VI.I Пустые пространства

Вода лениво сменяла тёмно-зелёный оттенок на прозрачный. Он тёр лицо, шею, пальцы, когти, кожу между пальцев — руки очищались, пока запах въедался в рецепторы. Запах всегда остаётся. Просто работай, Гаррус, — раздался в голове голос отца. Как бы я без тебя не додумался? Куда теперь? К Нормандии? К Бейли и Веге? В оружейную? В коридоре в него впечатался чужой локоть, тонкий голос буркнул извинения и исчез. Гаррус на автомате двинулся к лифту, обтекая санитаров, вышел на четвёртом — и очнулся уже среди беженцев, бредущим без цели. Он не лелеял надежд найти кого-нибудь знакомого. Даже самому себе не смог бы объяснить, чего ради пришёл именно сюда. Ноги вели его, глубоко задумавшегося, мимо стены памяти в три человеческих роста, сплошь заклеенной фотографиями, — в первые дни принадлежавшей только людям, теперь принявшей в свой траурный круг и турианцев, и батарианцев, и даже пару элкоров, каждого со своей иконой утраты. Фотографии — и редкие, печатные, и бесчисленные голографические — лезли друг на друга уже в четыре слоя. Электронные снимки мерцали на общих модулях, сменяя лица каждые несколько секунд. Гаррус засмотрелся. Вот темноволосая девушка с почти чёрными глазами смотрела с лёгким укором с бумажного снимка, приклеенного поверх голограммы турианца. С другой фотографии глядел мужчина: широкое лицо в паутине морщин. Дальше — замершие улыбки, светлые лица, детские глаза. Свечи у пола, голоэкраны с именами внахлёст. Горько рыдающие люди, их содрогающиеся плечи. Он отвернулся. Волонтёры распределяли беженцев — по колониям, планетам, станциям. Одних увозили, прибывали новые, за ними ещё, и ещё, и ещё. Поток слёз зациклился; не иссякнет, пока идёт война. Бесконечная река горя, пополняющаяся с каждым днём. Если бы Гаррус верил в энергетический фон и прочую мистику, он бы сказал: зона временного размещения Цитадели проклята навсегда. Но он верил в осязаемое. Горе этих людей вполне осязаемо. — Пожалуйста, мне может кто-то помочь? Пожалуйста, — тихим, срывающимся голосом проговорила высокая и тонкая, как тростинка, девушка возле стойки регистратуры. Волонтёр-турианец поднял глаза. В её руках плачем захлёбывался младенец и замолкал, стоило качнуть на руках. Лоб девушки разбит, в светлых волосах корка засохшей крови. Зрачки плавают — сотрясение, не иначе. — Это не мой. Я не знаю, как его кормить. К кому обратиться? Что мне делать? Гаррус обошёл её, углубляясь в длинное, раскинувшееся на тысячу метров помещение. Самое большое и вместительное пространство в доках, ещё недавно принимавшее толпы с туристических лайнеров, до отказа забито выжившими. Дойдя до части, где располагались турианцы, Гаррус подошёл к местной стойке информации. — Вакариан, 315-09-203, — продиктовал Гаррус и подтвердил запрос на омни-инструменте. Сотрудник быстро вбил фамилию с номером семейного счёта, наклонился к экрану, всматриваясь в бегущий список. Он мог бы проверить и с Нормандии. По своим каналам. Тихо, без суеты и лишних глаз. Но на ожидание попросту не нашлось сил. Флот должен быть уже на Палавене. Пехота уже должна спуститься на планету. Прямо сейчас народ должны вытаскивать из огня. Нужно хоть что-нибудь узнать сейчас. Гаррус делал это из чистого, внутреннего импульса. Какова вероятность, что кого-то уже вывезли? Что они вообще добрались до безопасного места? Что хоть кто-то элементарно мог вести учёт в подобных условиях? В ожидании информации взгляд заскользил по пространству. Раненые, старики и совсем маленькие дети занимали все подходящие поверхности; мужчины, женщины и дети постарше лежали кто на сумках с пожитками, кто прямо на холодной плитке. Экстренно развёрнутые мобильные блоки для тех, кто не на шутку боролся за жизнь, находились по правую руку. Оттуда едко, концентрированно тянуло кровью и спиртом. — Есть… хм, — проговорил парень за стойкой. Подождал, всматриваясь в данные, и продолжил: — …перекину вам имеющиеся сведения. Омни-инструмент провибрировал. Гаррус опустил взгляд к голо и прочёл сводку — рубленую, без подробностей: «Убежище Тарпея (№ 47-1 TAR). Статус: разрушено. Характер поражения: несовместимый с жизнеобеспечением. Выжившие не зафиксированы. Дальнейшая информация отсутствует. Граждане, приписанные к данному убежищу, в установленном порядке признаются погибшими». «Несовместимый с жизнеобеспечением» — удивительно пустая формулировка. Гаррус уставился на эти слова, пытаясь выжать из них хоть каплю конкретики. Что именно было несовместимо? Воздух? Вода? Температура? Или сама жизнь в этом убежище стала несовместима с его конструкцией? Пожары в Сипритине — да, ветер мог погнать дым к воздуховодам на окраине, фильтры могли не справиться, забиться пеплом и народ мирно задохнулся, даже не проснувшись. Или генераторы встали, и убежище превратилось в холодильник. Или герметизация нарушилась — и внутрь хлынул огонь. Или их нашли Жнецы. А может, их эвакуировали, но не отметили? Может, она сидит сейчас где-то в таком же доке, как этот, и так же смотрит в пустоту? Может. Нет. Не может. Формулировка была пустой, но итог — нет. Из этого следовало одно: мать умерла. Возможно, сразу. Возможно, позже. Возможно, от сбоя систем. Возможно, на зубьях дракона. Возможно, в капсулах. Вот и всё. — Хм… — выдохнул Гаррус, глядя на сводку. И опомнился, подняв голову. — Больше ничего? — Нет. — Благодарю, — сухо отозвался он, отошёл на пару шагов и остановился у стены, рядом с вывеской, разглядывая глянцевую панель, не видя текста. За эти несколько несчастных недель погибшими и без вести пропавшими на Палавене числилось двадцать восемь миллионов турианцев. Неподготовленному уму сложно осознать масштаб подобной цифры, а подготовленный быстро заметит, что её можно смело умножать на два. Реклама кофейни. Гаррус понял, что смотрит на сироп, сочно льющийся в стаканчик, уже давно — секунд сорок, не меньше. Густой, янтарный, неестественно яркий. Мир вокруг сузился до этого стаканчика, до его тягучей сиропной струи. Сейчас вывернет наизнанку. Прямо сейчас, здесь. Горло свело судорогой. Стоило сделать несколько вдохов, чувствуя, с каким яростным усилием разгоняется сердечная мышца, как его окликнули со спины: — Вы — Гаррус Вакариан? Он обернулся. Турианка — тонкая, с серым лицом без отличительных меток, на котором глаза казались двумя тусклыми углями. Костюм волонтёра висел на ней мешком, на скуле багровела ссадина. Девушка держалась за край стойки, будто без этой опоры её тут же снесёт сквозняком. — Что вы сказали? — зачем-то переспросил он, хотя прекрасно расслышал вопрос. — Вы командовали на Менае? — Да. — Помогите мне. — Что нужно? — Шестьдесят шесть сотрудников застряли в астероидном поясе, на руднике. Их не добавили в списки на эвакуацию. — Она протянула ему КПК. — Там даже Жнецов рядом нет. Просто кончились припасы, и связь молчит. Я уже была у троих генералов. И Советник не стал слушать. Отказали. Везде отказали. Гаррус смотрел на данные: шестьдесят шесть имён, дальняя зона. Чтобы добраться до них, нужен либо бросок сквозь сектора, кишащие вражеским флотом, либо гигантский облётный вираж, пожирающий топливо и время, которое сейчас измеряется количеством рейсов, вывозящих гражданских с Палавена. Каждый корабль, отправленный в этот рейд, — это минус сотни, а то и тысячи спасённых на основном направлении. Соотношение потерь к приобретению несоизмеримы. В тактическом смысле и вовсе преступно. — Нет, — он вернул КПК. — Отказ обоснован. — Но они же умрут! — Да, — сказал Гаррус. — Есть что-то, чем я могу помочь? В тусклых, запавших глазах девушки на миг вспыхнуло ядовитое презрение. Мандибулы крепко прижались к лицу. Она резко развернулась, взметнув полами мешковатой накидки, и пошла прочь, не оглядываясь. Гаррус развернулся тоже. Шаг. Другой. И в груди засвербело. Да, нет сил. Да, устал. Да, вымотан до той грани, за которой уже ничего не чувствуешь. Но что сделала бы Шепард? Она смогла бы сказать в лицо этой девушке, у которой там, скорее всего, друзья или родня, — да, умрут? С чего ты такой чёрствый? Гаррус резко остановился. Развернулся, вглядываясь в толпу, выискивая глазами силуэт, увидел — она почти скрылась за группой беженцев, — догнал, поравнялся. — Постой, — дождался, пока она обернётся, смахнув лишнее с глаз, и повторил требовательно, с напором: — есть что-то, чем я могу помочь? Девушка помолчала, глядя сквозь него, потом кивнула в сторону доков. — Медикаменты. У нас острая нехватка. — Пойдём. Покажешь. И правда — недостаток четырёх тонн медикаментов. Два часа ушло, чтобы пробиться сквозь систему снабжения Цитадели. Гаррус переходил из отдела в отдел, собирая отказы, пока не упёрся в стену, которую не брали ни доводы, ни звание. Тогда он набрал Примарха. Короткое сообщение — и через несколько минут перед ним открылись двери кабинета Советника Спаратуса. Советник, вместо простого предоставления данных, бодро включился в процесс и вместе с Гаррусом поднял цепочку поставок, кропотливо сверил с ним каждую точку передвижения груза, чтобы в конечном итоге остановиться на последнем этапе: отметка о доставке есть, подписи получателя нет. Дальнейшим поиском решили не озадачиваться — и так ясно, что груз уже вовсю толкают на рынках Терминуса по утроенным ценам. Ещё полчаса угробили на поиск резервов, перенаправление которых не навредило бы кому-нибудь здесь и сейчас, и нашли. Спаратус пробормотал проклятья в адрес вредителей, ворующих прямо на глазах, откинулся в кресле и вдруг добавил, глядя куда-то в сторону: — Я знал твоего отца. Он… Гаррус не дослушал — уже шёл к двери. Четыре тонны медикаментов прибудут через несколько часов. Вернулся в док — проследить, чтобы документы не потерялись, а груз дошёл, куда надо. Перед уходом переглянулся с девушкой-волонтёром, та слабо кивнула, без всякой эмоции на лице. Ничего. Скоро тоже перегоришь. Ещё немного. Док вымотал его. На Нормандии реальность легко размывалась: секретные задания, точечные удары, минующие полноценную линию боевого соприкосновения — всё это имело тенденцию превращать войну в абстракцию. Одно дело — стоять у консоли и двигать фишки, и совсем другое — вдыхать запах крови и видеть результат своих решений в изувеченных телах, в глазах выживших, в мальчишке, который смотрел на его винтовку с голодным любопытством, болтая единственной ногой. Двигаясь к лифтам, Гаррус разминал затёкшую шею и думал: пятнадцать тысяч лет истории. Столько простояла их цивилизация. Пятнадцать раз по тысяче. В Сипритине, на северной границе города, рядом со стелой Первого Полёта — чёрной плитой, уходящей в небо именами причастных к преодолению притяжения, — стояла арка, возведённая ещё до первой орбитальной миссии. Она пережила гражданские войны, пережила каждый революционный пожар, прямое попадание крылатой ракеты — её потом реставрировали чёрте сколько. Гаррус приходил к ней мальчишкой, приходил с мамой, задавал ей тысячи вопросов, задрав голову, и чувствовал себя частью чего-то бесконечно большего, чем собственная жизнь. А потом, ещё когда он был на Менае, в одной из десятка сводок от разведгрупп, пролистанных за утро — фото с дрона, координаты, короткая подпись: «Разрушено». Арки не было — только ошмётки, которые уже и не опознать. Он тогда пробежался глазами и забыл. А сейчас — вспомнил, и пытался представить, сколько ещё такого — не только на Палавене, а по всей галактике — исчезло за эти недели. И не смог. Данные не складывались в образы. Образы не складывались в чувство. Шепард в таких случаях говорила: припева нет. Да. Припева — нет. Мысли свернули к протеанам. Империя, охватывавшая всю галактику. Сотни миров. Мегаполисы, что на две трети покрывали Ферос. Они были везде. Везде. А что осталось? Горстка разграбленных руин и чудом уцелевший, спрятанный Илос. Всё. От целой цивилизации — груда камней. Так, тени. Эхо. В действиях Жнецов чудилась извращённая логика, глубоко неправильная ось, противоречивый фундамент, и Гаррус не мог нащупать — что, но нырнул в размышления с головой. Они, вобравшие в себя память тысяч видов, коллективный разум бесчисленных цивилизаций, давным-давно должны были стать вершиной интеллекта. Их стратегия обязана быть безупречной, мышление — непостижимым. Но что вокруг? Они элементарно не блокируют ретрансляторы — свою же транспортную сеть, которую сами и возвели. Не нанесли удар по Цитадели — сердцу всей системы. Использовали для этого пешек. Почему? Что им мешает? Они должны быть умнее. Намного умнее их всех. Каким же образом у нынешних видов вообще получается до сих пор держаться? По логике вещей их всех, каждого, должно было не стать в первый же день. Зачем оставлять лазейки? Из высокомерия? Из тщеславия? Из божественной надменности существ, для которых целые цивилизации — муравьи под ногами? Гаррус почти физически ощутил себя крошечным, невидимым. Все они — жалкие фигурки на огромной кухне, бегают, суетятся, карабкаются друг на друга, пытаясь достать до пятки гиганта. А гигант даже не смотрит вниз. Ему нет дела. В этом «нет дела» таилось… что-то. Будь они подлинно, безгранично умны — они бы не позволили муравьям даже приблизиться к своей пятке. Они бы раздавили их в первый же день. А раз не раздавили — значит, что-то не так. Значит, не нет дела, а дело есть, но почему? Зачем посылать на Цитадель Цербер? Почему не явились сами? Зачем использовать Призрака? Зачем Сарена? Гиганту, которого окружили муравьи, разве нужно завладевать разумом одного из них? Может, Гаррус и не мог понять своим ограниченным мозгом существа, считающего вершиной эволюции умение метко стрелять и вовремя пригибаться, — но вдруг ясно, бодро уцепился за мысль: что-то не так. Будь они безгранично умны — всё должно быть иначе. Они бы не оставили им и щели для дыхания. А раз оставили — значит, не безграничны. Значит, есть предел. Он упорно повторял это про себя, пока шёл сквозь народ и шум, пытаясь удержать мысль, как удерживают ускользающий сон. Быть может, Жнецы, как и все виды каждого цикла, слепо бредущие в своём развитии по прутьям клетки, выстроенной из ретрансляторов и самой возможности быстрых перемещений, — так же замкнуты в собственной клетке? Вся их божественная мощь — может, она только в вычислительной способности? В колоссальной, невообразимой базе данных, с которой они попросту не знают, что делать? В умении хранить, без умения меняться? И если так… если так, то каким бы ни был этот сбой, он играет им на руку. Осталось только понять, в чём именно заключается их ограниченность. Новое уныние треснуло по башке, забрав с собой всю мнимую бодрость. Как это понять? Никак. Где взять время? Нигде. Как разобраться, одновременно пытаясь выжить? К чёрту. К чёрту Палавен, к чёрту стелу и арку на северной границе Сипритина. Может, они и правда настолько не считают их угрозой, что не видят необходимости в стремительных действиях. Теперь он понимал Явика лучше, чем хотелось бы. Каково это: знать, что всё, имевшее ценность, обратилось в пыль, и ничто это не исправит. Лиара пыталась подбодрить протеанина фактами — маяки, вклад в текущую войну, — только ничего не действовало, и Шепард тогда сказала точнее всех: иногда просто нет таких слов. Мысли, как всегда, свернули к ней. Гаррус шёл сквозь толпу, а перед глазами стояла картина она, там, на площади Президиума. Биотика взрывалась вокруг её тела, и она рвалась вперёд быстрее, чем он успевал вести огонь. Живой снаряд. Десять, пятнадцать целей за минуту. Почти что голыми руками. Она разгонялась в биотическом пинке и срывала барьер. Три-четыре секунды на вдох, и повторяла. Барьер даже восстановиться не успевал, а она снова сносила его ударом. Мерцание вместо движение. А если бы с мечом? Он замер посреди прохода, пропуская женщину с ребёнком. Женщина прошла, а он дальше не пошёл. Так и стоял. В голове мгновенно сложилось: один-два широких взмаха — и десяток церберовских солдат оседают разрубленными по поясу. Против её скорости и мономолекулярной кромки не выстоит никакая броня, против меча — никакие щиты, слишком медленные для такого удара. Никто бы не ушёл. Никто. Проклятье. Она ведь говорила ему. Месяцев, кажется, десять назад, когда они сидели на базе Призрака и смотрели фильм про больших котов. «Меч, акинак, приём, Вакариан, — сказала она тогда. — Что думаешь? Всё руки не доходят. То одно, то другое…» Он тогда ответил что-то про Найлуса, разговор скатился к шутке и закончился поцелуем. А зря. Зря свелось к шутке. Трофейный меч Ленга остался в черепе одного из ублюдков. Из зоны ожидания Гаррус переместился на торговые уровни Цитадели. Ноги больше не блуждали — знали, куда идти. Лучший магазин оружия для ближнего боя располагался на полпути между посольствами и азарийским клубом. Витрина зияла пустыми глазницами — стекло выбило взрывной волной, но дверь была открыта, и внутри горел свет. Саларианец в растрёпанной одежде и ссадиной на виске ловко лавировал между обломками, раскладывая уцелевший товар. — Прошу прощения за беспорядок, — затараторил он, едва под ногами Гарруса захрустели осколки на пороге. — У нас тут было… несколько неспокойно. Но всё под контролем. Что желаете? Взгляните на это чудо! Легендарный раздвоенный клинок, подписанный самим… — Не надо, — оборвал Гаррус. — Покажите лучшее. Мономолекулярное. Без украшений. Саларианец на миг замер, оценивая броню и оружие клиента, потом понимающе кивнул и нырнул под прилавок. — Всё ещё работаете? — спросил Гаррус, оглядывая побитые стены и чудом уцелевший потолок. — Удивительно. — Стараемся, — саларианец вынырнул с чёрным продолговатым кейсом в руках. — Признаться, у нас логистический отдел… того. Ракета. Весь менеджмент полег, склады разметало. Даже не представляю, как теперь с поставками. Гаррус вспомнил офисное здание, в которое ушла отведённая Шепард ракета. Может, то самое здание, может — другое. Какая, к чертям, разница? Кто-то погиб от её броска? Почти наверняка. Имело ли это значение сейчас? Ни малейшего. Он отогнал мысль, даже не дав ей оформиться. Саларианец откинул защёлки кейса. Внутри, на тёмном бархате, лежал меч. — Рукоять с противоскользящей накладкой из микарты, — затараторил саларианец. — Анатомически нейтральная — под любую хватку. Баланс — в двух пальцах от гарды, идеально для скоростной работы. Обратите внимание, — саларианец провёл пальцем вдоль лезвия, не касаясь, — это не фабричная штамповка, а ручная работа мастера. Присмотритесь, какая структура стали после многоэтапной криогенной обработки. Мономолекулярный слой держится дольше, меньше скалывается при контакте. Такой клинок не ломается даже при экстремальных нагрузках, можно успешно пользоваться без усиления биотикой. Гаррус взял меч в руку. Примерился. Для него — слишком легко, но для неё — идеально. Словно создан для её руки. — Беру, — сказал он, даже не спросив цену. А когда услышал, внутри что-то ёкнуло. Всё, что он копил на Палавене — на попозже, на неясное самому себе что-нибудь, может, тихую лачугу в лесу или замок, омываемый с трёх сторон, и чтобы ближайшие поселения за двести километров, и чтобы слухи, — ушло за одну оплату. Он даже не поморщился. Какая разница? Экономика всё равно на грани смерти, скоро цифры на его счёте и так превратятся в ничто. А она — здесь. И ей нужен этот меч. Гаррус вышел из магазина с кейсом под мышкой и направился к Нормандии. Внутри — странная, почти болезненная лёгкость. Словно не оружие купил, а откупился от чего-то. От собственного бессилия, может быть. От того, что не смог удержать Тейна. От того, что мать умерла, может, в капсулах, Гаррус. Может, раньше. О том, что многого не успел, но это — успеет. Это он вложит ей в руки, и когда в следующий раз Ленг или кто-то ещё посмеет встать на пути — Шепард сметёт их всех. Он уже видел это. И от этого видения стало легче дышать. Из задумчивости его вывел идущий впереди Кайден. Их разделяло метров пятнадцать, не больше. Кайден шагал уверенно, не сворачивая, — прямо между колоннами двадцать четвёртого дока, точно повторяя маршрут, который Гаррус наметил для себя. У стойки регистрации он притормозил ровно настолько, чтобы пройти контроль, затем твёрдо свернул влево и — чёрт бы его побрал — исчез в шлюзе Нормандии. Когда двери за ним закрылись, Гаррус замедлил шаг, затем и вовсе остановился. Оглянулся. Подошёл к перилам и какое-то время смотрел на корабли, встающие на причал. Шепард всегда задерживалась здесь на минуту-другую — глядела, как передвигаются огромные монстры рукавов трапов, наслаждалась ветром, треплющим волосы, и что-то такое видела во всей этой механизированной пляске. Гаррус, сколько ни вглядывался, не улавливал. Для него это был просто док, просто корабли, просто ветер. Но рядом с ней даже воздух менял состав — вещи, казавшиеся серыми, вдруг набирали цвет, а гул двигателей становился почти музыкой. Она включала это своим присутствием. Без неё — слепо и глухо. Кайден злил. Злил с того самого момента, как они пересеклись на Цитадели после гибели Шепард и первой Нормандии. Свежий, блистательный, бодрый. Пусть это и не было демонстрацией равнодушия — люди вообще мастера прятать истинные эмоции за лживыми масками, в этом они могли бы потягаться даже с азари, — Гаррусу было плевать. Он злился за слова, брошенные Шепард на Горизонте. Злился, вспоминая, с каким лицом она ходила потом неделями. И по-хорошему стоило быть благодарным: кто знает, как повернулось бы, присоединись Кайден к самоубийственному заданию. Но… Просто честь и достоинство Шепард ставились под сомнение до того самого момента, пока Кайден наконец не додумался направить ствол на кого следовало. И это, кстати, тоже раздражало. Чтобы кто-то наставлял на неё оружие безнаказанно? Обычно такие смельчаки быстро получали дыру между глаз. А его сегодняшнее: «Я знал Шепард до Цербера, а теперь не знаю, с кем имею дело»? В паре метров остановился сотрудник СБЦ, закурил. Запах табака и дыма вдруг показался вкусным — хотя обычно царапал рецепторы и вызывал кашель. Гаррус выдохнул, выпуская вместе с воздухом остатки негодования, и оттолкнулся от перил. Пора на Нормандию. Двери шлюза разъехались с шипением. Кайден, сидевший на подлокотнике дивана, дёрнулся и тут же осёкся, стараясь придать лицу непринуждённое выражение. — А, это ты… Привет. — Ждёшь Шепард? — Жду, — он улыбнулся широко, открыто, той рекламной улыбкой, от которой у Гарруса сводило мандибулы. — Приятно видеть тебя, особенно когда мы не направляем друг на друга оружие, да? Ну и заварушка была. Он протянул руку. Гаррус пожал её. За окном медленно, величественно отчаливал огромный транспортник. Ветер от его двигателей заставил стёкла мелко задрожать. СБЦшник у перил затянулся сигаретой, выпустил струйку дыма, которую тут же разорвало в клочья. Врождённая потребность говорить правду жгла язык. Но Шепард… Шепард вряд ли обрадуется, если он станет причиной их разлада. — Точно, — Гаррус изобразил улыбку — получилось отвратительно, но Кайден никогда не разбирался в турианской мимике. Фальшивую улыбку Гаррус решил поскорее снабдить правдой: — Приятно видеть тебя не через прицел. Кайден усмехнулся. — Думаю, Джокер будет рад, если хочешь подождать на корабле… — О, нет-нет, — Кайден мотнул головой. — Не хочу заходить без её разрешения. Лучше здесь. Что ж. Лимит притворной вежливости на сегодня исчерпан. Гаррус шагнул к сканеру, и Кайден его одёрнул. От улыбки не осталось и следа. — Слушай… — начал он, почесав колючий подбородок. — Мы не обязаны друг друга ненавидеть, да? Из-за всей этой ситуации. Он не уточнил, какой именно. Но уточнений и не требовалось. — Безусловно, — ответил Гаррус. — Но я злюсь, — признался Кайден. Кривая усмешка тронула губы, пока глаза оставались серьёзными. — На тебя. Странное облегчение разлилось по груди. Он сам хотел бы поднять эту тему — и не поднял бы первым ни за что. Ради Шепард можно стерпеть, спрятать истинное отношение за вежливой мимикой. А Кайден взял и заговорил. В лоб. Без обходных манёвров. Люди порой подкупали именно этим — неожиданной честностью. Он даже не заметил, как внутренне смягчился. — Это взаимно. Кайден удивлённо вскинул брови — будто и не предполагал, что Вакариан может испытывать к нему что-то, кроме безразличия. — А ты почему? Слова складывались медленно, нехотя, и Гаррус не стал их приукрашивать: — Ты усомнился в ней на Горизонте. Обвинил в предательстве. Я видел, чего ей это стоило. Губы Кайдена поджались, кивок получился особенно замедленным. — Да, но… — он запнулся. — Меня не оставляет мысль, что ты… воспользовался моментом. Понимаешь? — Понимаю. — Это так? — Умысла не было. — Но вы сошлись. — Ей пришлось несладко. Я просто был рядом. Аленко опустил взгляд в пол, изучая узор плитки. Они постояли так, в тишине. СБЦшник у перил потянулся за второй сигаретой, щелчком швырнув первую в мусорку, и в ушах сама собой, как эхо, всплыла фраза: «Я не знаю, с кем имею дело». — Ты всерьёз думал, что она предала всё, во что верила? — А как бы ты отреагировал? Пропала на два года, потом появилась в союзе с… не знаю аналогии. Кто там у вас, у турианцев… — С террористами-ксенофобами, которые мечтают отомстить за Войну Первого Контакта? — Да. Именно. И замолчал. Гаррус почти разглядел, как у того в голове прокручиваются шарниры — медленно, со скрипом. Сдержать смех оказалось трудно, но он упорно молчал, прижимая мандибулы к лицу, и произнёс почти буднично: — Тяжело, наверное, даже представить присоединение к подобной структуре, будучи патриотом Альянса… — и всё. Дальше пусть сам додумывает. Тот стушевался. Отвернулся к окну — слишком поспешно, чтобы вышло небрежно, — и упёр ладони в бока. — Я как-то не думал об этом… в таком ключе, — голос упал почти до бормотания. — Что для тебя это тоже… если не хуже. Ну… да уж. Беззлобный, скорее удивлённый смешок всё же прорвался. Кайден поднял взгляд, и Гаррус поспешил объяснить: — Не ожидал, что человек окажется принципиальнее меня. Усмешка в ответ вышла кривой. — Просто принципы разные. Мои — Альянсу. Твои — ей. Так? — Нет… не совсем. Тогда — точно нет. — Тогда почему? В док заходил очередной транспортник — тяжёлый, обшарпанный, с закопчёнными бортами, он притянул взгляд. Ветер, поднятый двигателями, трепал край форменной куртки сотрудника безопасности и редкие волосы на затылке, и тот наконец решил прервать свой отдых — развернулся и ушёл к посту. — Она защищала мир. — Гаррус говорил тихо, почти в пространство. — Способ… был неважен. Важен итог. Защищать гражданских в службе безопасности или защищать саму жизнь от смерти — какая разница? Главное — эффективность. — Ты присоединился к Церберу из-за отсутствия моральных ограничений. — Верно. — Я… наверное, понимаю. Пауза затянулась. Гаррус вдруг остро ощутил, как кейс оттягивает руку. Мышцы заныли. Захотелось поставить его на пол, размяться, уйти. — Ты хотел поговорить только об этом? — Я хочу вернуться на Нормандию. — Зачем? Вопрос вырвался сам — резче, чем следовало, с металлическим привкусом, который Гаррус распробовал уже постфактум. Не твоё дело, Вакариан. Команда Шепард — её вотчина, и влезать с допросом, будто он тут решает, кто достоин ступить на борт, было… глупо. Не по статусу. Мелко. Он уже открыл рот, чтобы сгладить, забрать слова обратно, но Кайден ответил прежде, чем Гаррус успел выдавить извинение. Легко. Почти безмятежно. Будто и не заметил, что перед ним только что выставили незримый барьер и потребовали пароль. — Не как… — он осёкся, подбирая слова. — Просто напарник. Я слишком долго держался за то, что казалось важным, а в итоге… остался один. Она — из тех, кому я ещё могу верить. Не хочу опять оказаться где-то… в стороне. Когда всё летит к чертям. Если могу помочь — я должен быть здесь. Понимаешь? — Да. — Мне нужно знать, что ты думаешь. Он смотрел на Кайдена ещё секунду. Вспомнил, как тот вышиб Удине мозги — без колебаний, едва Советник наставил ствол на безоружную азари. Не раздумывал. Просто сделал то, что должен был. И, наверное, это и есть ответ. — Надёжное плечо… никогда не лишнее. Выдох Кайдена получился лёгким, почти благодарным. И тут же нарисовалась улыбка — блистательная, рекламная. — Хорошо, что мы поговорили, — заключил Гаррус. — Согласен. Пара шагов к сканеру, и луч света пополз по броне. Досмотр занял несколько секунд. Он уже шагнул к шлюзу, но на пороге замер — под сердцем медленно, неумолимо расползался холод. Стоп. Стоп. Не сразу понял, в чём дело, — просто вдруг осознал, что стоять к Кайдену спиной стало неуютно. Словно упустил деталь, которая лежала на поверхности, но отказывалась оформляться в слова. Обернулся, пытаясь найти такое очевидное, оттого такое незаметное, и понял: — Ты же Спектр. Приветливые нотки из интонации исчезли. Кайден кивнул — слишком быстро. Рука сама потянулась к волосам, поправила прядь, задержалась на затылке. Движение, которое могло быть смущением, а могло — попыткой занять руки, пока мозг подбирает ответ. — Да. Непривычно ещё. В голове у Гарруса заскрежетало. Он прищурился — и два холодных, внимательных огонька глядели на Кайдена уже не как на соперника, бывшего напарника, бывшего Шепард, а как на объект изучения, выискивая подсказки в языке тела, в угле наклона головы — лёгкое напряжение в шее, в частоте дыхания — чуть выше нормы, в расширенных — несмотря на яркий свет из окна — зрачках. — С каких пор Спектры работают со Спектрами? На долю секунды Кайден замер. Гаррус заметил. Он всегда замечал такие вещи: микропаузу перед ответом, дрогнувший мускул, невольный сдвиг центра тяжести на носки — готовность уйти от ответа физически, если не выйдет словами. — Время… — Кайден развёл руками, будто это всё объясняло. — Сам видишь, какое. — Первый раз слышу о подобном. — Найлус и Сарен… — Найлус был протеже, — резко перебил Гаррус, ощутив себя под плотным слоем длинной кудрявой лапши. — Они не работали как равные. И не на одном корабле. Никогда. С таким же успехом можно было сослаться на то, что у них обоих было по две руки, поэтому работать двум Спектрам на одном корабле — нормально. — Так что не надо про Найлуса. Это другое. Кайден молчал. Что скрываешь, Аленко? Кто тебя послал? Совет? Альянс? Что за игра? Или ты сам решил быть ближе к ней — и тогда зачем эта ложь про «время такое»? Варианты множились, и ни один не нравился. А может, я просто окончательно тронулся и ревную? — мысль ударила неожиданно, и Гаррус даже усмехнулся про себя. Горько. Может, мне всё ещё кажется, что… Может быть всё что угодно, только тревога не уходила — упорно сворачивалась в увесистый ком. — Времена, говорю же… — Кайден выдохнул не то с извинением, не то с просьбой отвязаться. — Такие. Всё вверх дном. Гаррус смотрел на него ещё секунду. Две. Три. Потом кивнул. Развернулся к сканеру — луч света снова скользнул по броне, и Гаррус заставил себя дышать ровно. — Ладно, — произнёс он, не оборачиваясь. — Не моё дело. Пока это ей не угрожает. — Ты что, Гаррус. Я не для того. Двери открылись, впуская его на вторую палубу. Только когда створки закрылись за спиной, он позволил себе выдохнуть. Что это? Паранойя? Ревность? Или он прав, и Кайден что-то скрывает? Плевать, — решил Гаррус, шагая к лифту. Пока не угрожает ей — пусть будет. А если угрожает… Он зашёл в лифт, нажал на третью палубу и прислонился спиной к холодному металлу. …если угрожает, у Гарруса хватит сил потянуть спусковой крючок. В этом он уже убедился. # Вернувшись в свой отсек, Гаррус убрал кейс под кушетку, снял броню, сходил в душ, переоделся, попытался занять мозги калибровкой — не вышло. Мысли соскальзывали. Думал написать Шепард. Думал даже пойти в больницу, побродить вокруг, и когда всё закончится — проводить её до Нормандии. Глупость какая-то. Нет. Не стоит. Она просила не трогать. Прошёлся по камбузу, подумывая о еде — нет. Ненадолго замер перед табличкой с именами погибших. Последним был Мордин Солус, — кто вообще успел прикрепить её сюда?! — перед ним — погибшие во время атаки базы Коллекционеров, затем Пресли и все, кто сгинул при крушении первой Нормандии. Эшли. Некто Дженкинс. Гаррус вспомнил вдруг не их — её. Как она замахнулась в последнем ударе, сколько драгоценных долей секунды потеряла, когда можно было просто проткнуть. Неважно. Ленг бы всё равно извернулся. Поднялся к Джокеру, остановился у кресла. СУЗИ на мостике не было. На мониторе мелькали трансляции с камер — в одной из них Кайден всё ещё сидел на подлокотнике дивана у шлюза, уткнувшись в омни-инструмент. Играл в какую-то игрушку. Сколько уже прошло? Полтора часа? — Что ты везде шаришься, как привидение? — спросил Джокер, не отрываясь от экрана и поглощая шоколадное мороженое. Гаррус только сейчас заметил, что Моро смотрит похабный мультик с длинноногой азари в главной роли. — Шёл бы поспать, пока возможность есть. — Могу ответить тем же. — Хочу досмотреть, пока мама не пришла, — Гаррус не стал уточнять, Шепард или СУЗИ имеется в виду. Джокер обернулся, улыбнулся: — А ты волнуешься. — Я всегда волнуюсь, — не стал отпираться Гаррус. — Разбужу, если что. Иди. Дай сезон досмотреть, не маячь. Когда двери отсека закрылись за спиной, Гаррус остался один. Он не знал, куда себя деть. Тишина судна на причале давила на уши, тишина, какая бывает в заброшенных домах. Он прошёлся из угла в угол. Пальцы сами потянулись к консоли — проверить сводки, калибровку орудий, что угодно. Но экран остался тёмным. Гаррус сел на койку. Потом лёг, глядя в потолок, и выключил свет. Тьма сомкнулась. Привычное, уютное отсутствие света. По мере того, как секунды складывались в минуты, тьма начала густеть, наливаться тяжестью, течь с потолка, с переборок, просачиваться в лёгкие с каждым вдохом. Серая, вязкая, пахнущая гарью и розовыми лепестками вперемешку с чёрными комьями почвы и чёрной кровью. Он не хотел думать о матери, но думал. Беспомощная женщина в инвалидном кресле на пути волны смерти. Успела она испугаться? Поняла хоть что-нибудь? Или всё случилось так быстро, что она даже не осознала? Он представил её лицо — строгое, серьёзное лицо не помнящей себя женщины, — и почувствовал, как рассыпается на куски. Солана. Её имя всплыло само, непрошеное, и Гарруса пронзило физической болью — острой, отдающей всюду и сразу. Он зажмурился, тьма под веками оказалась такой же густой и бездонной. Мысль об отце принесла головокружение. Пол под койкой качнулся и поплыл в сторону. Гаррус открыл глаза, пытаясь зацепиться взглядом за что-то реальное — край консоли, тусклый индикатор зарядки, — но комната плыла, и он уже плыл вместе с ней. Сердце ударило в грудь. Раз. Ещё раз. Быстрее. Гораздо быстрее, чем нужно. Он сел резко, рывком, и голову повело в сторону — стены смазались в полосу. Воздух стал густым и горячим, не входил в лёгкие, а застревал в горле. Гаррус вцепился пальцами в край койки, чувствуя, как металл холодит кожу — единственная реальная, осязаемая вещь во всей вселенной, этот чёртов холод. Сердце колотилось у самого горла, пульс отдавался в висках, в ушах нарастал звон. Не получалось вдохнуть. Лёгкие сжались, как два сдутых мешка, и отказывались раскрываться. Перед глазами поплыли чёрные точки. Просто работай, Гаррус. Холодный, твёрдый, как сталь, голос отца. Гаррус вцепился в него, как в спасательный трос. Заставил себя замереть. Не дышать часто — дышать ровно. Вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. Сердце всё ещё колотилось, но звон в ушах начал отступать, а стены отсека — возвращаться на свои места. Омни-инструмент провибрировал. Шепард. Гаррус уставился на экран, чувствуя, как дрожат пальцы. Приоритет — высокий. Отправитель: Примарх Виктус. Дело. Конкретное, осязаемое, требующее действий сейчас. Не через минуту, не когда он придёт в себя. Сейчас. Пожалуйста. Он выдохнул и открыл сообщение: Совещание через 15 минут. Подключайся, если можешь. Дойдя до переговорной, Гаррус подключился последним, кивнул присутствующим и принялся слушать. Голографические лица мерцали в полумраке — Виктус, адмирал Тибериан, командующий объединённым флотом, какой-то мужчина от Альянса, без подписей Гаррус не понял, кто он, но по лицу показалось — родственник Хакета? позже к ним присоединился представитель саларианцев — быстрый в речи, сыплющий цифрами, как из пулемёта, — и кроганский военачальник, чьего имени Гаррус тоже не знал, только тяжесть взгляда и шрамы, пересекающие лицо. Они говорили. Гаррус сложил руки на груди и слушал. Эвакуация с Палавена началась. Цифры, прогнозы, логистика. Кроганы показали себя в пехоте сверх ожиданий — яростные, неутомимые, они проламывали оборону Жнецов там, где пасовали и вязли другие. Саларианские корабли обеспечивали невидимое передвижение, и Тибериан несколько раз повторил почти без перерыва: «На вес золота, на вес золота». Мужчина от человечества поднял вопрос об эвакуации с Земли — да, ситуация там и вовсе патовая, но с такими кораблями… И Тибериан снова закивал. Гаррус слушал, не понимая, зачем он здесь. Кроган хмурился, когда речь заходила о потерях. Саларианец сыпал поправками. Тибериан требовал распределения ресурсов по всем фронтам. Виктус настаивал на концентрации сил для прорыва к дальним системам — в перспективе — переговорах с азари. Саларианец напоминал о важности боевого слаживания. Человеческий аналитик вбрасывал выкладки — тоннаж, время подлёта, будущие потери если то, будущие потери если сё. Гаррус молчал. Он не понимал, зачем его позвали. Мнения не спрашивали, компетенций не касались. Стоял, опираясь о парапет, сложив руки на груди, и чувствовал себя лишним — тенью, зачем-то приглашённой на чужой военный совет. Из вежливости? Или Виктус хотел, чтобы он был в курсе? Непонятно. Мысли соскальзывали. К матери. К Тейну. К Шепард, оставшейся в больничном коридоре. К саларианцам, которые сидели в объединённом флоте так, будто всегда там и были — и никто не кричал, не возмущался. Да мы! С кроганами! Да никогда! А теперь — тишина. Шепард убедила, и все поверили. Ведь Шепард может всё. Да, Примарх. Каково тебе смотреть на кроганов? Почему и ты так хорошо врёшь? И Кайден врёт. Все врут. Один я — придурок. Хотя знать правду и молчать — тоже ложь. Он заставлял себя возвращаться, вслушиваться в цифры, но они плыли мимо. Совещание закончилось решением о поэтапном, частичном слаживании. Голограммы гасли одна за другой, и Гаррус уже собирался отключиться, когда голос Виктуса остановил его: — Вакариан. Задержись. Виктус молчал пару секунд, глядя куда-то мимо камеры — в свои сводки, в цифры. — Что думаешь? — спросил он наконец. — Думаю, что флот не готов работать вместе. Сцепили — и уже дробить собрались. А экипажи даже общего протокола связи не знают. В первом же серьёзном бою рассыплются. — Он помолчал. — И ещё думаю, что парень от Альянса никуда не годится. Шепард на его месте уже выбила бы квоты на эвакуацию, а этот будет ждать разрешения, пока Земля не сгорит дотла. Виктус хмыкнул. — И Горн. Сделали ставку, а чертежи ищем… да никак мы их не ищем. Всем флотом роемся в песочнице. Нам надо шерстить архивы. Поднять всё, что есть у каждого мира. Чёрную Стражу, моих парней, ГОР, N7, Спектров — всех туда. Азари подключить. Иначе построим пушку, которая выстрелит нам же… в задницу. Хаос нам дорого обойдётся. Виктус слушал, тыкая во что-то на КПК. Потом кивнул. — По маякам — работа уже идёт. Но Жнецы осадили почти все бывшие протеанские миры, туда теперь не подберёшься. Своих выдёргивай. Я свяжу со Стражей, выберу куратора. Работайте вместе. И, Вакариан… — Виктус на секунду задержал взгляд. — Если увидишь что-то, что я упускаю — говори. Гаррус кивнул. И тогда, прежде чем Виктус успел отключиться, он задал вопрос, что крутился в голове последние часы: — Примарх. С каких пор Спектров назначают к работе со Спектрами? Виктус чуть прищурился, и начал учительским тоном, сочтя вопрос Гарруса — глупым: — В экстраординарных случаях, как ты знаешь… — Экстраординарные случаи, — перебил Гаррус, — мне понятны. Но не на регулярной основе. Сейчас такого случая нет. Почему Кайдена Аленко отправили к Шепард? Обычно Спектру выделяют корабль, выделяют команду. Держать двоих в одной точке — неясность субординации, риск конфликта. Не вижу причины. — Он сделал короткую паузу на вдох. — Чёрт, Примарх, если бы я знал, что так можно, не отказался бы от вашего предложения на Менае. Виктус отложил КПК. — Я впервые слышу о назначении Аленко на Нормандию. И о том, что у людей вообще появился второй Спектр. Я выясню, Гаррус. Сообщу тебе. «И не вздумай врать, если узнаешь что-то нехорошее. Все вы тут…» — мысль вспыхнула, и Гаррус осёкся, едва не произнеся её вслух. Примарху? Серьёзно? Он сам поразился тому, что едва не сорвалось с языка. Закрыл рот. Кивнул. Виктус отключился. Голограмма погасла, оставив только холодный свет консоли и звон в ушах. Он вернулся в отсек. Опустился на койку. Почувствовал, что сейчас — уснёт. Произнёс в потолок: — Сузи, Шепард ещё в больнице? — Да, Гаррус. — Разбуди меня, если что-то пойдёт не так. — Без проблем. Гаррус закрыл глаза. Хотя бы немного поспать. Хотя бы двадцать минут. Двадцать минут вылились в три часа ярких, непонятных снов. Цвета перебирали друг друга, соревнуясь в едкости, что-то куда-то бесконечно падало, и он подскакивал и проваливался вновь, игнорируя удары сердца. Вдруг — прикосновения холодных, тонких пальцев. Они легли на шею и ласково, нежно гладили. По кораблю проходила едва заметная вибрация, равномерный гул на границе слуха — судно уже давно летело в космосе на высоких мощностях. Гаррус не спешил открывать глаза. Часто она заходила вот так — по-хозяйски садилась на кровать и поглаживала? Он чуть повёл головой, подставляя шею, открывая больше пространства для ласки. Приятно. До чего же приятно. И так спокойно. И так хорошо. Мгновенно. И тут же осознал: не «нечасто», а вообще никогда такого не было. Она не приходила. Не сидела рядом. Не будила прикосновениями. Один раз разбудила пнув мыском ботинка — да. Было. И всё. Сонное наваждение разом схлынуло. Гаррус сел, и в тот же миг Шепард произнесла: — Тейн умер. Гаррус поспешил её обнять. Холодными оказались не только руки — она вся словно вынута из ледяной воды, высечена из сплошной глыбы льда. Притянул к себе, прижал, принялся покачивать — осторожно, ритмично, как укачивают ребёнка. Сквозь ткань проступали острые углы лопаток, прочерченные так резко, будто её тело стало чертежом самой себя. И холод. Совершенно ненормальный холод. Обычно она быстро согревалась, впитывая его тепло, но сейчас… Захотелось отнести её в душ и сунуть под плотную струю кипятка. Отогревать. Долго. Молча. Он отстранился, чтобы заглянуть в лицо, но в отсеке стояла такая темень, что силуэт едва угадывался в синеватом свечении консоли. — Ты в порядке? — конечно нет. Глупый, до ужаса человеческий вопрос. Но он не знал, какой ещё задать. Что сделать, чтобы она заговорила. Чтобы не переваривала в себе, не закупоривала где-то глубоко, под напомаженным крепким фасадом. — Он знал, что мне нужна помощь. Он спешил помочь мне. Гаррус не видел её лица, но отчего-то знал: она смотрит во тьму отсутствующим взглядом. Смотрит сквозь пространство, сквозь времена. Этот взгляд всегда пугал. За ним не следовало ничего хорошего. Он мягко коснулся её предплечья, потянул на себя: — …иди ко мне. Без сопротивления, без воли Шепард подалась, легла на бок, спиной к нему. Головой зарылась, спряталась в углублении между его рукой и туловищем, нос уткнулся в мышцу. Обеими руками обняла его предплечье, прижала к груди. Гаррус накрыл её собой, обнял, и только теперь, в полной неподвижности, прочувствовал. Под пальцами — кости. Остро, тонко, слишком близко к коже. Он провёл ладонью по боку, ощущая под майкой каждое ребро, обхватил запястье, совсем хрупкое, птичье, дрожащее. Мелкая, непрерывная дрожь билась в глубине истощённых мышц. Плотность исчезла. От той Шепард, что проснулась с ним утром, осталась лёгкая, почти невесомая оболочка. Мысль, что её так мало осталось, заполонила сознание и напугала до дурноты. — Шепард, пойдём покушаем, — предложил он, прекрасно понимая, что Шепард, как и он сам, есть не хочет. Что будет давиться каждым куском, и тот станет застревать в горле сухим ошмётком, и вся еда выльется в борьбу с тошнотой. Но надо. Надо. Её тело напомнило об этой потребности живо и невероятно ярко каждым выпирающим ребром. Послышалось в ответ тихое: — Я поела. Поела-то, может, и поела. Только ощущение, что она сейчас развалится на части, никуда не ушло. — Давай ещё поедим… — Я поела достаточно. Чаквас меня посмотрела. Влила какую-то бурду. Угомонись. — Ладно, — сдался Гаррус и прижал крепче этот мешок с костями. Раз Чаквас видела, можно быть спокойным. Можно было бы. Если бы не чувствовалось пальцами, как хрупко проступает под кожей её скелет. И как мало нужно, чтобы его сломать. Совсем чуть-чуть. Одно неверное движение. Один неудачный бой. Дрожь не проходила. Минут через десять она провалилась в сон — резко, как в яму, — во сне мелкая вибрация продолжала биться под кожей, передаваясь через каждую точку соприкосновения. Он лежал без сна ещё час, слушая её дыхание и чувствуя эту бесконечную, изматывающую дрожь, от которой не спасало ни одеяло, ни его тепло; прислушивался к её дыханию, готовый разбудить, если придут кошмары. Но их не было. Зачем нужны кошмары, когда есть такая жизнь? # Гаррус проснулся от того, что рука, в которую упиралась Шепард, затекла. Она спала всё так же, не шевелясь, спиной к нему, уткнувшись носом в мышцу. Свет в отсеке не горел, только синеватый отсвет консоли. Он осторожно, чтобы не разбудить, провёл ладонью по её плечу. Холодная. Мелкая, непрерывная дрожь никуда не делась. Дыхание ровное, глубокое. Есть не хотелось. Двигаться не хотелось. Хотелось лежать вот так и ни о чём не думать. Но организм напомнил, что он всё-таки живой, а не часть интерьера. Он выбрался медленно, по миллиметру, замирая после каждого вздоха. Укрыл одеялом до самого подбородка — только волосы торчали наружу. Постоял немного, глядя на этот свёрток, и вышел, чтобы пройти мимо шумящего камбуза в уборную, и обратно — уже медленнее, цепляя взглядом происходящее на кухне. Суета гудела. — …и вот ты кладёшь вторую котлету, понял? Не одну, не три — две. Потому что одна — это закуска, а не бургер. Три — уже архитектурное сооружение, развалится. Две — идеальный баланс. Перед Вегой на сковороде шипело нечто, что Гаррус сначала принял за небольшой костёр: котлеты истекали жиром, по краям растекалась лужица масла, они отправились на смазанную чем-то булку и всё это накрывалось ломтями сыра, которые медленно оплывали, превращаясь в жёлтую лаву. — Теперь бекон. Много бекона. Видишь, сколько бекона? И ещё побольше. Таким должен быть бургер. Намывающий руки Кайден покосился на сковороду с выражением лёгкого ужаса. — Я не вижу бургер. Это сердечный приступ между двумя булками. — Шепард нужно набирать вес, а не нюхать твои проростки. — Я не ем… проростки, — запнулся Кайден. — Я ем нормальную еду. Просто не в таких… масштабах. — Ага, нормальную. — Вега перевернул котлеты одним движением. — Ладно. Ты готов? — Кайден вытер руки о полотенце. — Берёшь два банана. Кладёшь в блендер. Теперь арахисовую пасту. Три ложки с горкой. Теперь масло. Две ложки. — Масло? В коктейль? — А что? Хорошее, полезное. Теперь жирные сливки. Лей, не жадничай. Так и надо. Теперь три больших шарика ванильного мороженого. Да, прямо туда. Теперь протеин. Теперь овсяные хлопья. Теперь мёд. Всё. Взбивай. Кайден послушно нажал кнопку и блендер загудел, превращая невинные ингредиенты в бежевую магму. — Тут тысячи три калорий, — вынес он вердикт. — Я не считаю, я творю. — Ты её убьёшь. — Я её спасу. В моём городе знаешь, какая проблема номер один? Ожирение. Потому что мы умеем готовить. Еда должна быть вкусной, а не вот… — он неопределённо махнул лопаткой в сторону Кайдена. — Калории никому не вредят. — Я предпочитаю, чтобы они были из нормальной еды. Стейк, рыба, паста. А не из… этого. — «Нормальной еды», — передразнил Вега. — И сколько же ты ешь, биотик Аленко? Кайден пожал плечами: — Много. Просто я не делаю из этого шоу. Гаррус стоял у переборки и смотрел на происходящее. В животе было пусто, но есть не хотелось. Он перевёл взгляд на Кайдена — тот как раз выключал блендер и разливал бежевую жижу по баночкам и убирал их в холодильник. Двигался спокойно, уверенно. Никакой нервозности. Никаких признаков того, что он что-то скрывает. Или Гаррус просто не хотел их видеть. Он отвёл взгляд раньше, чем Кайден успел на него посмотреть. — О, Вакариан! — Вега заметил его. — Жаль, ты нас не рассудишь. Шепард я уже два таких скормил. — Два… — Гаррус посмотрел на блистающее чудовище и пытался представить, как её истощённый организм переваривает такую массу. Две огромные булки. Две толстенные, широченные, вываливающиеся котлеты. Куча каких-то овощей. Сыр. Он был высотой с её лицо, как она смогла его откусить? — …она весит как… это. — Он её убьёт, — упорно повторил Кайден. — Не Жнецы, не Цербер — бургеры Джеймса Веги. — Спасу. А ты завидуй молча. Твоя варёная подошва никого не спасёт. — Это не… — прыснул Кайден, и тут же замолчал, добавил почти про себя, подняв глаза к потолку: — томлёная говядина в винном соусе — варёная подошва… — Он меня в Ванкувере разок покормил, — с болью пережитого начал Вега. — Я голодный, после дежурства, с тренировки, жрать хочу — аж руки трясутся. Думаю — ну сейчас, сейчас нормальной еды дадут. А он… — морпех выдержал паузу, — ставит салат. Листья, ботва какая-то. И мясо. — Вега поднял руку, показав кончик мизинца. — Кусок мяса, который я чуть не вдохнул по ошибке! Я три минуты его жевал, чтобы растянуть удовольствие. Три минуты! — Нормальный был кусок! — Кайден всплеснул руками. — И не ботва, а руккола. Глядя на них двоих, Гаррус пришёл к выводу, что в Ванкувере они провели бок о бок немало времени. Из каюты Лиары вышел Явик, четыре его глаза медленно обвели пространство: сперва задержались на Кайдене с банкой коктейля в руке, потом — на Гаррусе, и тот физически ощутил, как его сканируют с ног до головы и насквозь, — затем снова перевёл взгляд на Кайдена. — Любопытная иерархия в вашем стаде. Особь, проявившая агрессию к командиру, допущена к приготовлению пищи. В моём цикле его имя вычеркнули бы из хроник, а тело сожгли без почестей. Кайден замер. Банка с коктейлем дрогнула в его руке. — Я не… — Но ты всё ещё дышишь… — задумчиво протянул протеанин, будто перед ним стоял экспонат из кунсткамеры — вроде бы живой, но по всем законам быть живым не должный. Перевёл взгляд на Гарруса, спрашивая без слов: «Как вы это допустили?» — и снова заговорил: — Этот… Кай Ленг. Азари показала мне информацию. И записи. Он видит ваши слабости и бьёт в них без промаха. Вега оторвался от сковороды и вытер руки полотенцем: — Обычный кибернетический ниндзя-урод с мечом. Шепард ему все рёбра пересчитала, — Вега ухмыльнулся. — Считай, ничья с тенденцией на то, что в следующий раз мы его порвём. Явик выслушал, не меняясь в лице, упорно пялясь на Кайдена. Потом медленно повернул голову к Гаррусу. — Опасная тварь. Я считаю его опасным. Ты о ком? О Ленге или Кайдене? — Воняет, — с чувством добавил Явик. — Что?! Мои бургеры не воняют! — На всём корабле воняет. В воздухе, — он повёл головой, ноздри дрогнули. — Распад. — Иди проспись, — невозмутимо ответил Джеймс. Явик бросил на Кайдена ещё один долгий, оценивающий взгляд от которого Аленко невольно выпрямился. — Вы слишком нежные. И предсказуемые. И ушёл. — Он всегда такой… — начал Кайден. — Да, — ответил Гаррус. — Всегда. Лифт за Явиком закрылся. Несколько секунд на камбузе висела тишина. Вега упёр руки в бока и выдохнул. — Чаквас сказала, ей надо десять тысяч калорий в день. Десять тысяч, майор! Ты понимаешь, что это значит? — Сейчас я должен ответить шуткой про холестериновые бляшки? — Это значит, — Вега ткнул лопаткой в его сторону, — что я могу сделать ей десять тысяч за один приём пищи. Кайден покачал головой, уголки губ дрогнули. — Бедняжка, — он посмотрел на закрытую дверь отсека батарей, потом снова на Вегу. — Знаешь что. Давай так: один день ты её кормишь своими… архитектурными сооружениями. А на следующий — я. И посмотрим, как она захочет восстанавливаться. Варварски — или искусно. Вега заржал — громко, от души, запрокинув голову. — Искусно! — повторил он, всё ещё смеясь. — Искусно! Ты ей лебедя из салфетки сложишь? Или соус в форме спирали нарисуешь? — Может, и нарисую, — Кайден пожал плечами. — У тебя свои методы, у меня свои. Пусть сама решает. — Ладно. Посмотрим, чья возьмёт. Достань ещё фарша. Кайден открыл холодильник. Закрыл. Открыл снова, надеясь, что за секунду там материализовалась корова. — Там пусто, — сообщил он пространству. — Что значит «пусто»? — возмутился Вега. — Я тащил три упаковки! — Значит, две ты уже скормил Шепард. А третью… — Кайден выудил с полки жалкий свёрток, — третью я держу в руках. — Он взвесил её в ладони и вздохнул. — Пора разворачиваться и пополнять припасы. Иначе на завтрак будет овсянка из протеинового порошка. Гаррус почувствовал, как под ногами едва заметно дрогнула палуба — Нормандия начала забирать вправо, сбрасывая скорость. — Так точно, Спектр Аленко! — раздался из динамиков голос Джокера, полный уставной серьёзности. — Курс на ближайший супермаркет. Расчётное время прибытия — четыре часа. Прикажете отправить уведомление коммандеру Шепард о смене курса? Усмешка сползла с лица Кайдена. — У нас есть запасы в грузовом отсеке, тебе это хорошо известно. Я пошутил. — А я выполняю, — отрезал Джокер, — или у нас теперь каждый Спектр может шутить, а пилот должен гадать: летим мы в бой или за хлебом? Тишина. Кайден открыл рот, закрыл. — Шепард бы оценила, — мягче добавил Джокер. — Ладно, живи. Курс прежний. Корабль выровнялся, Кайден выдохнул и покачал головой. Из динамика донёсся короткий, искренний смешок: — Хрен вас разберёшь, кто тут главный. Гаррус хмыкнул про себя — значит, не у него одного этот вопрос вызывал зуд — развернулся и пошёл к отсеку батарей. Вспомнился Палавен. Первые дни вторжения. Шепард на Земле. Без него. Без прикрытия. Его накрывало тогда одним и тем же, снова и снова: кто прикроет её спину? Кто встанет рядом? Кто? А вот кто. Вега со своими чудовищными бургерами. Внимательный Джокер, который сорвался к ней на Земле, едва запахло жареным. СУЗИ, чьи датчики знают о Шепард больше, чем она сама. Кортез, молчаливый и надёжный, наверняка проверяющий сейчас Кадьяк. Лиара с её архивами, поиском информации о Ленге и тревогой, завёрнутой в мягкие слова. Чаквас, заливающая её растворами и следящая за каждым показателем. Даже вечно ворчливый, презирающий всех Явик. Даже он. Может, и Кайден. Надо только как-то убедиться. Радостно, что она не одна. Что у неё есть все эти люди, готовые кормить её, лечить, прикрывать спину, спорить о коктейлях и бургерах. И острый страх, что всего этого может не хватить. Свет в отсеке был всё так же выключен, только синий отсвет консоли дрожал на стенах. Шепард лежала в той же позе — свёрток из одеяла и рыжих волос. Гаррус хотел проверить сводки. Занять руки. Но ноги сами понесли к койке. Он забрался под одеяло и осторожно, почти не дыша, обнял её — прижал к себе этот лёгкий, дрожащий свёрток из острых углов и ледяной кожи. Она не проснулась. Только вздохнула глубже и прижалась крепче. # Сквозь веки пробился мягкий свет задней консоли. Гаррус открыл глаза. Прибавив в яркости, Шепард сидела у панели Таникса и вглядывалась в бегущие цифры с отстранённым вниманием, какое бывает у людей, способных читать показатели. Когда-то она училась именно этому — инженер-конструктор космических аппаратов — прежде чем всё рухнуло. Гаррус помнил. Он смотрел на неё и гадал: почему она молчит. Не говорит ему. Почему не высказалась после Тучанки. Почему теперь не выплёскивает эмоции, не плачет. Как тебя разговорить? Как тебе помочь? Волосы. Неровно отрезанные в Ванкувере волосы, отросшие до лопаток. Она закручивала их на макушке, а распуская, давала упасть сплошным водопадом. Теперь — обрезаны. Лицо обрамляли пряди привычной длины, чуть прикрывающие уши. И правильно. В рукопашной волосы — слабость. Ленг не воспользовался, хотя мог бы. Гаррус обожал её волосы, но сейчас они были бы непростительной роскошью. Ещё одна трагедия. Ещё одна причина ненавидеть войну. Ухо перевязано регенерирующей повязкой. — Кайден с нами, — вдруг сказала Шепард. Как давно она поняла, что Гаррус не спит? Наверное, с самого начала. — Знаю. — Хочу взять его на следующее задание. Проверить, на что способен. Если между вами проблемы — скажи сейчас. Возьму Вегу. — Между нами всё в порядке. — Проблем не будет? — Не будет. — Ладно. Он видел: она хочет сказать что-то ещё, но мнётся, задумчиво покусывая губу изнутри. В этой заминке, в неуверенном жесте Гаррус вдруг почувствовал, как секрет — её секрет, невольный — их — секрет — становится ядовитой кляксой. — Давай поговорим, Шепард? — О чём? — О Тучанке. — Нет. — Шепард… Она повернулась резко, всем корпусом. Гаррус физически ощутил: ещё слово — и она сорвётся. Не заплачет — увы — врежет. Или зажмёт ему рот ладонью, лишь бы заткнуть. Видел, как она сдерживала себя — мышцы на шее напряглись, пальцы дрогнули. — Я не хочу говорить о Тучанке. Меня не волнует Тучанка. Пошла Тучанка в пизду, — выплюнула, ничем не приукрашивая. Потом вдохнула, выдохнула, потёрла лицо до красноты. И уже тише, с натугой, выдирая из себя каждое слово: — Я запнулась. Да. Всё прокручиваю… с Ленгом. Он бы не нанёс тот удар, если бы я… — Ты потеряла много времени при замахе, — согласился Гаррус. — Я видел. — Как чёртов дровосек. — Дровосек? — Посмотри потом в экстранете. — Ладно. — Уже не говоря о том, что он сыграл… он меня обыграл, понимаешь? В прошлый раз я его. В этот раз — он меня. Главное… — Шепард усмехнулась. — Я ведь так же. Тогда. Тогда я тоже разыграла ноту, что не вывожу, и оплатой за его веру стали его… проклятые… пальцы и рожа. И мы почти его убили. С тобой. Вместе. А теперь он попросту меня отзеркалил — а я повелась. Дура… Мне нужны тренировки. Возобновим? — Конечно, — согласился Гаррус. Шепард увела взгляд к монитору, вглядывалась в цифры с чрезмерным интересом. Ноготь её указательного пальца скрёб кожу вокруг большого — короткими, рваными, вряд ли осознанными движениями. Гаррус заметил: вокруг ногтей багровели свежие ранки, кое-где запеклась кровь. Вчера этого не было. Он помнил её руки — пальцы всегда аккуратные, даже после боя. А теперь… Только бы не вошло в привычку. Неловкость заполнила отсек, сгустилась в углах. Что-то нехорошее крутилось в её голове, и Гаррус, желая разорвать этот вязкий хоровод, поднялся: — Подожди минуту. Включил свет. Достал из-под койки мономолекулярный меч, надёжно упакованный в тяжёлый кейс, и положил ей на колени. — Это — тебе. Хочешь, потренируемся прямо сейчас? Подняв крышку кейса, Шепард провела пальцами по рукоятке, посмотрела на лезвие, на отлив кромки. Очнулась от очередного наваждения и улыбнулась — странно, непривычно: уголки губ изогнулись вниз, а не вверх. Улыбка с горьким привкусом, — тут же определил для себя Гаррус. Неясное ощущение забурлило под сердцем, зашевелилось. Вдруг он увидел себя со стороны. Увидел, что делает: она тонет в самоубийственном шторме, а он — вместо того, чтобы вытащить на берег, встряхнуть, сделать хоть что-то, — благословил. Подписался под каждым будущим шрамом, под каждой секундой бешеной, сжигающей саму себя гонки. «Я с тобой», — говорил этот меч. «Я с тобой даже в этом». Разве не должен был он сейчас вытрясти из неё правду, заставить посмотреть на себя? Сказать то, что душило? «Я знаю про Тучанку. Я знаю про Мордина, Рекса. И я здесь, я с тобой». В горле пересохло. Он сглотнул — жёстко, трудно. Просто открой рот. Просто скажи. Парализовало. Язык сухой, неповоротливый, — прилип к нёбу. Там, глубоко внутри, упорно тяжелело. Он почти физически ощутил, как её ярость развернётся, ударит в него, и от этой мысли тяжесть становилась трудновыносимой. Или она просто встанет и уйдёт в сплошном равнодушии? Что ещё хуже. Уйдёт искать кого-то, кто составит ей компанию в прыжке в бездну. Таких тут прилично, начиная с Явика, заканчивая остальными. И он останется один. В груди тяжелел страх. Страх наливался и разрастался. Шепард — единственное, что у него вообще есть. И если для того, чтобы она была рядом, нужно вкладывать ей в руки мечи и смотреть, как она рубит мир, — он будет вкладывать. Будет смотреть. Будет молчать. Я поддерживаю. Это забота. Враньё. Ты просто боишься её потерять. Поэтому дашь ей всё, что она захочет, даже если это — соучастие в разрушении. Скажи. Парализовало. Шепард подняла на него ясные глаза, в которых читался недвусмысленный ответ — да. Пойдём тренироваться прямо сейчас. Вдох получился рваным, выдох — коротким. Гаррус почувствовал, что сделал всё правильно. И в то же время — абсолютно неправильно. Но менять что-либо оказалось выше его сил.