютная пустота. Полная противоположность «чему-то». Ничего. Только остаточная мобилизация тела: оно всё ещё готово убивать, готово защищать. И ещё — жажда сбросить напряжение. И поверх всего этого — тревога за неё. Чем дольше текли минуты, тем сильнее Гаррус заставлял себя отвлечься от собственной жажды. У неё погиб друг. Мордин был другом и ему — но он завис в боевом режиме и не позволял себе чувствовать. А она… Она чувствовала. И надо было помочь. Как? Правдой? Правдой он умеет. Какая правда сейчас могла хоть что-то для неё значить? — Шепард, — произнёс Гаррус, пододвигаясь к ней. Положил руку сначала на плечо, но та на нём чувствовала себя не к месту, и опустил на талию. — Послушай. Я люблю тебя. Она резко вынырнула из небытия, посмотрела на него. На секунду потрясение обнажилось — и тут же спряталось за усмешкой. — Фу, какое слово ты выбрал… — попыталась иронизировать Шепард. — Неясное. В памяти всплыли детали их переписки, в которой он не признавал это слово из-за неопределённости значения. Ха, если бы ты только знала, Шепард… если бы ты только знала… Как часто я использовал его в мыслях. — Удачное. Хорошо передаёт всё, что я испытываю. Преданность, обожание, и кучу всего непонятного в придачу. Шепард улыбнулась. Почти не натянуто. — Знаю, и не сомневаюсь — ты любишь меня, — продолжил он. — И, понимаешь… я турианец абсолютно неправильный. — Знаю. Ты о чём-то конкретном? — В норме у турианцев отдавать родине всё, в том числе и жизнь. Но, понимаешь, Шепард… загвоздка в том, что в моей неправильной системе координат, моя жизнь — это ты. В противном случае долг как минимум не позволил бы мне покинуть Менае. — Ты отправился за Примархом… — Ага. И сейчас за ним полетел, да? На Цитадель. Моё присутствие тебе мерещится. — Гаррус… — с её лица исчезли все улыбки и хитрости. — Я несу за тебя ответственность. За себя, и за тебя. За нас с тобой. И если… я готов был быть Архангелом, или… подставляться под перекрёстный огонь во время службы в СБЦ, геройствовать и безумствовать, то это только потому, что у меня не было тебя. Понимаешь? Шепард издала нечленораздельный звук, несколько раз кивнула. — Так что — да. Выберу, — сказал он. — Выберу. Она кивнула один раз, стиснув челюсть. Уставилась в одну точку, и Гаррусу показалось, если неудачно дёрнется Нормандия, если задует вентиляция и коснётся её кожи, Шепард рассыплется на части. — Выберу, Шепард, — повторил он. Она снова кивнула. Между бровями пролегла морщинка, губы горько изогнулись. Шепард потянулась к нему, подобралась, раскрыла руки для объятий и прижалась всем телом. Он сомкнул руки на её спине, подтянул, усадил бедро и принялся поглаживать. — Спасибо, Гаррус, — шепнула она в шею. — За здравый смысл? — Мне просто… — начала Шепард и замолкла. Повисла тишина, прерываемая только короткими, рваными вздохами, которые постепенно сменились глубокими и ровными. Гаррус поймал себя на мысли, что ему хотелось бы, чтобы она разрыдалась, позволила себе выть и плакать, выпуская горечь. Но она только выдохнула: — Давно у меня никто не умирал, Гаррус. Давно. И я… Он услышал скрежет зубов. Услышал, с какой силой Шепард сжала челюсть. — Всё хорошо, Шепард, — забравшись руками под футболку, Гаррус прижал к себе крепко, ласково, покачивая из стороны в сторону, как давно, после взрыва ретранслятора, когда они просидели на полу несколько часов. — Сегодня многое случилось. Надо… Не знаю. Я рядом. Гладил и гладил, и всё же решил добавить: — Что бы ни произошло — я с тобой. — Я виновата в его смерти, — упираясь губами в шею, прошептала Шепард, и Гаррус едва разобрал слова. — Что? — Я… хм. Кажется, я повлияла на его совесть своими разговорами. — Он сделал то, что позволило умереть со спокойным сердцем. Лучше смерти и не придумаешь. Шепард долго молчала, разглядывая рыбок. Гаррус упёрся в шею носом, вдыхал запах кожи и невольно прокручивал в памяти все разы, что едва не потерял её за эту вылазку. Один раз с МЕХом Цербера, второй раз у бомбы, третий раз рядом с молотильщиком… ах, точно. Взрыв истребителя. В голову лезло: он держит её на руках, покачивает, как сейчас. Но без дыхания. Без пульса. Мертва. От шальной пули. От осколка. Какая разница. Идиотский мозг. Прекрати. — Гаррус, — резко, но тут же осёкшись, позвала Шепард. Она замерла, и мир перестал качаться. Гаррус отстранился — их лица оказались друг напротив друга. Глаза сухие. Сухие. Так не бывает, когда внутри всё кипит. — Поцелуй меня. Неправильно, что она не плачет. Достаточно неправильно, чтобы желание, несмотря на её просьбу, осталось где-то вне досягаемости. Он смотрел на неё и думал: вот бы ты поплакала. Как тогда, после Аратота, как тогда, на Омеге, как тогда, давно… И тебе стало бы легче. Смотрел на свои руки: вот бы я… вот бы я… что-то. Хоть что-нибудь. Посмотрел в глаза и сказал: — Хорошо. Он наклонился, коснулся её губ и получил жадный ответ: Шепард вцепилась так, будто хотела не целовать, а выпить его. Ни нежности, ни осторожности, за что сразу и поплатилась, поцарапавшись об острые зубы — вкус её крови появился во рту, взвился между языками, не мешая. Поцелуй-удар, поцелуй-захват, и Гаррус подхватил этот ритм, ведь и сам не хотел ничего другого. Только чувствовать. Только не отпускать. Только не провалиться в пустоту, или провалиться, но с ней. — Возьми меня, — сказала она. — Возьму. Штаны полетели на пол, футболка слетела следом — она не ждала, он не медлил. — Не оставляй меня сегодня. — Ни за что. Она отдёрнула одеяло, и Гаррус накрыл её собой, выжигая остатки мира из головы. — Гаррус, будь лицом ко мне. Хочу видеть тебя. — Конечно. И тут он заметил, как она на него смотрит. Без привычной, чуть насмешливой теплоты; тяжёлым, цепким, почти молящим взглядом — и проверяющим. Что? Словно сомневалась в чём-то, а в чём — не понять. В нём? В них?! В решении..? Гаррус даже примерно не понимал, что происходит в её голове, но понял другое. Сейчас нужно сказать снова. Чтобы не было и тени сомнения. — Гаррус, — прошептала Шепард. — Ты правда… — Правда, Шепард. Правда. Люблю. Люблю. Люблю. # Стоило обнять подушку, как Шепард моментально рухнула в сон. Гаррус не смог уснуть. Лежал рядом, приподнявшись на локте, смотрел, как тени от аквариума скользили по ней, подчёркивали морщинку между бровями. Дышал в такт, прокручивал в памяти обрывки её слов, взглядов на Тучанке, особенно когда выгоняла их с Вегой. Жёсткий, до одури непривычный голос. Почему? Вопрос повис в темноте, не находя ответа, и Гаррус упорно ворочал его, пытаясь подступиться с разных сторон. Почему в самый критический момент, когда любое промедление могло стоить жизни, а каждый ствол был на счету, на подходе к башне — она отшвырнула его? В упорном поиске оправдания Гаррус перебирал варианты: тактическая целесообразность, ушедшая от его взгляда? риск потерь, сложности с прикрытием на той позиции? — никакой вариант не выдерживал критики. Она рисковала, шла одна, пока снаружи — праматерь, вокруг — Цербер, который мог подтянуть резервы в любую секунду. Внезапная фраза пришла и ударила по голове: «Я виновата в его смерти». Не «я не смогла его спасти». Не «я не успела». Не «он выбрал остаться». Я виновата. Фигура речи? Следствие причины? Бормотание в шею. Что было в том бормотании? Что она сказала после? «Что?» «Я… хм. Повлияла…» «Пляж, песочек, коктейль», — всплыл её голос из челнока. Как же легко ты врёшь, девочка. Как же легко. И все верят. И я порой не исключение. Мысль оборвалась, не успев оформиться. Гаррус даже испугался того, куда она вела. Потому что если так — если он прав — то… Не надо. Не сейчас. Другая картина уже лезла сама — холодная, непрошеная: как она улыбалась Рексу своей ослепительной улыбкой, когда он подхватил её на руки. И как до этого, на секунду — всего на секунду — лицо исказилось. Спазм. Судорога. Что-то, что она не позволила бы увидеть никому, если бы не плечо, в которое упёрлась в следующий миг. Чувство, что ответ лежит на поверхности, нужно просто повернуть голову, посмотреть под другим углом, — чувство не отпускало, сжимало грудную клетку, заставляло дышать чаще, чем требовалось телу, которое давно должно было уснуть. Береги её. Береги её ещё сильнее. Как беречь ту, которая вечно… Не может быть. А если может? Если она действительно… Сесть. Встать. Двигаться. Сейчас — не думать. Потому что если думать без доказательств — можно напридумывать всё что угодно и сойти с ума здесь, под светом ласкового аквариума. Осторожно, чтобы не разбудить, Гаррус выбрался из кровати, натянул штаны, в темноте на прикроватной тумбе нащупал часы, включил — тусклый свет выхватил из мрака её лицо. Шепард не шевелилась. Спала самым мёртвым, провальным сном, который не пропускает ничего, — ни гула двигателей, ни собственного дыхания, ни его шагов. Он смотрел на неё до неприличного долго, сверяясь с дыханием, с движением глаз под веками, с тем, как пальцы, расслабившись, лежали на простыне. Нет. Всё хорошо. Кошмаров будто бы не предвидится. Тело уже рвануло к двери, пока разум цеплялся за близкую ясность, надо проверить, надо убедиться, надо… и только у самого порога, когда рука легла на панель, до него дошло — телу слишком холодно. Спина — голая, грудь — голая. Он стоял перед выходом в одних лишь наспех натянутых портках, вернуться, найти что-то, надеть? Плевать. Гаррус нажал на панель. Дверь открылась. Коридор второй палубы мелькнул тусклым светом и удивлённым взглядом Трейнор — секретарь быстро отвела глаза и тут же посмотрела снова. Не смогла удержаться. Никто бы не смог. Девушек на ночном дежурстве сменили парни — хоть что-то. Командный центр, пустой и тихий, плавно перетекал светом приглушённых консолей. Гаррус прошёл к карте передвижения сил, на которую смотрел сотни раз, внося коррективы, высчитывая маршруты, предугадывая действия противника на шаг, два, три вперёд. Вызвал последние данные — и замер. На голографической проекции к Палавену двигались корабли. Турианские — плотными боевыми порядками, прикрывая фланги. Два человеческих авианосца в рядах растянутой цепочки прикрытия, готовые в любой момент развернуться. Всё на своих местах, всё по рассчитанным им, Гаррусом, маршрутам, которые он утвердил лично, зная, что от этого зависит не только успех операции, а жизни сотен тысяч, может быть, даже миллионов. И кое-что ещё. Корабли саларианцев шли по маршруту эвакуации вместе с остальными. Он закрыл глаза, втянув воздух носом. Открыл. Вот оно что… Вглядывался в траектории и пальцы, замерзшие на панели управления, начали подрагивать мелкой дрожью. Вот оно что… — Сузи, — хрипло протянул Гаррус, и прочистил горло. — Виктус участвовал в этом решении? — Я не могу разглашать информацию о решениях высшего командования, Гаррус. Но могу подтвердить, что все военные решения в части Объединённого флота приняты коллегиально. — Спасибо, Сузи. Как всегда умудрилась сказать больше, чем должна была. Он не стал задавать новых вопросов. И так всё ясно. Саларианцы согласились на объединение. Значит… — Вам стоит вернуться к коммандеру, — вырвала из оцепенения СУЗИ. Гаррус торопился к каюте, не помня, как добрался до лифта, как миновал коридор. В груди колотилось тяжёлое, не-формулирующееся. Влетел внутрь и тут же рванул к кровати. Пальцы судорожно сжимали простыню, лицо искажала гримаса, Шепард металась по кровати и что-то неразборчиво, с придыханием, бормотала, будто кого-то звала или от кого-то защищалась. Рухнув на кровать, Гаррус обхватил её, прижал к себе, вжимая в грудь так сильно, будто мог собой заслонить от всех воспоминаний и выборов. Она вздрогнула, дёрнулась, пытаясь вырваться, и тогда он зашептал: — Шепард. Шепард… Ты слышишь меня? Ты в безопасности. Я рядом. А ты — в безопасности. Мы у тебя в каюте, и тут вкусно пахнет лавандовым кремом и твоим ягодным шампунем. Куча корабликов. Ты давно собирала кораблики? Я и забыл запах клея с краской. Шепард… моя хорошая… нам надо срочно собрать Монах в миниатюре. Ты — в безопасности, всё хорошо. Моя хорошая... Дрожь уходила не сразу, волнами; судороги в пальцах сменились слабым сжатием — она вцепилась в его кисть, не просыпаясь, так и держала. Нежности, обещания, бессвязный ласковый лепет заполонили собой пространство вокруг Шепард, слова, которые, он надеялся, пробивались сквозь её кошмар. Гладил по спине, по волосам, пока не выровнялось её дыхание, пока напряжение не ушло из мышц и она не обмякла в его руках, погружаясь в мирный сон. Гладил и смотрел на неё. На лицо, ещё хранящее следы недавней муки. На припухшие веки. На губы, сжатые даже во сне. Вот как, — понял он. Выгнала их обоих не из загадочных, глубинных побуждений, которые не разобрать простой логикой, а ради одного — чтобы не стали соучастниками. Приняла решение, и выбрала нести его в одиночку. Что бы она ни сделала там — это будет её преследовать. Остановила Мордина? Предала Рекса? Сделала то, что считала нужным, но что для неё самой — чудовищно. И если бы не страх, что это сломает её, он бы испытывал сейчас почти спокойствие: она оказалась сильнее, чем он… опасался. Достаточно сильной, чтобы остановить будущую войну. Зря подчинился. Не должен был оставлять её одну. Путаясь в её волосах, чувствуя их гипнотическое скольжение, Гаррус понял — ведь он мог бы разделить с ней это бремя без вопросов. Мог бы даже полностью взять его на себя, если бы она позволила. Совершить всё самому, избавив от необходимости пачкать руки. Холодок пробежал по спине, и он заставил себя подумать об этом со всем усердием, по-настоящему, и вывод остался тот же. Да. Мог бы. Его совесть, что так часто мешала спать по ночам, молчала уже так давно, что он перестал замечать её отсутствие. Почему? Когда это произошло? То, что могло бы сломать Шепард, ему бы не навредило. Он бы смог. Смог бы сделать то, на что она ни в коем случае не должна была идти сама. Гаррус смог бы нести это в себе, не рассыпаясь по кускам. Хоть Рекса, хоть Мордина. Кого угодно, если придётся. Он испугался этой мысли. Испугался себя и того, что происходящее делает с ними обоими. Где проходит грань, за которой он перестанет быть собой и станет кем-то, кто способен на что угодно, лишь бы её сберечь? Перестанет быть собой — громкий вывод... Может, он всегда был способен на что-то подобное, лишь бы цель была достойна? Чистота её рук — достойнейшая из целей. Гаррус решил: завтра он поговорит с ней сразу, при пробуждении, пока не стало слишком поздно и рана свежа. Не будет давить и требовать, вытаскивать силой, скажет просто: я здесь, я с тобой, что бы не произошло на Тучанке — мы будем нести это вместе. Пусть не сомневается и ни в коем случае никогда больше не смотрит на него с той растерянностью, с которой смотрела перед тем, как он в неё вошёл. Пусть выговорится, пока мысли не превратились в демонов. А если она не захочет говорить — он подождёт. Да, что-что, а ждать он умеет. Но он больше не позволит ей решать за себя, нет и нет. Это пункт, который им железно необходимо обсудить. Даже из самых благородных целей — одна Шепард геройствовать больше не должна. Прижав её крепче, чувствуя, как его сердце успокаивает ход, Гаррус уткнулся носом в её волосы, вдыхая любимый запах… запах, что он запомнил в первый день, когда она разрешила ему быть ближе, чем напарник; тот самый запах, который теперь был его домом больше, чем любая планета. И закрыл глаза. Завтра. Он всё скажет ей завтра. А сейчас — просто будет рядом.