VII Деревянная

— Дровосек… Слово долбануло хлеще палки. Шепард замерла с нелепо задранной рукой — будто и правда топор над головой занесла, — и жаром залило щёки. Господи, он прав. Она со стороны, наверное, именно так и выглядит: неуклюжая баба с воображаемым топором, которая даже замах сделать нормально не может. — Смотри на меня. Такой замах не имеет никакого смысла — ты открываешь бок. Ты открываешь живот. Проклятье… Ладно. Давай ещё. Гаррус отошёл на несколько шагов, гневно сопя ноздрями, и встал в стойку. Шепард перехватила древко поудобнее, стараясь не слушать звук, с которым воздух выходил из его носа… его носовой-свист-раздражения. Не думать и о том, как он смотрел на неё, задумчиво наклонив голову, то с этой стороны, то с той: будто хотел её откалибровать, но понятия не имел, с какой стороны подступиться к такому сложному механизму. Который день подряд всё их взаимодействие ограничивалось тренировками. Она корила себя за их отсутствие там, на базе Альянса в Ванкувере — за то, что жрала красное и зелёное и с грустинкой смотрела на рассвет и закат, пока мышцы отучались двигаться, а тело становилось чужим. Корила себя за то, что корила себя. — Атакуй меня. Целя под грудь, палка пошла вперёд. Гаррус ушёл в сторону, ступни скрипнули по мату, и звук долетел до неё уже после удара сбоку: отбивалось легко, рефлекторно, тело помнило, куда ставить блок, даже когда голова не поспевала за происходящим; частые, сухие — тук-тук-тук — разнеслись по огромному отсеку. Тупая дрожь от каждого касания уходила в запястье, в локоть, в плечо, и Шепард сама не поняла, в какой момент из атакующей ушла в оборону. Гаррус наступал. Шаг. Ещё шаг. Угол обзора сужался, сплошная стена ящиков за спиной — приближалась. Загоняет. Как новичка загоняет. Мысль мелькнула злая, отчаянная: да пошёл ты! Шагнула вперёд, саданула по его палке, уводя вбок, — дерево чиркнуло о дерево, — нога скользнула между ног, цепляя голень, одновременно — всей дурью толчок в плечо. Без биотики — всё равно что толкать скалу. Он даже не покачнулся. — Что ты делаешь, Шепард? — горячее дыхание обожгло затылок, и Шепард физически почувствовала, как он возвышается над ней во всей своей искусной разочарованности, пока она пялится в пол. — Я не знаю, — устало выдохнула она. Свист. Проклятый носовой свист, который он издаёт, когда зол. Раньше она его почти не замечала, а теперь он ввинчивался в мозг, точно сверло, напоминая: ты его бесишь, ты его бесишь, ты его бесишь. Пара шагов назад по длинному, широкому мату; пара шагов по промятым следам собственных пяток. Несколько глубоких вдохов — просто успокоить нервы, расслабить забитые мышцы. Просто перестать злиться на… — Не отворачивайся. Мне, конечно, удобно целиться в спину, но я предпочитаю честный бой. Вдох-успокоение оборвался. Шепард медленно повернулась. — Гаррус… — Что? — он подогнал её палкой по плечу — вышло вполне ощутимо — и встал в стойку с таким видом, будто делал величайшее одолжение. — Давай. Если ты не устала. Понимаю, четыре часа сна — почти роскошь. Не хочу перегружать. Злится, — подумала Шепард. Конечно, злится. Всё началось после эвакуации посла элкоров. Чаквас тогда впервые сказала ей прямо: меньше биотики. Минимум неделю. Истощение ресурсов, риск отката. Шепард кивнула, согласилась, даже поверила, что сможет. Гаррусу не сказала. Зачем? Чтобы смотрел на неё, как на хрустальную вазу? Чтобы в каждом синем всполохе видел приближающуюся смерть и зажимался ещё сильнее? Нет уж. Она и так едва выносила его заботу. Не смогла. Уже на следующей вылазке сорвалась в первом же бою, потому что без биотики была медленнее, уязвимее, и кто-то из своих мог не вернуться. Шепард себе подобного позволить не могла, и ударила ярко, на пределе. А потом ещё раз. И ещё. Гаррус видел, как её шатает, как в зарядах заторможенно путаются пальцы, как скачет сердце от опасного замедления до безумного пляса. Примечал своими внимательными, всевидящими глазами — тяжело, и молчал, пока челнок не опустился на грузовую палубу, а парни не ушли к арсеналу, и почти-что-прорычал: «Ты говорила, что всё в порядке. Это, по-твоему, в порядке?!» Она огрызнулась: «Делаю, что должна». Получилось. Замолчал. Но принялся мягко, заботливо нудить: «Может, не стоит так разгоняться?» «Тебе точно нужно использовать биотику прямо сейчас?» «Я могу прикрыть, отойди назад». Формально правильные, безусловно бережные фразы, но, боже, с такой интонацией, что хотелось то ли его ударить, то ли помотать за гребень. И ведь он несколько дней ходил и не знал о наставлении Чаквас — а уже вёл себя, будто она стеклянная. И случился грёбаный обед. У Джокера всегда находились причины не спускаться на камбуз — и неудобно, и далеко, и ноги ноют, да и вообще: зачем ходить, если можно кушать на месте? Но в тот день он вдруг решил, что хочет лично посмотреть, как выглядит еда до того, как её принесут. Или ему просто стало скучно. Или вселенная решила, что Шепард недостаточно страдает? Пилот уселся за стол, громыхнув подносом, и — зараза, никогда не умевшая держать язык за зубами, — ляпнул: — Слышь, Вакариан, ты там следи повнимательнее. Чаквас говорит, у неё ресурсы на последнем издыхании. Пару раз вжарит — и привет. Гаррус замер с вилкой на полпути ко рту. Шепард — с ложкой над супом. Даже вентиляция притихла, чтобы не пропустить ни звука. — Что ты сказал? — переспросил он. Очень тихо. Весьма ровно. Так ровно, что у Шепард по коже рванули мурашки. Джокер не понял, что такого сказал, но осознал масштаб катастрофы в их острой дуэли взглядов и поспешил добавить: — Да ладно, биотики все такие, она… Только Гаррус уже не слушал. Злость, которую он никогда не выкричит; обида, которую не выплеснет в бьющуюся посуду; страх, которому не позволит вырваться в удар об стол; всё оказалось во взгляде. И взгляд оказался в тысячу раз хуже. Ярость можно отразить, крик перекричать, удар заблокировать, а тишина… против неё приёма не нашлось. В тишине, под тяжестью голубых глаз, она сидела разобранная на части со всей своей ложью и трусостью, пока он смотрел на каждую отдельно, не давая спрятаться. — Э-э… ребят, — протянул Джокер. — Ты планировала мне сообщить? Ответа не нашлось. Шепард просто пожала плечами, и тут же возненавидела себя за это движение. Гаррус встал, убрал поднос и вышел из столовой с видом абсолютно бесстрастным, с отменнейшей выдержкой, от которой у Шепард сами собой скрипели зубы. И с тех пор его заботливые замечания стали куда ядовитее: «Я могу прикрыть, отойди назад. Ты же не хочешь, чтобы я опоздал с выстрелом? Я, конечно, люблю чувствовать себя виноватым, но…». «Начинаю чувствовать себя декоративным элементом. Как-то… не по-партнёрски». «Продолжай. Мне полезно тренировать реакцию на непредсказуемое». По её мнению — она закрывала бреши, которые он, со своим снайперским идеализмом, просто не видел. То, что он называл безрассудством, она считала единственным способом успеть. Считала, что спит нормально. Четырёх-пяти часов вполне хватало. А если перед глазами всплывало лицо Тейна — она просто ждала, пока оно погаснет, и проваливалась дальше. Ничего особенного. С едой, на её взгляд, тоже было всё в порядке. Похудела, да. Но попробуй не похудеть, будучи биотиком и таская на себе разгрузку под огнём двух армий одновременно. Попробуй, упёртый ты баран. Когда с медицинского монитора стекли третьи по счёту показатели, Чаквас даже не стала подбирать слова — отрезала: «Вы больше не идёте на миссии, пока я не скажу». Шепард взвилась, спорила, даже разок повысила голос, но Чаквас стояла глыбой, о которую разбивались все требования. Тогда Шепард выдохнула, извинилась за поведение и согласилась. И вот уже который день на задания уходил Кайден с ребятами, а она оставалась на Нормандии. Тренировалась до ломоты; злилась на себя, на Чаквас, на весь белый свет; смотрела, как Гаррус смотрит на неё — со смесью страха, вины и раздражения. И сейчас — злился, но вслух не говорил. Отчётливо слышалось в интонации, явственно прослеживалось в движениях, в ноздревом свисте — злится и молчит. За молчание бить его хотелось сильнее, чем за все настырные проявления заботы вместе взятые. Но бить без биотики сложно — этот крокодил сильнее. А с биотикой нельзя — ещё поранится… Шепард подставилась почти сразу, за что опять получила ядовитый комментарий в спину: — Прошу прощения. Не учёл, что подставлять корпус под удар — часть тактики. Продолжай. — Ты стал ещё более невыносим после Чаквас, — бросила Шепард, поднимая палку. — У тебя появилось официальное разрешение на нытьё. Ироничное нытьё. Что может быть хуже? — Я не ною. Я беспокоюсь. — Когда ты делаешь это каждые пять минут — это одно и то же. — Я делаю это не каждые пять минут. — Каждые десять. Она атаковала — резко, почти без замаха. Гаррус отбил, удивлённо моргнул. — Уже лучше, — признал он. — Стараюсь, чтобы ты заткнулся. Мотивирует. Они сделали ещё несколько обменов — быстрых, почти в полную силу. Шепард чувствовала, как мышцы постепенно включаются в ритм, как тело перестаёт быть чужим. Но злость никуда не уходила; просто меняла форму — становилась холоднее, тише, опаснее. Гаррус, почувствовав перемену, остановился. — Шепард. Я не хочу с тобой сражаться. Я хочу, чтобы ты была в порядке. — Я буду в порядке, когда смогу делать свою работу, не слушая, как ты вздыхаешь за спиной. — Я не вздыхаю. — Свистишь. Ноздрями. — Ладно, — сказал он тише, после пары вдохов. — Давай ещё раз. Просто движение. Джеймс выбрался из своего тренировочного уголка и подошёл к челноку, возле которого стоял Кортез, наблюдая за тренировочным боем. Кайден налаживал модификации на штурмовую винтовку у консолей учёта вооружения, и тоже исподлобья поглядывал на них, стоило Шепард ругнуться громче обычного или палке Гарруса приземлиться на костяшки её тела с гулким звоном. Явик стоял палубой выше у высокого окна, бесстрастно разглядывая коммандера, то и дело покачивая головой. — На кого ставишь? — спросил Вега у пилота челнока. — На Вакариана, конечно, — ответил Кортез. — Видишь, Шепард уставшая. Но ты… дай угадаю. Поставишь на неё, потому что твоя вера непоколебима? — Сто кредитов. — По рукам. Палка Гарруса ушла влево, заставляя взгляд метнуться за ней; сам вниз, вправо, в слепую зону. Почти нежный удар под колени — ровно настолько, чтобы ноги подломились. Пока Шепард заваливалась на мат, древко уже замерло у шеи. — Труп, — прокомментировал он без интонации. А затем, под ухмыляющуюся морду Эстебана, слово «труп» стало повторяться на палубе с раздражающей регулярностью: Гаррус оказывался за спиной, тыкал под лопатку, точно в сердце; уводил оружие, захватывал запястья, рвал на себя, останавливая древко у горла, и снова, и снова, и снова это слово. Труп, труп, труп. ТРУП! Звук, с которым меч Ленга вошёл в ногу Тейна, всплыл в памяти так ясно, будто случилось секунду назад. Влажный треск одежды. Короткий вдох. И тишина. На долю секунды она перестала видеть грузовой отсек — только розовые лепестки на грязной плитке. И тут же кувыркнулась под силой удара Вакариана и отлетела на мат. — Труп! Соберись! — Гаррус! — он хотел было помочь подняться, но Шепард отпихнула его, ударив в грудь. — Да чтоб тебя! — Атакуй! Шепард вновь сделала удар дровосека, потратив драгоценные мгновения на бессмысленный размах. Гаррус прошмыгнул под её руку, перехватил и прижал палку к рёбрам. — Труп! — прорычал Гаррус, и Стив с Джеймсом многозначительно переглянулись. — Гаррус… — протянула она, упёрлась в собственные колени, переводя дыхание. — Что? В чём дело? Что мешает собраться? Дыши. Будь спокойной. Держись. Дыши. Не убей его ненароком. Это Гаррус. Ты его… этсамое. Или вроде того. Дыши. — Я не… не знаю, — шумно, рвано выдыхая, она закрыла глаза ладонью, но тут же вспомнила, что на неё обращено немало взглядов, и поспешила энергично убрать руку и расправить плечи. — В поле ты так не тормозишь. — В поле я бьюсь в полную силу. — Угу, — буркнул Гаррус, и вновь захотелось его огреть. Мандибулы, надбровные пластины, взгляд слегка исподлобья, отведённый в сторону. Свист. Хотел сказать что-то вроде «Бой в полную силу — это когда ты жжёшь себя так, что сутками не можешь встать? Это когда Чаквас вынуждена капать тебе коктейли, чтобы сердце не встало? Это когда…» — но ничего не сказал. Опять. Ничего. Не сказал. Вмиг даже подумалось: он так безжалостен на этих чёртовых матах именно потому, что выплёскивает всё, что сказать не хватает духа. Шепард фыркнула. — Ну, говори! Что не так?! — Ты как… деревянная, — слово будто доставляло ему физическое неудобство, и Гаррус выплюнул его изо рта со всем омерзением, на какое только был способен. — Где гибкость? Шепард замерла. Деревянная. Бревно. Неуклюжая, лишённая всякой грации куча дерева, которая только и может, что махать топором. И ведь не поспоришь — минуту назад она видела себя со стороны именно такой. Но одно дело — думать о себе гадости в тишине черепной коробки, и совсем другое — слышать от него. От того, кто должен был… нет, не должен. Просто от того, чьё мнение ещё имело значение. Где гибкость? Она бы с радостью сказала, где гибкость, если бы не все эти взгляды и уши. Посмотрела на сдвинутые в раздражении бровные пластины… этот носовой свист, который теперь, кажется, будет мучить её в кошмарах, — бегать за ней по лесу вместе со всеми призраками, трупы и свист, свист и трупы — и вдруг подумала о том, о чём думать было вовсе необязательно: о гибких турианках, с которыми он, наверное, тренировался на родине или в службе безопасности. Девицы длинные и хищные. С идеальной техникой, с врождённым чувством ритма. Не то что она — человеческая баба, у которой каждый бой превращался в мясорубку. Бейсбольная бита. — А у тебя прям опыта не занимать в тренировках с гибкими и прыткими, — вырвалось у неё прежде, чем успела прикусить язык. Гаррус чуть склонил голову набок. Не понял, куда она клонит. Или сделал вид, что не понял. За этим молчанием хрен разберёшь, что у него в голове. — Мы об одном и том же говорим? — уточнил он, разминая руку с палкой. — Уж поверь мне. — Тогда да. Опыта у меня предостаточно. Внутри что-то ревниво, глупо дёрнулось. Она знала, что он не про то. Знала, что говорит о технике, о спаррингах, о боевой подготовке, но чёртова усталость под ручку с чёртовой злостью, прихватив за компанию верную подругу-мигрень уже несли её вперёд, и она не смогла — да и не хотела, честно говоря, — себя тормозить. — И гибкие тебе больше нравятся? — прищурилась она. — Само собой, — ответил он без тени сомнения. — Кому понравится нечто, по пластичности похожее на гранит? Шепард смотрела на него и чувствовала, как сладко закипает внутри горячее. — И я сейчас от них очень далека, что тебя разочаровывает. Гаррус наконец понял — они говорят совершенно о разном. Мандибулы дёрнулись, выдав запоздавшую на пару секунд догадку. — Шепард, я о том, что поможет тебе выжить в бою. А ты? — Ты раздражаешь. — Она отвернулась, чувствуя, как глаза заливает пеленой, а в нос ударяет запах крови — её собственной, от резко подскочившего давления. — Ну… используй это раздражение… — Ах, использовать?! — Шепард резко развернулась. — ХОРОШО! И ударила. Чуть приправив лёгкой порцией синей энергии — палочки-выручалочки, читерского допинга, добавляющего веса не только словам, но и каждому движению. Гаррус отскочил на несколько шагов, едва удержав равновесие, и Шепард на мгновение почувствовала злую радость. Пусть знает, каково это — когда тебя бьют, а ты не можешь ответить. — Проклятье… побереги себя! Ах ещё и побереги себя! Новый удар в грудь — на этот раз так сильно, что Гаррус впечатался спиной в штабель ящиков в двух метрах позади. Штабель рассыпался, коробки полетели на пол хрустящим градом. Консервы, пайки, термоупаковки покатились во все стороны. Грохот смолк не сразу — и столько же длилась тишина, пока все наблюдатели переглядывались. — Вот так, Гаррус. Доигрался, — бросила она и пошла к лифту. Кайден усердно суетился у панели, делая вид, что слишком занят и ничего вокруг не замечает, пока Кортезу с Вегой срочно понадобилось наперебой тыкать в выключенную панель манипулятора. Гаррус поднялся, разминая шею. Она могла ударить и сильнее. Так, что он бы уже не поднялся, а это… пустяки. Когда Шепард скрылась из поля зрения, Джеймс невозмутимо заявил: — С тебя сотка, — и пошёл к Гаррусу. — Эй! Это было нечестно! — Про честность не было и слова. Щербатый, давай? Ты. Я. Бой? Лифт, лифт, лифт — кофе. Пожалуйста. Шепард упёрлась в стену лифта и просто дышала — этот парень заслуживал удара и покрепче, хотя она уже и вспомнить не могла, чем он так разозлил. Веки опустились. Перед внутренним взором всё ещё стоял он — летящий в ящик, с этим удивлённо-обиженным выражением на лице, которое он так старательно прятал. «За что?» — спрашивал он молча. И она не могла ему ответить. Потому что сама не знала. А, точно… Труп, — повторял он. ТРУП. Вспомнилось, как сама говорила это чудесное слово на тренировках новобранцам. Бодро, весело. Сейчас не было ни бодрости, ни веселья. Только усталая, разочарованная констатация факта. Да, Гаррус. Труп. Ты прав. Я — труп, который ещё ходит и машет палкой. Шепард посмотрела на табло слишком медленного лифта — тот завис на четвёртой палубе. Двери открылись, и вошёл Явик. — Коммандер, — поздоровался он. — Явик, — поздоровалась Шепард. Лифт поехал. Кофе, боже, пожалуйста. Явик заговорил, не поворачивая головы: — Твоя ярость стала бесформенной. Так ты не победишь. Так ты просто умрёшь. Шепард прикрыла глаза: — Раньше ты говорил, что я недостаточно злая. Теперь — слишком. Может, просто прямо скажешь, как тебе угодить? — Ты — женщина, которая сейчас разобьёт себе лицо о собственную тень. Двери открылись. Она вышла, не оборачиваясь, и только в спину донеслось: — Напиток не поможет. — А я всё равно попробую, — бросила она через плечо. — Примитивы, — послышалось за закрывающимися дверьми. Шепард остановилась на полпути к кухне. Куда он поехал? К Джокеру, что ли? Вернулась к лифту, посмотрела на табло. Жучара вернулся на четвёртую палубу. Жучара прокатился тридцать секунд в лифте, чтобы сказать мне это?! Все с ума походили. Шепард пошла к кухне: чайник, кофе, чашка. Что он ещё сказал? Деревянная. Деревянная. Гранитная? Когда каменные мальчики оскорбляют такими эпитетами, стоит задуматься. Тело чужое, тяжёлое, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Ничего, кофе поможет. Разбудит. Кофе всегда будит. Кроме тех дней, когда не будит. Но сегодня — будит. Стоило выпить, обжигая язык, — полегчало, в руки вернулась привычная кофеиновая дрожь — с ней даже хорошо. Ладно. Убегать от Гарруса не стоило, пусть он очевидно и пытался вывести… зачем? Ещё и все пялились. Шепард смотрела на дно чашки и кусала щёку до боли. Она оглянулась проверить, пусто ли на камбузе — пусто — и спросила у потолка: — Нахрена он пытается меня вывести, Сузи? — Он перепробовал остальное. Вы не отвечали. Провокация — единственный канал связи, который работает, Шепард. — Серьёзно? — Серьёзно. Мысль ещё не оформилась, но Шепард уже дёрнулась, чтобы яростно возразить. Из горла вырвался рваный, бесформенный звук, в котором злость и признание сплавились в один неразборчивый слог. Допив кофе, Шепард спустилась на четвёртую палубу посмотреть, как Гаррус тренируется с Вегой. Красиво, зараза. Сдержанно. Всё та же концентрация и одновременная отстранённость во взгляде. Стало даже жалко этого терпеливого бедолагу. На секундочку, на короткое мгновение Шепард подумала, что, может быть, и правда не права? Ну не сказала про наставления Чаквас — да, мелочь, но, может, для него важно? Ну стала просить не приходить по вечерам — может, её бы такое тоже обидело? Вряд ли. Но его, похоже, да. Да, не сказала, что выстрелила Мордину в спину, в сердце, прямиком между лопаток — ну и что? Кому от этой информации легче? Никому. Жалость улетучилась. Злится и злится. Пускай позлится. Гаррус лениво смотрел на попытки Веги сделать обманные движения. Господи, Вега действительно мнит себя быстрым? — подумала Шепард, наблюдая. Вега бодро менял стойки, наступал, чтобы тут же отпрыгнуть. Гаррус безо всякой грации шагнул вбок, взмахнул рукой — Вега клюнул, вскинул блок, — и в ту же секунду получил хлёсткий лоу-кик прямиком в открытую икру. Ах… болеть будет весь день, не меньше, — сморщилась Шепард. Морпех скрючился, Гаррус скользнул вперёд, обозначил апперкот в печень, хук в подбородок — каждый впритирку, потенциально-убийственный. А затем та же ладонь легла на плечо, сжала по-дружески. Он приобнял Вегу и повёл к скамейке, пока тот, ругаясь сквозь зубы, прыгал на одной ноге. Шепард вернулась через двадцать семь минут, и Вега тут же поспешил уковылять в свой уголок, лишь бы её гнев не расплескался и на него. — Будешь отпускать свои едкие комментарии — впечатаю в потолок, — пальцем пригрозила Шепард. — Договорились. Они начали. Гаррус больше не повышал голоса. Не использовал слово «труп» — спасибо. Поправлял мягко, почти извиняясь. Стало ещё хуже. Лучше бы орал. Господи, — поймала себя Шепард. — Что бы он ни делал — я злюсь. Орёт — злюсь. Молчит — злюсь. Говорит — злюсь. Бьёт — злюсь. Нежен — злюсь. Дышит — злюсь. Опять стало его жалко. Жалость мгновенно вызвала новую волну злости. Каждый раз, когда Гаррусу хотелось применить всю силу — он себя одёргивал, и от Шепард это не ускользало. Позволял ошибаться, перестал наседать и раздражаться — во всяком случае, демонстрировать раздражение столь ярко. Постепенно Шепард всё-таки втянулась, включилась, под конец оба бились в силу, и разок ей даже удалось его одолеть. Что без биотики песня почти фантастическая. Закончив, Гаррус разминал шею, Шепард вытирала пот со лба тыльной стороной ладони, оба медленно и устало брели к лифту. Кожа горела, с розоватой поверхности исходил лихорадочный жар — куда приятнее поселившегося за грудиной льда. Гаррус, расслабленный после хорошего боя, шагал рядом. Шепард обнаружила, что самым бессовестным образом на него глазеет. На самое обыкновенное лицо, впервые за целую вечность не перекошенное досадой и упрямством. Сейчас он казался почти безмятежным — просто симпатичный турианец, которого ненадолго отпустило. И от этого тихого зрелища её захлестнула такая тоска… она слишком хорошо знала: скажи он сейчас хоть слово — пусть даже самое ласковое, — и её понесёт. И вовсе не потому, что он в чём-то виноват. И уж подавно не потому, что заслужил. Просто внутри у неё скопилось столько яда, что хватило бы отравить обоих. Если сейчас не остановиться, она его сожрёт. Пережуёт и выплюнет, даже не заметив. Кабина, кнопка. Двери закрылись, Гаррус повернулся к ней — явно хотел сказать что-то примирительное, что должно было смягчить бесконечную войну на матах, которая успела распространиться за их границы. — Ты молодец, взяла… — Всё, Гаррус, — перебила Шепард тоном, который использовала против него лишь однажды, после нелепой драки с перетягиванием штанов. — Ночуешь теперь у себя. Он замер с приоткрытым ртом. — Просто я… — слова подбираться не хотели. Она сказала честное, простое: — знаешь, я себя по ряду причин ненавижу и начинаю ненавидеть тебя. Просто потому что ты… вот. Ты. Этот контроль. Всё, Гаррус. Перерыв. Она сглотнула и продолжила на выдохе, избегая прямого взгляда: — Ты мне сейчас не нужен. Двери лифта открылись на третьей палубе. Шепард кивнула в сторону выхода: — Иди. Меня ждут негибкие дела дровосеков, — вырвалось само по себе, и Шепард тут же поджала губы. — Извини. Всё нормально. Отдохни от меня, а я от тебя. Гаррус переступил с ноги на ногу, хотел что-то сказать, но смиренно вышел. Двери закрылись, отрезая его растерянное лицо. Шепард привалилась спиной к стенке кабины и закрыла глаза. — Отдых, как и кофе, не поможет, Шепард, — раздался голос СУЗИ. — Да замолчите вы все. # Весы качнулись только через полторы недели. Показатели выползли из красной зоны, Чаквас сменила гнев на сдержанное «наблюдаем», и Шепард, не дожидаясь, пока доктор передумает, выдернула себя на первое же задание. Им оказался монастырь ардат-якши. Она до сих пор не могла вспомнить, чем именно он так визжал — новый враг, очередное мясо, ещё одна разновидность одержимой твари, — потому что всё перекрыл другой звук: гул в собственной голове. Вторая дочь Самары умерла, и Шепард тащила её сестру сквозь рушащиеся коридоры, чувствуя, как та не то чтобы сопротивляется, скорее просто… гаснет. А потом, уже у челнока, уговаривала последнюю — Рилу, кажется, — не убивать себя, а затем и Самару… Шепард терпеливо говорила, пока пламя за спиной лизало камень, и ей казалось, что это не монастырь горит, а внутри неё самой дозревает пространство, давно превратившееся в пепел, просто теперь до него добрался воздух. В каюте на столе её ждала шоколадка. Маленький батончик в обёртке до крикливости праздничной, с логотипом кондитерской Цитадели… Гаррус. Конечно, Гаррус. Ещё на первой Нормандии, когда оба они существовали в пространствах, почти не пересекавшихся за пределами грузового отсека и боевых сводок, — он взял за правило оставлять батончики у её шкафчика. Всякий раз после вылазок, когда ноги не держали, а руки не слушались; после бесед с Советом, от которых голова болела до треска в черепе, — шоколадка ждала её на шкафчике, сверху. В первый раз она и вовсе её не заметила — открыла дверцу с привычной резкостью, и та шлёпнула по лбу и скатилась прямиком в ладони. Хорошо, он не застал, как от испуга она вспыхнула на короткое мгновение и шарахнула весь стройный ряд шкафов, иначе, наверно, перестал бы их туда подсовывать… или нашёл бы более безопасное место? Тем не менее — после каждой мясорубки батончик лежал наверху и ждал, не требуя благодарности. А теперь лежал на столе. Ждал, сквозя воспоминаниями давних дней, в которых всё было проще — или со временем казалось таковым, — и единственным, что он мог ей дать, не опасаясь отторжения, был этот тающий на языке кусочек какао-бобов. Её вкус совсем не запомнился. Горький шёлк обёртки под пальцами и ничего. Дни неслись, точно скоростной состав. Дела мелькали цветными пятнами, не оставляя в памяти следов: монастырь азари сменился топливным хранилищем, то — терпящим бедствие судном, то — эвакуацией научного центра, то… и не было между ними ни швов, ни пауз. Окружение стало вереницей смазанных картин за стеклом; внутри состава творился беззвучный дурдом, обживающий тело. Движение без остановки, снова и снова, ведь чем меньше она будет торопиться, тем меньше успеет. Когда встал выбор о судьбе рахни, в голове всплыли слова Явика. Она приняла решение без зазрения совести: второй цикл подряд они становятся пехотой Жнецов, очевидно, они чрезвычайно опас… — …я понимаю, что это не ваша забота, но… Реальность вернулась: камбуз, кружка, голос. Шепард подняла взгляд и мир обрёл краски с запахами. Инженер-связист Патель стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в район её плеча. Сколько он уже говорил? Она не слышала ни слова. — …опять срезал запчасти… я пробовал к нему подойти, так он меня послал, и даже не вежливо. Вообще-то мы через два дня в сектор с глушением, и если всё ляжет… Одно к другому. Патель всё трещал, пока Шепард складывала, чтобы не пришлось переспрашивать. Опять — значит невпервой. С кем он уже конфликтовал? Запчасти? С кем связисты могут бадаться за запчасти?.. одно к другому сложилось, выстроилось, и Шепард перебила: — Патель. Получит запчасти твоя аппаратура. Я объясню технику разницу между «важно» и «жизненно необходимо». — Шепард хотела было замолчать, но слова полились сами, и чуть смущённая улыбка Пателя росла пропорционально их количеству: — он будет возражать, скажет, что если встанет канализация, приоритеты у всех быстро поменяются… я парирую, что когда встанет, тогда и разберёмся. Он будет упираться, и тогда я использую свой главный козырь: я тут коммандер, или ты? И он уйдёт очень грустный, потому что нельзя громко хлопнуть раздвижной дверью… в общем. Разберёмся. Связь важнее. Патель выдохнул, плечи опустились. — Спасибо, коммандер. Я уж думал, придётся изолентой мотать. — Изолента… — уголки губ дрогнули в улыбке. — Давай оставим её на чёрный день. А пока пусть будет как положено. Он кивнул, уже собираясь уходить, но вдруг обернулся: — Вы не знаете, кто у нас курит на третьей палубе? А то в воздуховодах тянет. — А где тянет? — По левому крылу. Шепард пожала плечами. — Понятия не имею. Но если найдёшь — дай знать. Может, угостят. Он хохотнул и ушёл. Под столом её левая рука сжималась в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, оставляя глубокие полумесяцы. Она смотрела на правую руку, спокойно лежащую на столешнице, и не чувствовала её своей. Может, и шандарахнет постфактум — накроет с оттягом, когда адреналин схлынет, оставив после себя осадок. Может, и придёт оно, запоздалое эхо содеянного, прорвёт плотину сосредоточенности и затопит всё вокруг. Но ожидание это было сродни вере в чудо. Рахни чрезвычайно опасны самой своей природой, податливой и зыбкой. Их естество, песнь, поддавалось влиянию Жнецов чрезвычайно легко — третий раз в масштабах целого вида они становились пехотой противника — слепым, поющим, многолапым оружием, не ведающим, кому служит. И в какую галактическую даль они бы ни ушли, в какие непроглядные чернила космоса ни нырнули, спасаясь, — риск останется. При нынешних раскладах — он катастрофически высок. Они в этом не виновны. Мысль мелькнула и погасла. Вины нет — есть данность. Генетическая податливость, роковая трещина в фундаменте. Никто не заслужил стать пехотой чужой войны лишь потому, что слышит мир тоньше и уязвимее. Но так уж вышло. Внутри тихо. Каждый встречный проблеск тепла, каждая добрая эмоция ложилась на дно, как ил в отстойнике — и точно так же не всплывала. Когда-то там, кажется, была прозрачная вода, на этом дне? Она и не помнила. Ветошь скользила по стволу дробовика. Она остановилась, сжала руку в кулак, разглядывая натянувшуюся кожу. Теплее не становилось. Прижала ладонь к казённику, отколупала кусок грязи с приклада. Перевела взгляд на уже чистый пистолет и пялилась на него без мыслей, пока справа не раздалось: — Эй, Шепард. Она подняла глаза. Вега стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё не то с уважением, не то с любопытством. — Чего тебе? — Да просто думаю… есть минутка? — Шепард кивнула. — Знаешь, я когда сделал, что сделал, — ну, ты в курсе, про Коллекционеров и вот это… меня совесть грызла, да и… в общем, я-то думал, что дело в личном знакомстве! Понимаешь? А с этими тараканами понял, что нет. Я про рахни. — Я вообще не понимаю, о чём ты. Он почесал затылок. Открыл было рот, закрыл. Открыл снова и бросил, махнув рукой: — Ну… забудь. Не отвлекаю. Да чёрт бы тебя… Одно к другому. Сравнил, дружище, ситуации. Сравнил решения, притянул совесть. Поставил себя на её место? Одно к другому сложилось достаточно быстро. — Ты о том, что совесть помешала бы тебе сделать такой же выбор? — бросила она в спину морпеху, и тот вернулся к арсеналу, продолжая чесать затылок. — Да, именно, — кивнул он. — Мне когда Андерсон сказал, что приметил меня именно из-за моего решения… — Вега качнул головой, будто считал слова Андерсона второсортным анекдотом. — Он тогда сказал, что я смог решиться, и это именно то, что нужно Альянсу. Я тогда хохотал, Шепард. Неужели так мало тех, кто может принимать решения? Ведь не сложно, берёшь, и принимаешь. Делаешь как надо, а не как чувствуешь. Да? Мне-то было сложно из-за личных привязанностей… ну вот. Я так думал, пока ты не пришибла Королеву. Примерился к твоей шкуре и понял, что сна бы окончательно лишился… целый вид, — Вега перевёл взгляд на Шепард с её методичными движениями по стволу, и бодро добавил: — Ты не подумай! Я это уважаю, Шепард. Серьёзно. Рассказывай. Как этому научиться? Она обернулась на этого большущего, горячего парня, что искал у неё рецепт глухоты, и понять не могла: за какие такие заслуги? почему именно сейчас? почему он. А? — Джеймс, совесть — это вообще не то, от чего стоит избавляться. Она остаётся твоим компасом, и за неё следует держаться. А то, что ты видишь у меня… просто опыт. Много опыта. И поверь мне, ты не хочешь платить ту цену, которую я заплатила за это умение. Вега нахмурился, переваривая. — Ладно, — протянул он. — Но всё равно. Ты держишься бодро. Это круто. — Ты тоже обладаешь этой бодростью, — улыбнулась она. — Не растеряй себя по дороге. Он кивнул, явно чем-то польщённый — что такого она сказала? — и ушёл к челноку, а Шепард осталась стоять остро чувствуя, как каждый такой разговор забирает жизненно важное, оставляя оболочку, которая неплохо двигает губами и издаёт нужные звуки. Каждый разговор опустошал. Спать не удавалось. Теплее не становилось. Но упорства ей не занимать, потому кулак сжимался и разжимался, растягивая крохотные царапины на тыльной стороне ладони. Новые дела, новые планы. Остановить Цербер там, вытащить Джейкоба тут… Курить хотелось до ужаса. Академия Гриссома и тот мальчик, Дэвид? — Я постоянно считаю. — Что ты считаешь, Дэвид? — Дни, что живу благодаря тебе. Тёплые слова внезапно тронули, слеза едва не проронилась прямо там, в коридоре среди трупов. На Нормандии она рванула в каюту, надеясь, что сейчас выплачет все закоулки минеральных запасов — нет. Пусто. Слёзы не шли. Может, он осквернён ещё астероидом, тот резервуар, где когда-то ещё болело? В момент, когда клякса взрыва ретранслятора разнесла по звёздной системе смерть? Каждое мелкое задание только уверяло в правильности набранной скорости. Игра наперегонки с самой смертью, в которой периодически удавалось победить. Вот они спасли терпящее крушение судно… разве наткнулись бы на него, если бы Шепард позволила себе задержаться на Цитадели? Нет. Спасли бы детей академии, если бы Шепард решила позволить себе отдохнуть? Нет. Восстановили бы работу топливного хранилища Альянса? Нет. Вытащили бы… нет. Бессчётное, неизменное нет. До каких скоростей она ни разгонялась — всё равно ощущала ускользающее время. Сколько бы ни рвала жилы — всегда недостаточно. Останавливаться — нельзя. Тейн сказал «Сиха». Что такое Сиха? Воин-ангел богини Арашу, стойкий защитник. Что конкретно это значит, Кольят? Ожесточённая в гневе. Ах, ты. Тейн. Как всегда в самое сердце. В эпицентр, туда, где все точки и переплёты. Кто-нибудь ещё молился о ней перед смертью, интересно? Вряд ли. Все её близкие умирали внезапно и резко, не успев даже подумать. А тут получилось по королевски, аж целый час потратили на разговоры. В столовой шумели голоса. Вега с чувством рассказывал про увольнительную в Ванкувере, и Кортез с Лиарой охотно его поддерживали. Шепард сидела среди них, грея руки о кружку, разговор куда-то тёк сам собой, всё дальше и дальше, пока она с усердием вспоминала Тейна и даже фыркнула разок-другой, когда мысли касались его сына. Вот, — думала она, — лежит перед мальчиком отец на последнем издыхании, и вместо глубокого разговора напоследок наставляет своего командира на путь истинный… бедный мальчик… надо будет… — Шепард! — окликнула Лиара. — А ты что думаешь? Кто кого уложил бы в спарринге — Вега или Гаррус, если бы оба были в полной силе? Пересилив себя, она оглядела кухню. Все смотрели на неё — Вега с азартом, Лиара с мягкой улыбкой, Кортез с любопытством, Кайден с… с чем? Чем-то неясным. Один Гаррус заворожённо глядел в свою чашку, не поднимая глаз. — Ты никак не угомонишься? — спросила она Вегу. — Гаррус. Конечно, Гаррус, — сказала, растягивая губы в лёгкой усмешке. — Без вариантов. Ты слишком предсказуем, а ещё медленный. А Гаррус… не успеешь ударить — уже выбивает почву. — Эй! — возмутился Вега. — Я не предсказуем! — Предсказуем! — хором заявили Лиара с Кортезом, и столовая взорвалась смехом. Шепард не знала, что в этом смешного — может, накануне было что-то потешное на эту тему? — но смеялась вместе со всеми, и это было самое фальшивое, самое вымученное движение лицевых мышц за всю жизнь. Вернувшись в каюту, рухнув на кровать, не раздеваясь, Шепард смотрела на звёзды. Омни-инструмент ожил:

— Архангел (мой личный) 20:41

Твой смех сегодня был громкий.

Сил на ответ не нашлось, рука рухнула обратно.

— Архангел (мой личный) 20:47

Я не буду спрашивать. Просто если захочешь посмеяться по-настоящему — у меня есть видео с варреном. Там он застрял в шторе. Трагикомедия.

Она перечитала его сообщение дважды, пытаясь найти в себе что-то, способное к диалогу. И ответила только через полчаса:

— Джейн Шепард 21:20

когда-нибудь. сегодня нет сил

— Архангел (мой личный) 21:20

Когда-нибудь так когда-нибудь.

Решение об уничтожении Королевы рахни далось слишком легко, и мысль об этом не покидала. Да, факты есть факты, и факты снова на её стороне, но было бы так же легко принять решение о гибели целого вида раньше, до Мордина, до Тейна, до трёх сотен тысяч батарианцев с неизвестным количеством безымянных рабов всех видов и мастей, до обмана Рекса? Нет. Новая шоколадка оказалась на рабочем столе после очередного рабочего дня. Шепард даже зашла в чат с Гаррусом, чтобы написать ему простое «спасибо», и зависла. Экран светился. Курсор мигал. Она смотрела на него невыносимо долго, чтобы в конце концов закрыть чат. Грюнт ведь тогда прикрывал их отход и долго не появлялся. Она стояла у двери челнока, вжимая приклад в плечо, и ждала. Себя. Прислушивалась к месту под рёбрами, где раньше ворочалась злость, тлела тревога, сковывали страхи, и ждала. Сейчас там было тихо до безмятежности. Она ждала, что вот-вот проснётся. Придёт привычное чувство и ударит её под дых, и сожмёт глотку тисками, заставляя двигаться, рвануть вперёд, наплевав на доводы разума. Кроме боли в затылке, гула в ушах и сухого пересчёта секунд до команды старта — ничего. Она даже попробовала представить, чтобы то чувство призвать: Грюнт лежит там изломанной грудой плоти в темноте извилистых пещер. Представила сочно, в деталях — открытые глаза, кровь, тишина. Её мальчик, жующий стейки за обе щеки; который сидел когда-то в её ногах и грустил из-за скорого расставания. И прислушалась снова. Ничего. Ни спазма, ни горечи, ни хотя бы тени сожаления. Пусто. Вот тогда стало страшно. Спустя вечность появился измазанный кровью, хромающий Грюнт. Она улыбалась, помогая Гаррусу поднять того в челнок, хлопнула по плечу. Всё как полагается. Всё правильно. Вечером на кровати, в свете аквариума, в котором пара рыб плавали пузом кверху — Шепард напрочь забыла про их кормёжку — гул в голове опять усилился, но сквозь него пробился писк омни-инструмента:

— Архангел (мой личный) 21:15

Шепард, мне тяжело даётся продолжительное время без контакта с тобой. Предлагаю ввести кодовое слово, проверять друг друга при необходимости. Слово может быть любое, а означать будет примерно следующее: «сил нет, но я дышу и где-то поблизости». Предлагаю выбрать тебе.

Перечитывалось раз шесть. Бедный, бедный котёнок со своей невыпущенной заботой, как тяжело ему, должно быть, сдерживать свои скупые, и одновременно самые широченные жесты… Шепард вдруг вспомнила детство и маму, их глупый код, что тянулся от абсурдной истории с дедом и прудом возле дамбы. Пальцы набирали, пока в груди теплело:

— Джейн Шепард 21:18

хатка бобра

— Архангел (мой личный) 21:18

Это уже код?

— Джейн Шепард 21:22

да. спрашиваешь, видишь бобра? или хатку? или просто: хатка бобра? или как хочешь. если ответ положительный, то что ты там перечислил. а если ответ нет то пора отпевать

— Архангел (мой личный) 21:22

Я поискал в экстранете. Любопытно, и непонятно. У этого есть предыстория?

— Джейн Шепард 21:24

да, потом расскажу

— Архангел (мой личный) 21:24

Хорошо. Хатка бобра?

— Джейн Шепард 21:24

хатка бобра, Гаррус

— Архангел (мой личный) 21:24

Спасибо. Я заинтригован. Буду ждать историю.

Кулак сжимался и разжимался, растягивая нити вен. Дымился кофе, и ужасно хотелось курить. Глядя на буквы, на «спасибо» и «мне тяжело даётся», простая и лёгкая мысль осела в раскалывающейся на части голове и явилась на свет: ты не справляешься. Гадкая мысль. И что делать? Прочь из этой каюты, от стен Альясновской синевы и моделек кораблей. Ноги понесли к лифту, двери разъехались на третьей палубе, и Шепард шагнула в коридор, ожидая, что сейчас всё-таки свернёт направо, ещё раз направо и пойдёт до конца по прямой, в батареи, к Гаррусу, шоколадам и невысказанному. Но ноги повели в другую сторону. Дверь комнаты отдыха открылась — ладонь, оказывается, уже касалась сенсора. Скрестив руки на груди, Кайден стоял у иллюминатора, глядя, как звёзды прошивают черноту с синевой, и обернулся на звук. Шепард шагнула внутрь, дверь за спиной отрезала коридор. В воздухе висело что-то… можжевельник? Она повела носом, как ищейка, и подняла бровь, напоровшись на взгляд майора. — Тебя выдали. — Что? — он чуть выпрямился. Бесшумно ступая по мягкому полу, Шепард прошла к дивану, по-хозяйски оглядывая пространство. — Говорят, по левому борту несёт табаком. Инженерная палуба жалуется. Детектив Джейн вычислила — до твоего появления никто не жаловался. — А… — он усмехнулся. — Периодически балуюсь. — Поделишься? — Это вредно для кожи, — настоятельно заметил Кайден и тут же добавил: — И лёгких. И в целом. Подушки дивана с мягкостью приняли тело. Шепард откинулась на спинку, чувствуя, как сладко вдоль позвоночника расслабились мышцы. — Ещё я сплю на лице, пью, ем дерьмовую пищу и порой получаю по почкам. Поздновато переживать. Он протянул ей электронную сигарету, Шепард приняла и тут же затянулась. Ах… Какой приятный вкус. За холодной терпкостью можжевельника последовал горьковатый дымный шлейф, и где-то на выдохе припряталась почти неуловимая сладость. Вкус обволок, глубже вжимая в диванные подушки, и гул в голове наконец-то притих. — Кайден… с каких пор? — спросила Шепард после нескольких затяжек. — Так… — он пожал плечами. — Так получилось. Она передала сигарету обратно. Кайден опустился на диван не вплотную, но достаточно близко, чтобы слышать, как тихо шумит испаритель в его пальцах. Спину держал так, будто сидел не на диване комнаты отдыха Нормандии, а в Президиуме на приёме у Совета, собственной персоной перед всеми тремя. Развёрнутые плечи, поднятый подбородок… где-то в прошлой жизни она с радостью прилепила бы ему на грудь бумажку с надписью «образцовый майор», а он бы смущался и краснел. Шепард посмотрела на себя, успевшую сползти затылком под подголовник и вытянуть ноги, и вдруг стало почти смешно. Разобранная, растрёпанная, без намёка на парадный вид, а этот сидит, как на балу перед дамой. Резко, некстати, будто нажал не ту клавишу на пульте памяти, вспомнился их разговор в больнице Гуэрта: «Просто к сведению. Хочу, чтобы ты знала. Для меня не существует никого другого, и никогда не существовало. Я, конечно, наломал дров… но ты пойми — не потому что равнодушен. Мои чувства к тебе никуда не делись, Шепард. Есть ли шанс, что когда-нибудь…» «Нет. Нет, Кайден. Нет». — Я курила в детстве, — произнесла Шепард, отбрасывая каждую мысль движением губ, и посмотрела на него, с удивлением обнаружив пару седых волос на висках. Раньше их не было. Или она просто не замечала. — На Мендуаре. У деда сигареты воровала. Он крутил сам, с фильтром. Сушил их в жестяной банке на веранде, и запах оттуда такой… сладковатый, с кислинкой. Я таскала по одной, прятала в рукав, а потом уходила к дальнему оврагу и курила, глядя на небо. А у соседей всегда подвывала собака. — Это сколько лет тебе было… двенадцать-тринадцать? — Кайден чуть повернул голову. — Рано. — Да. Кайден выпустил дым тонкой струёй в сторону иллюминатора, и тот поплыл по стеклу, размывая звёзды в мутные пятна. — Знаешь, — сказал он негромко, — я ведь… после всего, никак не мог уснуть в тишине. Слишком громко. А это, — он покрутил сигарету в пальцах, — заглушает. Шепард ничего не ответила — протянула руку, и он без слов вернул ей сигарету. Дым и правда заглушал гул в голове, тот отступал, сменяясь ровным шипением испарителя и тихим, размеренным дыханием человека рядом. — А ещё на Земле, — продолжила она после паузы, глядя, как огонёк сенсора пульсирует в такт её вдохам, и передала ему сигарету. — Когда сидела в этой вашей темнице из мягкой кровати. — Мы выбили для тебя самую комфортабельную темницу, — хмыкнул Кайден. — Кто принимал решение? — Мы с Андерсоном. — Хм. Спасибо, наверно. Пятизвёздочная темница… меня там накрыло как-то ночью. А окна не открывались. Вообще. Дышать не могу, и всё тут. Завалился Вега и вопреки всем правилам вывел меня в свою коморку… У него открывались. Она замолчала, уставившись в иллюминатор. Пальцы сами нашарили сигарету, которую он держал в расслабленной руке, и забрали. — Это было лучшее за столько месяцев, — продолжила она тише. — Открытое окно. Мелкий дождь, ветер… Я так резко вперёд рванула, к воздуху, что бедолага, кажется, решил — сигану. Почти подарила ему сердечный приступ. — Само собой, — отозвался Кайден. — Он нарушил… навскидку, правил шесть. Если бы ты померла там, сидел бы до конца дней. Я знаю эту историю. Мы потом чистили камеры. — Да… — она кивнула. — Ну вот. Там валялась пачка его напарника. Я покурила. Не знаю, как тебе описать, насколько было приятно просто курить у открытого окна, и чтобы ветер касался лица, — она затянулась, задержала дым в лёгких, выдохнула в потолок и отдала сигарету. — Мне казалось, я смогу всё. Казалось, жизнь прекрасна. Кайден молчал. Его прямая спина чуть дрогнула — может, он наконец позволил себе опуститься к спинке дивана, может, просто повёл плечами. Она не смотрела. — Сейчас не кажется? — спросил он негромко. — Ты видишь где-то ветер? Без ветра всё не то. — Это да, — сказал он просто, и больше ничего не добавил. Пальцы снова потянулись за сигаретой — Кайден уже держал её так, чтобы ей было удобно забрать, не глядя. Шепард затянулась, чувствуя, как дым обжигает горло, и смотрела на звёзды. — Ты стала сильнее в биотике. Я не ожидал, что настолько. — А не надо строить ожидания. Не придётся удивляться. — Ворчишь, — тепло, почти нежно усмехнулся Кайден. — Ворчи, тебе идёт. Я… хочу сказать, твоему лицу идёт ворчать, — он на мгновение запнулся, будто сказал лишнее, и быстро добавил: — И всё-таки это даже немного пугает. Ты очень быстро восстанавливаешься. На заживающем ухе регенерирующая повязка уже уступила место розоватому рубцу. На руках и предплечьях, где на коже угадывались едва заметные линии, ещё недавно бывшие свежими ранами, уже затягивалась кожа. Кайден без задержки провёл по ним взглядом и тоже уставился на звёзды. — Ещё бы, — злобно усмехнулась Шепард. — Я наполовину киборг. Во мне столько церберовской дряни, что уже и не знаю, кто я больше. Человек или железяка. — Ну уж не настолько… — начал он, и дёрнулся, потому что она уже взяла его за руку. Тёплая, широкая, такая мягкая ладонь с изрядным количеством пальцев оказалась в её, и Шепард переложила её себе на предплечье, чуть выше запястья. — Жми сильнее. Он сжал осторожно, почти нежно. Шепард повела его руку выше, где под кожей проступал твёрдый валик импланта, вплавленный в кость, двигала его пальцами вдоль линии из керамики, титана, снова керамики. — Чувствуешь? Он молчал. Пальцы замерли на предплечье. — Вот здесь — титановый стержень, — она провела его рукой выше, к локтю. — А здесь — керамическая вставка. Говорят, она должна была срастись с костью. Срослась, наверное. Только я всё равно чувствую её, когда двигаю рукой. А ещё она холодная. Всегда. Раздражает… Шепард отпустила его руку, но Кайден не убрал ладонь. Так и сидел, держа её за предплечье, будто пытался согреть кусок керамики своим теплом. — Когда я сильно трясу головой, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, — я буквально слышу скрежет. Как будто там внутри что-то незакреплённое елозит по черепу. Может, болт какой, — хохотнула она. — Или гайка! — Шепард… — Что? Кайден не ответил. Просто глядел на неё и молчал, и в его взгляде сквозило такое глубинное понимание, будто майор не понаслышке успел прознать нечто подобное: когда всё рухнуло и кое-как собралось заново в совершенно уродливую конструкцию, и приходится теперь как-то жить. Чего только не померещится… — Я не знаю, что сказать, — произнёс он наконец. — И не надо, — мягким движением Шепард высвободила руку и снова потянулась за сигаретой. — Во мне имплантов больше, чем органов, — произнесла она, глядя на слабый огонёк. — Так что… о чём мы? А, да — быстро восстанавливаюсь. Я уже и не совсем человек. Поэтому я совершенно не обижаюсь на твои подозрения. Долго сама не понимала, точно ли я — это я. — Я отбросил львиную долю подозрений ещё в Ванкувере. Ты как-то заснула в кресле после тренировки. И у тебя потекла слюна. Прям такая ниточка, тонкая, блестящая — на камере было видно. Я сидел, смотрел на это и думал: если бы Цербер хотел создать идеального солдата, они бы не стали добавлять опцию «пускать слюни во сне». Им это не нужно. А вот ты — да. Ты пускаешь. Шепард медленно, недоверчиво заулыбалась, и лицо стало почти прежним, каким оно было всегда. Кайден, краем глаза заметив эту улыбку, чуть расслабил плечи. Неестественно прямая спина наконец коснулась спинки дивана. — Вряд ли учёные Цербера потратили ресурсы, чтобы восстановить твою чудесную способность падать на ровном месте, есть и заляпывать всё вокруг, — продолжил он. — Или танцевать. Такую грацию, как у тебя, ни один суперкомпьютер не воспроизведёт. Ты — это ты. — Вообще-то! — заявила она живо, задорно, чуть приподняв голову с подголовника. — Гаррус научил меня танцевать. И знаешь, что он мне объяснил? Что неважно, как девушка танцует. Важно, как её ведут. Если девушка плохо танцует — значит, кавалер паршивый. — Ну, конечно, — усмехнулся Кайден. — Конечно, он сказал тебе что-то подобное. — Факты — упрямая вещь, Аленко, — она выдохнула дым в потолок и снова откинула голову, чувствуя, как подголовник принимает затылок. — Слюни, значит. Убедительный аргумент. — Ещё бы, — кивнул Кайден. — Расскажи, как провёл время. Расскажи мне про свою медсестру. — Она доктор. Ну… что рассказать? Хорошая была. Добрая. Терпела, что меня вечно не было, даже когда мы были рядом. Делала вид, что ничего особенного не произошло, если я случайно называл её Джейн. Три раза такое было. — Три раза за два года? — За полтора. — Неплохой результат, Аленко. — Старался. Шепард смотрела в серый потолок с широкими полосами вентиляционных решёток. Он смотрел куда-то в стену и медленно, рассеянно раскручивал в пальцах сигарету. — Теперь ты, — произнёс он наконец. — Как прошло время? Потолок плыл перед глазами — или усталость уже размывала фокус. Шепард закрыла глаза. — Ну, я умерла. Это ты знаешь. Потом воскресла. Потом спровоцировала одного турианца на откровения, чтобы вытащить из депрессии, — и хоба, уже рука в руке. Закрутилось. — Он хороший. — Ты не то слово подобрал, — качнула Шепард головой. — Он не хороший. В общепринятом смысле — вообще нет. — Ну… да. Скорее… — замялся Кайден, с усилием подбирая слова. — Как сказать правильно? — Лучший, — подсказала Шепард. — Он просто лучший. — Да. Отличное слово. Она услышала, как он наконец поднёс сигарету к губам, глубоко затянулся, выдохнул. — Моя сигарета разрядилась, — сообщил он. — Осталась пара затяжек. Оставить? — Шепард мотнула головой, и Кайден снова затянулся. — Кайден… скажи, ты бы отпустил Королеву рахни? — Да. Думаю, да. Но я всегда был… как ты говорила? Мягкотелым? — Да… — усмехнулась она, не открывая глаз, и добавила тише: — кажется, я ошиблась. — Ну, нет. Объективно — ошибся бы я. Отпускать её в глубокий космос? Они бы снова её нашли. Встроить как-то в нашу систему? Они слишком легко поддаются контролю. И полёг бы народ. Но я бы не решился. Я, понимаешь… добряк. Так что не смотри на меня в таких вопросах. Ты всё делаешь правильно. Шепард открыла глаза. Кайден сидел чуть ссутулившись и смотрел на тлеющий огонёк сигареты. Лицо в полумраке казалось гораздо старше, чем она помнила: тени под скулами, у губ появились складки, веки выглядели иначе. Блеснули на висках короткие седые волоски. Она теперь многое видела из того, чего раньше не замечала. Интересно, если бы Гаррус не маячил под боком каждый день, она бы заметила, как возраст отразился и на нём? А на ней?! Надо будет внимательнее посмотреть в зеркало, потому что, судя по Кайдену, война очень плохо сказывается на свежести… Хотя этому идёт. — Кайден. Я не уверена. Знаю, что другого выхода не было. Наверно… или был, но я не решилась рисковать. И теперь эта Королева мертва. И её дети мертвы. Мыслю как машина. Хорошее — плохое, угроза — не угроза, уничтожить — сохранить. А середины нет. И мне страшно от того, как легко мне это даётся. Раньше было труднее. — И что ты… думаешь об этом? — Помоги мне. — Что? — он оглянулся, метнулся взглядом по лицу в поисках понимания, не послышалось ли? Не шутит? Чуть подался вперёд. — Ты, Кайден. Мы ведь… мы с тобой когда-то думали одинаково. Ты как гигантская, совестливая клякса в моей жизни… всегда ею был. Нам нужно понять, как разгрузить меня так, чтобы я не сдохла. Ты поможешь мне? Отложив погасшую сигарету на подлокотник, Кайден вмиг стал сосредоточенным, и в его собранности отчётливо проступил не бывший сослуживец, не человек, который когда-то любил её, и, возможно, любит и сейчас, а майор, Спектр, которому можно доверить не только спину в бою, но и то, что осталось от её рассыпающейся психики. — Конечно. Ладно, давай подумаем. Я мог бы… — Вот бы ты взял разговоры с ними со всеми на себя… — мечтательно перебила Шепард. — Ну уж нет, — усмехнулся он. — Команду я у тебя не заберу. Они тебе верны, Шепард. Вега взбунтуется, Явик… я вообще понятия не имею, как к нему подступиться. Гаррус… — Будет прижимать мандибулы и пыхтеть. — Ха. Да. И не будет подчиняться. И Джокер тоже. Ну… давай по тактике… я могу взять на себя часть задач. Планирование, разведку, анализ. Ты будешь принимать окончательное решение, но тебе не придётся тащить всё одной. И ещё… — он помолчал, подбирая слова. — Я могу быть тем, кто скажет тебе, если ты перегибаешь. — То, что нужно, — кивнула Шепард. — Голос совести. Да. Гигантская совестливая клякса. Звучит, как начало паршивого анекдота. Или новая должность, — попытка протараторить шутку не удалась, Шепард скривилась. — Ладно. Я буду брать тебя везде. Не стесняйся говорить. — Поверь, я — не застесняюсь. — Это точно. Хорошо. Я смогу рваться вперёд и пробивать стены лбом, но решения… да. Разделим. — Да. Она выдохнула. Стало легче, приятнее, словно с плеч слетела невидимая плита, которая давила на хребет уже не первую неделю. — Спасибо, Кайден. — Не за что, капитан. — Ладно. С тобой на удивление хорошо, но мне пора, — она села, потёрла лицо ладонями, уже упёрлась руками в колени, готовая подняться, но замерла. — А… слушай. Как ты справляешься с головными болями? — У тебя болит голова? — Да. Почти постоянно. Лекарства не помогают. В полумраке комнаты резкие тени под скулами делали его ещё старше. Он нахмурился. Когда ты успел так повзрослеть, Кайден? — Чаквас прописала мне цикл ингибиторов, стало полегче… но вряд ли тебе нужно подобное. А знаешь, что реально помогает? — он чуть подался вперёд, поднял пальцы к двум точкам — одна чуть выше его брови, другая чуть выше виска. — Вот здесь. Если давить сильно, прямо в ямку, и одновременно дышать — вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на шесть — оно не уберёт боль, но… даст передышку. — Ямку, — повторила Шепард, поднося пальцы к своему виску. — Вот здесь? — Чуть выше. И глубже. Да, так. — С деловым участием Кайден следил, как она нащупывает нужную точку. — И дыши. Медленно. Она закрыла глаза. Пальцы давили на висок. Вдох — раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Гул в голове отступил, стал дальше, тише, будто кто-то прикрыл дверь в шумную комнату. — Помогает, — произнесла она, не открывая глаз. — Я знаю, — ответил он просто. Дыша, давя пальцами в висок, чувствуя, как пульс замедляется, а мышцы лица, о существовании которых она и забыла, понемногу расслабляются, Шепард посидела так ещё минуту, пока Кайден просто ждал и смотрел. — Спасибо. Правда. — А ещё можно делать массаж глаз. — Чего… — озадаченный шёпот заставил его объясняться. — Глаз. Там выемки под бровями, где кость глазницы становится тоньше. И если надавить… — Фу! Ты выдумываешь! — Нет же. И углубления у переносицы. Хочешь, покажу? Это не больно, — руки поднялись в воздух, и Шепард шарахнулась в сторону, сдерживая смешок. — Какой изощрённый способ добраться до моих глазных яблок… Ты это специально? — Нет же, Шепард. Это массаж глаз. Честное слово. Есть специальные точки… вот тут, — он неловко ткнул пальцем в собственное лицо. — Я где-то читал, да и все это знают. Оно правда работает, я не выдумываю… Она смотрела на него, закусив губу. Плечи мелко вздрагивали. — Ты… — он осёкся, вгляделся, рука замерла в воздухе. — А. Издеваешься. Ну ещё бы. — Попробую и то, и другое, Кайден. Спасибо. — Рад помочь. Шепард поднялась и пошла к выходу. С мягким шипением дверь закрылась за спиной, отрезая комнату отдыха, можжевеловый дым, тёплый свет и того же Кайдена, которого она помнила из прошлой жизни, и одновременно абсолютно не его. К лифту, мимо мемориальной доски, где к именам десятков инженеров, помощника Пресли и Эшли с ужасающей регулярностью стали присоединяться её близкие, — она только скользнула взглядом по строчкам и отвела глаза. В каюте было тихо. Взгляд скользнул по столу, выхватывая изменения: рядом с потухшей консолью и стопкой книг лежала небольшая коробка из плотного картона. Шепард подошла, взяла её в ладони. Коробка оказалась перевязана ленточкой самого обычного цвета, цвета ничего, сказала бы Шепард, ближе всего по аналогии — цвет песка. Перемотано аккуратно, чьей-то заботливой рукой. Внутри, в гнезде из скомканной мягкой бумаги, лежал дредноут. До мельчайших деталей точная модель кварианского корабля: изогнутые крылья, кольцо двигателей, крошечные орудийные порты. Поверх дредноута лежал шоколадный батончик в своей привычной, до крикливости яркой обёртке. Никакой записки. Только шоколадка и корабль. Шоколадка сразу отправилась в рот, и Шепард залезла в чат, жуя, и поскорее, пока не пропало желание:

— Джейн Шепард 22:14

дредноут и шоколадка. спасибо, гаррус. правда

Ответ пришёл не сразу, но прочлось — сразу.

— Архангел (мой личный) 22:16

Пожалуйста. Спасибо, что написала.

Пальцы зависли над голо. Хотелось написать что-то ещё, но слова складывались с ощутимым трудом. Пока есть желание — надо пользоваться, — решила она, и написала быстрее, чем подумала. Пусть будет так:

— Джейн Шепард 22:18

шоколадка хорошая. я скомкала обёртку и не выбросила. сунула в карман.

— Архангел (мой личный) 22:19

Хм. У меня в ящике с инструментами до сих пор лежит твой старый фантик. С первой Нормандии. Ты тогда оставила фантик на скамье. Я забрал. Не спрашивай.

— Джейн Шепард 22:21

ты со странностями

— Архангел (мой личный) 22:21

Ты тоже. Наверно, это одна из причин, по которой у нас что-то получается, даже когда не получается.

Шепард улыбнулась без грамма усилий.

— Джейн Шепард 22:23

бобры в порядке. просто чтобы ты знал

— Архангел (мой личный) 22:23

Бобры невредимы. Спокойной ночи, Шепард.

— Джейн Шепард 22:24

спокойной ночи, Гаррус

Следующим вечером омни-инструмент пиликнул:

— Архангел (мой личный) 22:14

Ты сегодня два раза проверила мой сектор. Я оценил.

— Джейн Шепард 22:17

ты был хорош

— Архангел (мой личный) 22:17

Я планировал быть великолепным. Буду работать над собой.

На следующее утро, проходя мимо личного терминала, взгляд выхватил знакомую яркую обёртку за парой датападов. Шепард притормозила, чтобы ею полюбоваться, взяла, повертела в пальцах. В омни-инструменте уже ждало сообщение.

— Архангел (мой личный) 07:02

Ты снова не ела на завтрак. Видел твой поднос. Чаквас будет ругаться. Я не буду, я же не контролирую тебя. Но я подкинул тебе шоколадку. Неочевидно подкинул. Пусть будет. Захочешь — не заметишь.

Она хмыкнула, развернула обёртку, откусила, и сладкое растеклось по языку — вкус! вкус! — Шепард прожевала и набрала:

— Джейн Шепард 07:15

вкусная. спасибо.

— Архангел (мой личный) 07:15

Всегда пожалуйста. Батончик с белой шоколадной крошкой. Я рискнул. Если не тот — скажи, в следующий раз будет овсяный.

— Джейн Шепард 07:16

ты теперь эксперт по моим вкусам?

— Архангел (мой личный) 07:16

Я стараюсь. И напоминаю: это не контроль. Это логистика. Вдруг Жнецы, а батончики не найдены. Катастрофа.

— Джейн Шепард 07:16

сколько ты их закупил, Гаррус?

— Архангел (мой личный) 07:17

Недостаточно.

Она покачала головой, улыбка опять появилась — сама, без спроса. Дни потянулись иначе. Задания сменяли друг друга, гул в голове то отступал, то накатывал с новой силой, но в этой круговерти появилась новая константа — утренние или вечерние сообщения. Она могла не отвечать часами, могла и днями — Гаррус не обижался и просто писал дальше.

— Архангел (мой личный) 08:12

Сегодня ты уронила датапад. Потом посмотрела по сторонам, не видел ли кто. Я видел. Но уже удалил это из памяти. Амнезия. Считай, что ничего не было.

Следующим утром:

— Архангел (мой личный) 08:00

Смотрел сегодня на свой обед и вспомнил твой суточный рацион под номером 69. Спросил у Веги, что это было. Мы высчитали, что ты съела три таких за день, по калориям примерно как небольшой кроганский пир. Уважаю.

И следующим, когда Шепард говорила с Вегой у Кадьяка, а Гаррус завис у арсенала:

— Архангел (мой личный) 09:20

У меня тут дилемма. Чистить винтовку или продолжить думать о том, по какой причине ты морщишь нос? Нос морщится убедительно. Винтовка подождёт.

— Архангел (мой личный) 09:21

Прекрати улыбаться. Нос разглаживается.

И следующим:

— Архангел (мой личный) 07:12

Понял, что в отсеке батарей нет жизни. Никто не матерится, ударяясь о мебель. Никто не генерирует бардак. Жуткое место. Я уже начал разводить беспорядок сам, получается плохо. Не хватает твоей аутентичности.

И следующим:

— Архангел (мой личный) 10:05

Спросил у Джокера, что любят люди, кроме шоколада. Он сказал: «Отстать от них с вопросами в десять утра». Чем ещё запастись? Кофе? Детёнышем молотильщика (имбирём)? Плохо с фантазией. Но я подумаю.

И вечером:

— Архангел (мой личный) 20:03

Видел, как ты улыбнулась, читая что-то. Надеюсь, это было моё сообщение. Если нет — не говори. Поживу в неведении. Мне в нём хорошо.

— Джейн Шепард 20:05

это была смешная картинка с котом

— Архангел (мой личный) 20:05

О. Хм. Могу прислать тебе смешное видео с варреном.

— Джейн Шепард 20:06

варрены не смешные. они страшные

— Архангел (мой личный) 20:06

Ошибаешься. Они как коты, только с грубой кожей и желанием сожрать твои ботинки. Иногда вместе с ногами.

— Джейн Шепард 20:07

присылай своего варрена

— Архангел (мой личный) 20:08

[Прикреплённый файл: (1) Видео]

Варрен в нелепой позе, запутавшийся в шторе.

— Джейн Шепард 20:09

ладно. это смешно.

— Архангел (мой личный) 20:09

Рад. У меня ещё есть видео, где он же пытается залезть на диван и съезжает по подушке. Но это на следующий раз. Надо оставить интригу.

Шепард улыбнулась и прошептала: глупый. Вечером, после очередной вылазки, она сидела в каюте, уставившись в потолок. Гул в голове опять усилился, боль в затылке пульсировала, разносясь в стороны. Захотелось написать ему что-то… просто так.

— Джейн Шепард 21:10

ты сегодня на брифинге молчал. только хмурился

— Архангел (мой личный) 21:10

Я хмурился И анализировал. Это моя работа.

— Джейн Шепард 21:12

что анализировал?

— Архангел (мой личный) 21:12

Прикидывал, какого размера должен быть ковёр, чтобы покрыть весь отсек батарей. И хватит ли у меня кредитов.

— Джейн Шепард 21:12

ты серьёзно собрался покупать ковёр в батарейный отсек?

— Архангел (мой личный) 21:13

А почему нет? Ковёр добавит характера. И, возможно, привлечёт редкий вид — рыжего штурмовика. Слышал, они любят валяться на мягком.

Родилась широкая, настоящая улыбка, от которой потянуло щёки — отвыкли.

— Джейн Шепард 21:16

любопытно

— Джейн Шепард 21:17

хранитель старых деталей, ковров и шоколадок. у тебя странное портфолио, Вакариан

— Архангел (мой личный) 21:17

Я многопрофильный. Ты же знаешь.

Впервые за долгое время мысль о том, что он — её, а она — его, не вызвала злости. Только тихую благодарность за то, что он всё ещё здесь. И пишет. И ждёт. Приближался Мигрирующий флот. Кварианцы. Шепард вовсю глотала сводки, отмечала ключевые нюансы, стараясь выкинуть из головы последний разговор с Адмиралтейством, когда они судили Тали. Выкинуть и не думать об их своенравности, игнорировать, что союз с подобным народом равносилен союзу с аритмией. Проверить, связаться, уточнить у Джокера время подлёта. Передать Кайдену разведданные. Обязательно подготовить пламенную речь о важности их союза… или отдать на откуп импровизации? Нет, не стоит. Учитывая состояние, импровизация будет состоять из мата и средних пальцев. Не забыть про паёк! Чаквас опять будет ругаться. Броня. Щиты. Запасные термозаряды. Она носилась по кораблю, не замечая, как ускоряется шаг, как пальцы быстрее перебирают данные, как мысли скачут с одного на другое, не оставляя пауз. Гул в голове слился с двигателями, с вентиляцией, с приближающейся армадой, с гулом всего, что она должна была успеть. Быстрее. Ещё быстрее. Ещё. Короткий писк омни-инструмента. Шепард замерла на полушаге. Опустила взгляд. И улыбнулась.