VIII Семейная черта

Странная штука — время… В отсеке батарей оно всегда текло особенным образом: могло разогнаться, стоило пропасть в показателях, а могло завязнуть почти до полной остановки, хоть вырывай из него ноги, как из болота. Мало того, будешь вырываться — утянет ещё сильнее, и вовсе замрёт в наказание за побег. Гаррус лежал в своём отсеке и глядел на голоэкран с перепиской: курсор мигал, и ни одной идеи. Что написать? Лёгкого, простого, чтобы губы дрогнули в улыбке где-то там, парой палуб выше. Всё, что понимает он, Шепард понимает не хуже; всё, что душит его, её душит с особой заботой. Время… вчера Нормандию накрыло тишиной — почтительной? — тишиной-выдохом, моментом, когда можно посмотреть на себя и пощупать. Все разбрелись, и корабль будто вымер. Гаррус смотрел на экран и вспоминал самого себя, с дотошностью оглядывал с ног до головы и внутрь, в голову, поглубже. Потому что первое удивление в истории с кварианцами накатило на него в самом начале и сходу дало под дых фактом, на который он упорно не обращал внимания: он — Гаррус — изменился до неузнаваемости. Да. Кварианцы, зная об атакующих галактику Жнецах, решили влезть в боевое столкновение с гетами. Да, Шепард, — говорил он, — я тоже не имею понятия, как такое вообще могло прийти кому-то в голову. Нет слов. Давай просто примем это как факт, который мы не способны изменить? И будем работать. Интересно, — подумал Гаррус, глядя на курсор, — я её этим разозлил или успокоил? Хотелось, конечно, успокоить… потому что лицо её выражало ту гамму чувств, которую видеть было опасно. Смех, лёгкость, и диковатые глаза — набор, который остальные сочли бодростью и весельем. Наивные… Он легко представлял, как пространство вновь разверзнется синими вспышками и Шепард разобьёт и тех, и других. И вот, вместо того, чтобы заниматься передислокацией флотов, передвижением к общей точке сбора, участием в учениях, встраивании в иерархию объединённого командования… кварианцы полезли в лобовое столкновение со злейшим врагом, превосходящим их по всем параметрам, начиная с вооружения, заканчивая численностью. И вот, вместо того, чтобы бравадно позвать их за собой, заключая стратегический союз, команда несколько часов лазала по внутренностям космической крепости машин в попытках отключить энергетический узел, иначе… как сказал адмирал-ублюдок-как-его-там? Гетовская пушка щёлкает нас, помогите, ну пожалуйста-пожалуйста? Упорно сохранялся образ ходячего покоя; удавалось балансировать, отпружинивать её ядовито-весёлые всплески достаточно долго — примерно два часа. Гаррус-громоотвод. Он — слишком спокоен, она — слишком зла. Средняя по палате — стабильна. Но только первые два часа, а потом кварианцы открыли по ним огонь. Как удалось спастись — загадка не из простых. Хвалёная удача опять протянула Шепард руки, или труды молитв Тейна добрались до богов, и те в срочном порядке принялись вытаскивать свою подопечную из самых невероятных задниц? О покое напрочь позабылось. Кровь вскипала яростно — удивительное, оказывается, давно забытое чувство, полноценно раскрывшееся Омегой и погребённое самоубийственной миссией — когда он сидел за Легионом в гетовском челноке малой дальности и держал трясущуюся руку Шепард, не до конца осознавая, чего только что едва не лишилась галактика. Хрен с ней, с галактикой. Чего едва не лишился он сам. Желание задушить адмирала-ублюдка-как-его-там заставляло сдавливать руку Шепард до очевидной боли, но та не отдёргивала ладонь и отвечала зеркально. Гаррус яростно отдавался сладким фантазиям об убийстве, о да… Можно было бы по-простецки — выговорить в лицо всё, что распирало, весь накопленный страх за Шепард и себя, изрыгнуть негодование и гнев так, чтобы белые точки кварианских глаз в панике бегали по его лицу, не желая верить, что всё всерьёз. И убить. Можно убить даже пока говоришь. Да. Говоришь, не отвлекаясь, а рука тыкает ножом в пузо, слово за словом. Каждый удар — пунктуация последней речи. Держи точку, лови запятую. А это — восклицательный знак! Вот ещё вопросительный впридачу, извини за обилие жирных изогнутых линий, я плохо пишу от руки. Да. Просто, зато продуктивно. В открытый шлюз. Отличный вариант ворчливого Жучары. Застрелить. Выделить часов сорок, разбить скафандр, изранить как следует, переломать ноги с руками и каждым пальцем и наблюдать, невозмутимо попивая хороск. Пусть вытекает, пусть организм не справляется. Почему нет? Нечто подобное он когда-то уже проворачивал. Ненависть подкреплялась живой картиной, замерзшей на сетчатке — содрогающийся дредноут гетов; Шепард, задыхающаяся собственным криком: «Не стрелять!!! Группа на корабле!» «Ничего личного, коммандер Шепард». Ничего личного, животное?! Магнитные ботинки, дыхание. Легион, успевший схватить её, отброшенную после взрыва в свободный полёт. Сердце Гарруса едва не остановилось, пока корабль хаотично изрыгал из себя огонь, сотрясаясь в своей последней кантате. И там, в гетовском челноке, держа Шепард за руку, всерьёз раздумывая над убийством, пытаясь найти достойную причину, чтобы-не… Нет. Что ему за это будет, в конце концов? Нет, ну что ему за это будет?! Шепард не расстроится. Кварианцы отправят турианцам официальную ноту? Турианцы им ответят: вы видели, что происходит? Вы зачем пошли в атаку? Вы ещё и открыли огонь по Спектру Совета и по нашему офицеру-эксперту-консультанту-особого-корпуса?! Ну вы и долбоёбы… и тут Гаррус усмехнулся от абсурдности фантазии о том, как официальное турианское командование отвечает на ноту протеста матом, смехом и шоком и замер, впервые заметив в себе перемены. Само ощущение гнева, кипящей ярости в венах оказалось таким… непривычно распирающим? Давно позабытым? А когда оно успело забыться — чувство, сопровождающее везде и всегда? С каких пор это стало не-нормой? Одно он понял точно — ему совсем не понравилось ощущение. Да, оно дарило бодрость, насквозь пропитывало острейшим чувством жизни. Только впускать его в себя настолько, чтобы оно снова заполучило над ним власть? Нет. Мысль отрезвила, и до Гарруса дошли натужные шутки Джокера — его способ борьбы с паникой. Тали сбоку шептала что-то себе под нос — и ведь в Гаррусе на какую-то секунду проснулась ненависть даже к ней, хоть они и были в одной лодке. Просто потому что она физиологически похожа на адмирала-ублюдка… как его там? Теперь к ней проснулась жалость. Её тоже едва не убили, только она не могла отдаться ненависти в сердцах столь же рьяно — её едва не убила собственная семья. — Тали, хорошо, что ты с нами! — заявил чрезмерно радостный Джефф в коммуникаторе. — Адамс неплох, но он никогда не чувствовал работу двигателей, понимаешь? — Да, — вынужденно протянула Тали, словно из-под бетонной плиты. Джефф невозмутимо продолжил тараторить, заполняя тишину: — Это дорогого стоит: чувствовать корабль, как живой организм. К тому же, все наши крупные свершения были с тобой возле ядра, так ты вообще наш Талисман! Согласна, Шепард? — Да, — вынужденно прорычала Шепард, только вместо бетонной плиты над ней вихрилась буря. — Что касается остального… — продолжил Джефф. — Шепард, мы не против, что они взорвали корабль с тобой на борту? — Мы против, — сухо ответила Шепард. — Отлично. Хотел убедиться, что наше мнение на этот счёт совпадает. Пальцы больше не дрожали, дыхание не сбивалось. Что бы ни сделал коротким и лёгким диалогом Джокер, Шепард удалось переключить внимание и на её лице не осталось следов тревоги или ужаса. Просто… маска. Гаррус вдруг сказал совсем не то, чего хотелось бы запертой в надёжной клетке ярости: — Шепард… — она повернулась к нему решительно-резко, и он прекрасно понимал. Всё понимал. — Кхм… Хатка бобра? Иными словами: нам нужны все корабли этого проклятого мира. Не будем убивать уродов, хотя я тоже очень-очень хочу? Губы изогнулись в оскале, и резко расслабились: — Хатка. Грёбанного. Бобра. Иными словами: да-сука-да-чтоб-они-все-сдохли-да-Гаррус-я-их-пока-не-убью. Тогда в ответ Гаррус кивнул, а сейчас — оглянулся, потому что на миг послышались шаги у самой двери. Шаги подобрались с той стороны, замерли, затем зашипела дверца капсулы для сна, и кто-то отправился на покой… Гаррус вернул взгляд к курсору, пытаясь породить какую-нибудь смешную, добрую, светлую шутку, чтобы где-то там, на один короткий миг, Шепард подарила себе улыбку. Не получалось. Зато получилось вспомнить нечто хорошее в веренице безумных дней. Третий добросовестный кварианец на памяти Гарруса — после Тали и Ригара — Адмирала Кориса, чья ситуация довела Шепард до такого внутреннего ужаса, что даже несколько умеренно-спокойных вечеров подряд не дали ей достаточно времени для восстановления, хотя, казалось бы, ничего особенного… Пришлось уговаривать адмирала покинуть свой отряд. Бросить ребят на поле боя и спасаться самому, но совсем не так, как это было, например, с Примархом Виктусом на Менае. Там — закалённые сражениями воины с боевым опытом больше, чем у неё самой, тут — первое задание команды из необученных зелёных юнцов, коих ждала только смерть на поверхности безжизненной кварианской колыбели. Забрать адмирала — равно вынести приговор десятку молодых ребят. Пришлось. Шепард твердила в коммуникатор, что оставаться бессмысленно. Что живым кварианец с его опытом и влиянием в наше тяжёлое время нужен миру как никогда. Говорила, убеждала, ненавидела себя и самой себе не верила, хотя голос её не дрогнул. Гаррус смотрел на это и физически чувствовал, как в её груди расползается скверна. И даже потом, спустя время, когда адмирал поблагодарил её, признав правоту каждого безжалостного слова, легче не стало. Благодарность легла поверх скверны, не смешавшись с ней, как капля масла. Гаррус видел: слова она приняла с вежливым кивком, а взгляд остался там — перед выбором, которого не должно было быть. Вот бы не было вообще таких выборов, а? Свет в столовой третьей палубы был приглушен до максимальной тусклости, ложился на металл переборок глубокими пятнами, дробился в гранях крошечной рюмки с водкой, оседал на пальцах Лиары, что медленно, рассеянно водила по раскрытой ладони Шепард, по бугоркам старых мозолей, по рассекшему кожу шраму. Бросить такую молодую команду, всё равно что подписать приговор собственному ребёнку. Так это видела Шепард — уговорила мужика бросить кучку детей. Гаррус сидел напротив, теребил потёртые края фенечки на запястье и честно, упрямо пытался представить, что должно происходить в голове, чтобы дать подобному врасти внутрь. Шепард не просто оценила со стороны, она пропустила событие сквозь себя и теперь расплачивалась окаменевшими плечами, остекленевшими глазами, водкой, неспособной согреть. Оцепенением. Одно он знал точно: будь он на её месте — давно бы выжег в себе всё лишнее калёным железом. Чувства, жалость, совесть, всё, что мешает спать отправилось бы в топку. А она топку избегала, совесть свою бережно лелеяла и хранила. Её дистанция вмиг забрезжила ответом: просто Шепард не может тянуть столько боёв одновременно, чтобы оставались силы на тепло ближнему, и Гаррус, глядя на её усталое лицо, испытывал только гордость. Вся история с адмиралом Корисом шла в мозгу под грифом «хорошее» только по одной причине: пока Гаррус размышлял о природе человечности, он опустил взгляд к её руке и понял — Лиара трогает её. Трогает, а та в ответ даже не щетинится. Стул скрипнул, прощаясь. Три шага вокруг стола — каждый отдавался в висках: не время? именно его присутствие заставит её захлопнуться? Но ноги несли, несли. Он опустился рядом. Плечо коснулось плеча, дыхание задержалось само по себе — если бы не спазм, требующий резкого вдоха, он бы и не заметил. Опустился, готовый в любой миг отпрянуть. Шепард не противилась. Бедняжка устала настолько, что сил отбрыкиваться не осталось — она только медленно повернулась и тяжело упёрлась лбом в его плечо. Гаррус выдохнул — рука легла на спину, туда, где под тонкой тканью проступали острые лопатки, чудом держащие на себе целую войну. Крепко обнял её, прижимая к себе. Лиара, не прерывая движения, лишь чуть сдвинулась и аккуратно уместилась на плече Шепард. Так они и сидели: Гаррус, в которого впечаталась Шепард; Лиара, обвивающая её с другой стороны. Коммандер между ними тихо дышала. Было приятно. О! Идея! Пальцы уже начали набирать: Если тебе снова понадобится плечо, оно здесь. Прошло калибровку. Готово к эксплуатации. Перебор с калибровками… эти калибровки… он стёр текст. Третий день тишины. Беззвучие Нормандии до боли напоминало юность, ночь после удачных тренировок на Палавене, недельных полевых выходов, когда их вышвыривали в каньоны без ничего, кроме оружия, — когда тактика отработана, умения доказаны, ноги — две вялые, полые макаронины, сидишь в каньоне, мёрзнешь в ожидании транспортника и дома: горит костёр, постреливая искрами во тьму, ночной холод низин перед ним вяло отступает, а вокруг собрались сослуживцы, молчат, отдыхая после тяжёлых дней, даже не подозревая, насколько дни в действительности легки. Оружие валяется, и это невозможно неправильно: после любого, даже тренировочного боя, необходимо почистить его и убрать в футляры! Только в тот момент это казалось нелепым. Теперь вместо отсветов пламени — отсветы консоли. Вместо зелёных сослуживцев — товарищи, прошедшие пожарища; а с уважением к оружию — да, после хорошего боя всё так же нелепо себя заставлять, все эти футляры с ящиками… Он смотрел на курсор и позволял себе вспоминать второе удивление: подаренное Раннохом, рождённое ужасом. Как Шепард, не усомнившись ни на миг, нырнула в гетовскую капсулу и отправилась куда-то-там, в неясный мир синтетического сознания, о котором Гаррусу даже думать было страшно. Он не успел ничего сказать, не успел даже шагнуть — только протянуть руку. Мозг с усердием обрабатывал информацию: избавиться от Жнецовского вируса — да, надо… как бы это сделать? Сейчас, минутку подумать… посоветоваться с Сузи… учесть безопасность… сконцентрироваться на ней, на безопасности… нужно как-то… Шепард. Что? Стоп. Куда? Чего?! Рука так и осталась протянутой в пустоту — капсула закрылась. Было ему когда-нибудь страшнее? Да, кажется. Когда началась война, а от Шепард ни весточки — да, этот чудовищный жизненный этап ещё может посоперничать. Но вот так смотреть на безрассудство? На её легкомыслие, граничащее с безумием? И не мочь сделать ничего? Вернётся, не вернётся, что это вообще за место, где она находится сознанием? Геты вокруг беспокоили его меньше всего на свете. Гаррус с трудом помнил, как ждал, и с ещё большим трудом помнил, как придерживал её за локоть, когда она выбиралась наружу, — тело отказывалось запоминать что-либо, кроме её дыхания и того, как беспокойно вздрагивали веки. Он даже не сразу заметил, что вокруг выросли гигантские платформы. Там, перед консолью, раскрылась истинная причина войны гетов с кварианцами: с чего всё началось и кто первым открыл огонь. Размеренно мигал курсор. Тишина расползлась далеко за пределы отсека батарей — тихо на всём корабле, не считая нового шипения капсулы для сна. Как они неслись от Жнеца, петляя между платформами, неслись по песку и грязи, пока земля тряслась и грохотала, он неуместно, совершенно некстати думал: Шепард, Шепард, Духи, как заставить тебя не лазать в такие места, вроде этой капсулы? Восторженное самоубийство, отчаянная глупость. Может, самому лезть? Ему и в голову не пришло залезть самому — в тот миг он думал об одном, как это автоматизировать и разобраться технически, не подставляя под удар ни себя, ни её. Но, похоже, бессмысленно. Что — рваться первым, наперегонки в клоаку? Драться за право покрасивше самоубиться? Она не пустит. Никогда не пустит. Биотика эта проклятая. У неё всегда есть туз в рукаве. До чего же гадко порой подступает к самому горлу: он не может решать в подобных вопросах. Она решает за него. А он? Смиренно следует, и всё. Верный оруженосец, не способный закрыть её собой там, где это действительно имеет значение. Он поймал себя на этом тогда, в тряске скоростной погони, в свисте Жнецовского луча, и тут же задвинул подальше. А сейчас, лёжа на жёсткой кушетке, поймал снова. Туннельное зрение. Происходящее считывалось через единственный фильтр: ей больно, ей трудно, ей нужно помочь. Всё остальное — кварианцы, геты, исход их войны — перестало существовать как самостоятельная ценность. И когда Шепард стояла перед Легионом, готовая дать зелёный свет всему, что стёрло бы целый народ в порошок, Гаррус молча принимал такой расклад. Там, в багряной пустыне, с двумя флотами над головой и многовековой ненавистью, накрывшей всю систему, Шепард дала гетам добро на интеграцию кода, и вмешиваться в судьбу кварианцев не собиралась, сказала только: «это их выбор», а Гаррус её в этом поддерживал. Преисполнился он недальновидными, бешеными кварианцами, что даже на их армию, за которой охотились, ради которой продирались сквозь политическое дерьмо половины галактики, ненадолго стало плевать. Преисполнился и отчётливо видел в Шепард отражение собственных чувств. Лёжа на кушетке в отсеке батарей и глядя на мигающий курсор, Гаррус впускал в себя ужас от мысли о том, насколько он изменился. За сколько? За год? Осознавал с содроганием. Аж в животе будто комок снега подтаял. Он всегда недолюбливал ИИ. Нет, не так — он их на дух не переносил. Ещё недавно готов был пристрелить Легиона — или оставить его на падающем Жнеце — за то, что тот железяка. Недоверяющий всем и вся Вакариан, турианец почти до мозга костей — ещё вчера? или вроде того? — а тут вдруг готов поддержать её решение дать синтетикам власть над судьбой органического вида. Почему? Всё смазалось. Всё изменилось. Где правильно — неясно. Нет никакого правильно, и отталкиваться не от чего. Единственная задача — победить. Или побольнее укусить Жнецов перед смертью, подарить шанс следующему циклу. С помощью Шепард. Помогать ей во всём. Враньё. Единственная постоянная — она. А она сейчас летит в пропасть, и он давно летит за ней, и остановиться не может, и не хочет, и страшно даже думать, что будет, если она разобьётся. Потому что без неё — всё. Это он прочувствовал ещё на Омеге, осознал во время самоубийственной миссии, но тогда хотя бы верил, что удерживает её от края. А теперь… Теперь он лежал и вспоминал, как на неё налетел Кайден. Схватил за руку, рванул на себя, прокричал: «Ты просила говорить! Что ты делаешь?!». Шаг, другой — он готов был отшвырнуть Кайдена, физически отшвырнуть при малейшем её недовольстве подальше в каньон. Но она стояла, и Кайден стоял. Не отпускал. И глядели друг на друга невыносимо долго, пока передатчики захлёбывались чехардой возгласов, а Легион смиренно ждал. Шепард выдохнула раз, другой, подняла глаза к небу, взялась за коммуникатор — и Гаррус стал свидетелем поразительного: на его глазах, вероятно, впервые за всю современную историю, красноречие остановило трёхсотлетнюю войну. Легион перестал функционировать. Тали плакала. Гаррус смотрел, и как-то одно с другим упорно не сопоставлялось. Назвал себя «я», хотя всегда был частью большего. Я. Легион, отдельный. Смотрел, игнорируя зарождение тяжести в груди, и резко обернулся на Шепард… изменяя привычке, она не окаменела, не замерла, не коснулась Тали в поддерживающем жесте, не подарила закатному Ранноху взгляда — развернулась и ушла, как ни в чём не бывало поговорив по пути с одним из Праймов. Почему — не разобрать, но сам Гаррус не чувствовал в произошедшем ни грамма счастья. Он видел взбалмошный народ, требующий от других платы за свои ошибки. Их боль давно стала стержнем идентичности — и добровольно отказываться от неё… Геты, похоже, поняли это первыми. Может, ещё осознают и кварианцы — не отдельные личности вроде Тали или Кориса, а в массе, — и если осознают, то только благодаря терпению тех, кого они три века грезили стереть. Казалось, он почти различал намёк на что-то хорошее — там, в очень дальней перспективе. Или ему до боли хотелось это хорошее разглядеть. И правда ли так страшны синтетики, как ему вбивали всё детство? Легион был лучше многих органиков. СУЗИ — лучше подавляющего большинства. Код Жнецов — да, пугает до основания, но… В дни, когда Легион находился на корабле, они почти не разговаривали. Почему не разговаривали? Гаррус лежал и не мог вспомнить. Потому что он глухой тупица, добровольно замуровавший себя в отсеке батарей? Скорее всего. Сейчас, в тишине, ему ясно слышался голос: «Гаррус Вакариан, мы рады вас видеть». Он ответил, что тоже рад, и не покривил душой. И даже успел дать пару советов по калибровке. Интересно бы знать, остались эти советы в памяти всех прочих гетов? Духи… скучать по гету… Мысли оборвались, ни к чему не приведя. Он продолжал лежать, но уже не думал — просто смотрел в экран, пытаясь родить светлую, тёплую шутку — такую, которая могла бы хоть как-то… хоть что-то. Может, и не шутка нужна? Может… Может, что-то другое? Может, даже не ей — ему?

— Вакариан 02:41

Шепард, извини. Я стирал это сообщение раза четыре. Писал, стирал, опять писал. Всё время казалось слишком непонятно, много и невовремя. Ты устала, а я гружу. А потом подумал про все моменты, когда ради тебя я выворачивал себя наизнанку. Мне казалось, это выглядит отвратительно. А ты каждый раз была в таком восторге. Тогда было непонятно, чем тебе это нравится. Не до конца понятно и сейчас. Но, кажется, в такие моменты я сам начинал осознавать, что ты для меня значишь.

Так что сейчас я это сделаю. Будет неумело и, наверно, не очень интересно. Не отвечай. Серьёзно. Пусть это полежит здесь.

Итак. Ты была готова. И я был готов к любому твоему решению. Мы оба были готовы принять то, что ещё год назад нас бы ужаснуло. Я потерял где-то линейку, которой измеряют степень допустимого. Может, ты её выронила на Раннохе, и нам обоим стоит её поискать. Или не стоит. Я не знаю. Может, и не было никогда у меня этой линейки. Остаётся только надеяться, что тобой двигал не только гнев, что была причина, которую я смог бы счесть уважительной. Но я лукавлю, кажется. Пытаюсь рационализировать. Мир перевернулся, синтетики блистали адекватностью, а органики… в общем, при ином исходе единственное, о чём я бы сожалел, это о Тали.

Я пытался представить, что было бы, если бы Кайден не влез. Представил. Мы бы смотрели, как геты стирают кварианский флот. Тали бы кричала — или уже замолчала. И я бы был рядом. И мы бы никогда это не обсуждали. Ну, может, кроме разочка вскользь. Я бы сказал: «уважаю в любом случае», ты бы сказала: «ладно, забыли», и хватит.

Кайден молодец, что остановил тебя. Я бы не смог. Я бы пошёл за тобой куда угодно — и это не комплимент или признание в верности, это констатация факта, от которого мне самому немного не по себе. Я всегда думал, что я — тот, кто стоит на страже. А оказалось, я стою не на страже, а рядом. И даже не пытаюсь влиять. А может, стоило бы? Здесь есть верный ответ?

И я, наверно, даже понимаю, почему мы сейчас почти не общаемся. Обиды не держу, всё хорошо. Ты вот ответила мне смешным шифром. Я перечитывал это раз пятьдесят. Наверное, больше. И считал буквы, ха. Буквы, пробел, буквы. Порой мне кажется, что ты — единственная точка отсчёта, но, кажется, я это уже говорил? На Алкере. И зачем только ты меня туда потащила? Ясно зачем, это так, тренируюсь в постановке риторических вопросов. Так вот, точка отсчёта. Кажется, если ты исчезнешь, я даже не замечу, потому что исчезну вместе с тобой. Это нездоровое, да? Не пиши, что нездоровое. Я знаю.

Кстати, ещё про Кайдена. Я рад, что он тебя остановил. Но стоит вспомнить, как он схватил тебя за руку, у меня внутри происходит что-то нехорошее, и отнюдь не потому что я сточил все свои снеки за последнюю ночь, и точно не потому, что он сделал что-то не так. Наоборот. Он поступил так, как я бы не смог. И оказался полезным. А я… ну, просто я. Может, всё это время тебе нужен противовес?

Ты сейчас где-то там, и я не знаю, спишь ли ты, ешь ли, дышишь ли ровно. Я надеюсь, что да. Я надеюсь, что ты читаешь это и думаешь: «Гаррус, ты идиот, ложись спать».

Ты можешь не отвечать и четвёртый день, и пятый. Я всё равно буду писать. Может, реже. Однозначно короче. Но я не перестану. Это, наверное, слабость, и образцовые турианцы не должны так зависеть. Только я неправильный турианец, а ты вовсе не турианка. Ты — моя Джейн. И если мне нужно просто лежать тут и говорить без ответа — я буду. Я терпеливый. Ты знаешь.

Потушив свет, Гаррус закрыл глаза. Рука с омни-инструментом замерла на груди — предплечье отчего-то нагрелось, и по кисти с фенечкой растекалось тепло. Он не ждал ответа. Правда не ждал. Стало тише внутри — слова больше не сидели запертыми, они были там, у неё, и даже если она не прочитает, они существовали. И хорошо. Пришёл быстрый, беспокойный сон, достаточно тонкий, чтобы разорваться от уведомления. Гаррус открыл глаза. Экран загорелся.

— Коммандер.❤️ 03:14

Гаррус, ты идиот, ложись спать

— Вакариан 03:15

Прочитала.

— Коммандер.❤️ 03:15

ещё бы

— Вакариан 03:15

Я рад.

— Коммандер.❤️ 03:17

я рада, что ты написал. сил нет отвечать, но для меня это важно. имей в виду.

— Вакариан 03:17

Тебе и не надо. Ты прочитала. Всё.

— Коммандер.❤️ 03:17

спи, Гаррус.

— Вакариан 03:18

Уже сплю. Ты тоже.

— Коммандер.❤️ 03:18

да. кстати бобры в порядке.

— Вакариан 03:18

Отлично. Бобры в отсеке батарей тоже целы.

Экран погас. # Калибровка после Ранноха потребовалась изрядная — так дотошно он не возился с Таниксом, пожалуй, со времён удачной поджарки крейсера Коллекционеров. Пара выстрелов по Жнецу и настройки поплыли, будто их и не было. Растряслось всё до основания, пришлось кропотливо отзывать каждый узел, усердно выцеживать дрожание ствола. Мрак… Во рту пересохло. Гаррус глянул на хронометр, не поверил, сморгнул — цифры меняться не желали. В тартарары провалился десяток часов. Он с трудом разогнул затёкшую шею и выбрался из батарейного отсека на камбуз, где на него разом обрушился шум и свет. Там собрались все: Вега, Кортез, Явик и Кайден, сгрудившись над большой сковородой яичницы в центре стола, что-то горячо обсуждали; Джокер развалился на стуле, закинув ноги на соседний, и прихлёбывал кофе; Лиара тянулась за чайником со своим вонючим чаем, а Тали, уткнувшись в КПК, листала данные по ядру — Гаррус издалека заметил гигантский светящийся пузырь на голоэкране. Выползли из своих коморок. Отогрелись. Галдели, будто не было ни Ранноха, ни Жнецов, ни нескольких дней гробовой тишины. Разминая шею и плечи, Гаррус побрёл к столешнице. Нормандия мягко вибрировала, держа курс на Цитадель. — …говорят, дня на два застрянем, не меньше, — донеслось от стола. — Ну и отлично. Я в бар. Прямо сразу. — В моём цикле после битв не по барам ходили, а готовились к следующей. — А у нас перерыв. Заслужили. — А меня арсенал Спектров ждёт. — Козырять статусом будешь? — И смотреть на всех свысока. Лиара вдруг просияла, позабыв про чай: — Я ей напишу! Может, развеется. Мы вдвоём так давно никуда не ходили. — О, тогда и я. Позову в бар, будем пробовать медовуху. — Примитивы. Всегда думаете о выпивке. Впрочем… мне есть, что сказать коммандеру на личной встрече. Что… что ты мне протягиваешь? Надо писать? Буквами?! — А я тогда приглашу её в ресторан. С видом на Президиум. Кто первый? Все уткнулись в омни-инструменты, как по команде. Гаррус стоял у раковины, наливая себе воду, и подумал: а что, если… Что, если свидание? Которое могло бы её развеять? Что-то даже нарисовалось в голове. Театр элкоров? Ей понравится. Или танцпол? Может быть. Или… абсурдная идея начала формироваться, пока пальцы уже писали:

— Вакариан 21:47

Шепард. Сходим куда-нибудь? Вдвоём. Настоящее свидание. Ты, я, и никаких взрывающихся зданий (почти наверняка).

Отправил. За спиной разговор уже вновь набирал обороты — Вега и Джокер вовсю спорили, в каком баре лучше наливают, а Кортез нудел что-то про запчасти для Кодьяка. Лиара, проходя мимо, легко коснулась плеча Гарруса и села за стол. Шумная, почти нормальная жизнь текла своим чередом. Гаррус допил, поставил стакан в мойку и пошёл к лифту, в грузовой отсек. Напоминанием фенечка на запястье привычно жгла кожу. Он коснулся её пальцами, оттолкнулся от стены и побрёл к арсеналу — оружие само себя не почистит, в футляры не положит, а после футляров… Там, в тишине, после долгих часов очередной монотонной работы, он сел на ящик и проверил диалог — пусто, — и смотрел на экран, пока тот не погас. Ни в этот день, ни на следующий, никому не пришло никакого ответа. # Цитадель надвигалась в лифтовом окошке — Гаррус направлялся в турианское посольство. Левое бедро ныло, разнося тянущую пульсацию по всей ноге. Отец в таких случаях сетовал на погоду, кряхтел при каждом движении, ворчал, растирая старое ранение, вздыхал и своей сутолокой невероятно раздражал, а теперь и самому Гаррусу хотелось поворчать на погоду, продолжая славную семейную традицию. Только он не на планете, и атмосферное давление не может влиять на мышцы. Так что, увы, папа, погода тут не при чём, и тупая, глубинная боль в продырявленном на Палавене мясе, доставшая с ночи, не имела никакой объяснимой причины. Он уже и не замечал её, пока не останавливался. Поэтому старался не останавливаться. Коридоры Цитадели, местами отремонтированные после атаки Цербера, с новыми панелями, указателями, почти мирной суетой плыли мимо. Беженцы, военные, гражданские, волонтёры с эмблемами гуманитарных миссий: все куда-то торопились, что-то решали, кого-то спасали. Гаррус смотрел сквозь них и думал о взгляде Шепард. А конкретно — о его динамике. Взгляд её преодолел дугу, которая Гаррусу совсем не нравилась и даже мешала спать: сперва был пытливым, затем — раздражённым, и, наконец, стал равнодушным. Переписка растапливала, кажется. Кажется — да. Может быть. Или он выдавал желаемое за действительное. Взгляда он почти не видел, но именно взгляд — лучший маркер реальности — оказался ему необходим. Кто бы мог подумать? Много кто. Он — нет. Был и был этот взгляд, не стало — и тьма. Как и с самой Шепард когда-то. Была-была, и ладно. Не стало, и мир рухнул. Бремя разумного существа. Мысли о Палавене Гаррус выкидывал прочь. Как запретил себе думать о матери, Солане, о том, жив ли ещё отец. О Шепард думать не запрещал — оно невозможно по определению, с тем же успехом можно запретить себе дышать, — но каждое «прочитано», оставленное без ответа, как и каждый отведённый взгляд, отзывался в груди тупым эхом. Рядом. Живая. И преступно далёкая, пока между ними, казалось бы, метры. В действительности между ними ещё целая вечность. Между ними нарисовалась космическая бездна неизмеримого… между ними преступно много. Виктус вызвал его без объяснений. Гаррус деталей не уточнил. Какая разница? Может, о Кайдене, что на фоне холода Шепард стал незначительным допущением. Может, по основной работе. Какая разница, на что потратить увольнительную? Честно говоря, он с радостью потратил бы её именно на работу с Виктусом. Решать бы сейчас какую-нибудь задачку. Сидеть да думать. Из одного размышления в другое. А лучше бы, конечно, из боя в бой — в нём не думается вообще. Двери посольства разъехались, внутри привычно пахло Цитаделью, её особенным запахом систем очистки и ноткой едва уловимой, родной. Кажется, антчем? Красным. Миновав пост охраны, Гаррус кивнул дежурному и свернул в коридор, ведущий к кабинету Примарха. Нога опять отозвалась болью, будь она проклята. Он не замедлил шага. Дверь в кабинет была закрыта. Гаррус коснулся сенсора, уже готовясь к очередному сухому разговору о тактике, потерях и планах, — и замер на пороге. В кресле напротив Виктуса, развалившись с невозможной, почти неприличной расслабленностью, сидел Фестус. Перехватило дыхание. Измученный мозг упорно отказывался верить картине — со рвением он поверил бы любой трагедии, сориентировался бы в каждой скверной новости, проще было выглянуть в окно и увидеть Жнецовскую лапищу, чем… это. Когда последний раз он видел его лицо? Там, у ангара, в пятидесяти метрах, превратившихся в световые года, хорошо помнил, как тот махнул рукой — «Лети!» — и отвернулся, заталкивая народ в укрытие. Видел, как за его спиной рвались коконы с десантом. Видел — и запретил себе помнить, как запрещал себе остальное. А теперь Фестус сидел в кресле, живой и почти невредимый, если не считать свежих ран, перечёркивающих лицо — от надбровной пластины до подбородка, — и ещё нескольких, уходящих под ворот кителя на шее и запястьях. Выглядел так, будто его пропустили через мясорубку, а он, выбравшись с обратной стороны, нагло потребовал добавки. — Ну наконец-то, — с до боли знакомой иронией протянул Фестус. — Вот он — я! Собираюсь портить тебе траур! Гаррус стоял и смотрел, не в силах ни шагнуть вперёд, ни ответить, ни моргнуть, ни даже вдохнуть нормально. Мозг переключался на хорошее тяжело, со скрипом. — Духи, — вырвалось наконец. — Фестус. — Ага, — кивнул тот, и улыбка его, кривоватая из-за ссадин, стянувших мандибулу, стала шире. — Немного поношенный, слегка подержанный, но в целом функционирующий. Иди сюда, пока я сам не побежал. У меня нога теперь тоже с характером, — буркнул Фестус и поднялся, опираясь о кресло. Гаррус пересёк кабинет в три шага — нога даже не пискнула, позабыв про боль, — пожал ему руку и тут же сгрёб второй в охапку, обхватил, прижимая так, что что-то жалобно проскрипело и хрустнуло в броне, а Фестус издал сдавленный, но довольный звук. Гаррус хлопнул его по спине — раз, другой, — вложив в эти удары всё, что не требовалось произносить. — Осторожнее, зверюга, — прохрипел он в плечо Гаррусу, с тем же усердием хлопая того по спине. — У меня имидж. У тебя имидж. Кстати, я женат. Гаррус резко отстранился настолько, чтобы заглянуть в лицо — в его родные, насмешливые глаза. — Что? — Женатый. Я, — повторил Фестус и даже приосанился. — Война, знаешь ли, прекрасная вещь. Потом расскажу. Мы можем идти, Примарх? — Вакариан, — Примарх огладил подбородок. — Мной был направлен запрос по инстанциям касательно твоего… интереса. Ответ таков: никаких нарушений процедуры, просто удовлетворили кадровую заявку. — Это… странно, — без былого напора отозвался Гаррус. — Текущая оперативная обстановка диктует нетривиальные кадровые решения, — Примарх повёл бровными пластинами, морщась, будто жука проглотил. — Это цитата официального документа, если что. Ты удовлетворён? Гаррус решил, что не готов отвечать. Примарх едва заметно усмехнулся: — Я вас больше не задерживаю. Они двинулись к выходу, и как только створки сомкнулись за спиной, выпуская их в коридор, Гаррус переспросил: — Женат? — Да. — Вы сколько знакомы? — А под огнём не имеет значения! — высокопарно провозгласил он. — Час мужества пробил, если ты не заметил, он уже вовсю перемножает наши проблемы на коэффициент жёсткости задниц, и делит.… Кхм. Запутался. Одним словом — не до сантиментов, — важность испарилась, и он быстро добавил: — Я там стольких вывел, даже пару узлов отбили… она сама пришла. Ну, почти сама. Я, может, немного подтолкнул события. Чуть-чуть. Самую малость. К тому же, все там гибли, конкуренция резко упала, а я отменно умею веселить, такая у меня отличительная черта… Не без хорошего, да? Гаррус смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Тонкие серебристые нити ран у висков. Глубокая, въевшаяся в лицо усталость, которую не скрыть никакой бравадой. И глаза с искоркой, которая упорно не гасла. — Ты живой, — глухо заключил Гаррус. — Живой, — подтвердил Фестус. — И, заметь, поднялся в очереди на престол. Теперь я на тридцать восьмом месте до Примарха. Представляешь? Тридцать восьмой. Это почти неприлично близко. Раньше я был сто двадцать четвёртом, напоминаю. Война, Гаррус. Война творит чудеса с карьерным ростом. И с личной жизнью. Но ударяет по лицу. Увы. Он широко улыбнулся, и Гаррусу даже не пришлось приглядываться, чтобы разглядеть за иронией и бахвальством всё, что Фестус никогда не скажет вслух. — Тридцать восьмой? — только и смог выдохнуть Гаррус. — Ага, — Фестус кивнул. — Так что теперь ты должен обращаться ко мне с подобающим почтением. «Ваше почти-высочество», например. Или «о, будущий-великий». Разрешаю тебе выбрать. — Пошёл ты, — фыркнул Гаррус. — Ваше почти-высочество. Фестус обернулся, и его лицо, только что сиявшее наигранной бравадой, стало серьёзным. — Я не знаю про твоих, Гаррус, — сказал он тихо. — Пытался выяснить, но глухо. Последний месяц был на обратной стороне Палавена. Там уже начинается. Ну, ты понимаешь. Тучи свинцовые, земля не прогревается. Небо серое, птицы дохнут на лету. А ещё я тут видел два вида снега: снег маслянистый и чёрный, и снег ядовито-зелёный. — Плохо. — Да. Рыба везде плавает кверху брюхом. Это всё радиация, разбитые реакторы. И, конечно, разрушения. Ядерная зима, или что там после их орудий. Невесело, Гаррус. Он замолчал, глядя куда-то в стену. — Мой отец умер. Это точно. Мне передали. Остальные… — он пожал плечами. — Не знаю. Может, живы. Может, нет. А у тебя? Как у тебя? — Всё как обычно. Новостей никаких. Работаю. Фестус прищурился. Помолчал. И, кажется, понял что-то без слов, потому что кивнул и сменил тему: — Ладно. Работа — это святое. Но не сегодня. Сегодня мы идём пить? Скажи, что идём. — Гаррус не успел ответить. — Оно, конечно, напиваться в таких условиях… — Неправильно, — закончил Гаррус мысль. — Но если душа просит, друг в увольнительной, а до моего рабочего дня ещё столько часов, то… — Можно, — закончил Гаррус вторую мысль. — Давай. Покажи мне, есть тут что-то, напоминающее Радиатор? Если сильно зажмуриться и представить. Гаррус уже открыл рот, чтобы согласиться, как его рука сама, по въевшейся за недели привычке, дёрнулась к омни-инструменту. Слишком давно не проверял… Палец скользнул, вызывая голоэкран. Диалог с Шепард. «Была в сети: 14 минут назад». Статус — не прочитано. Ничего нового. Карта и точка на ней — в Президиуме, в семи сотнях метров от него. Просто доказательство, что она где-то тут, бродит вокруг. Он смотрел на точку, зачем-то пытаясь вычислить — бродит она по рынкам или всё-таки встретилась с Лиарой? Или Кайденом? — и не заметил, как Фестус заглянул через плечо. — Ты что, следишь? Гаррус вздрогнул, хотел было спрятать голо от лишних глаз, но остановил себя в реакции. Какая разница? Ответил честно: — Да. — Гаррус. Негодяй! — без осуждения заявил Фестус. — Она разрешила следить? — Помолчи. — Ладно, — Фестус поднял руки. — Высокие отношения. Не для простых смертных. Я понял. Молчу. Они доковыляли до аэрокара: Гаррус хромал на левую ногу, Фестус на правую, со стороны смотрелись как пара цирковых уродцев и всю дорогу над этим хохотали. За окнами проплыл лепесток Цитадели, приблизился район, где Гаррус когда-то арендовал квартиру. Знакомые вывески, облупленный кармин, охра, голубизна стали, багрянец и турианские диалекты, смешанные с запахом пряностей и разогретого масла. В баре было людно — может, сегодня всеобщий выходной? Гаррус понятия не имел. Они сели у стойки и уговорили два стакана подряд, согреваясь бодрыми разглагольствованиями ни о чём. На третьем стакане бодрые темы иссякли, Фестус посерьёзнел, и улыбка на лице Гарруса стала казаться ему самому фальшивой. Он опустил взгляд в стакан и уставился на собственное отражение, искажённое жидкостью. — Знаешь, Гаррус, — Фестус покрутил стакан в пальцах, неохотно ворочая охмелевшим языком: — Я тебя раньше не понимал. Всю твою резкость. Злость. Думал — молодой, горячий, перебесится, не то что я — умный и взрослый! И красивый. Ещё научится уважать порядок… — Вот это начало. — …а с той стороны, — Фестус кивнул куда-то, где, видимо, в его памяти всё ещё горело небо над осаждённой планетой, — всё иначе. Когда видишь, как решения в кабинетах… — он качнул головой, проглотив что-то, что изо рта бравого генерала вырываться не должно, и заключил простое, не требующее уточнений: — Кажется, ты заразил меня. Фестус поднял тяжёлые, углубившиеся от недосыпа, но горящие непреклонным огнём глаза, и Гаррус на секунду обомлел. Так вот ты какой, — подумал он, — так вот ты какой со стороны. Огонь. А потом Гаррус вгляделся. Померещилось в сердцевине зелёного пламени чёрное пятно. Тяжёлая, неповоротливая образина. Камень или булыжник в перетекающем тучном облаке? Оно не искрило и не двигалось, только плыло в чужом огне, как дохлая рыба в кипятке. Гаррус смотрел и не мог оторваться — а когда понял, куда смотрит, отвернулся. И заставил себя думать о сказанном. Да. Меньше всего он ожидал услышать подобное от Фестуса, генерала, продолжающего тянуть фамильное бремя, который всегда был «правильным» и по доброй воле работал в структуре, а не против неё, всю жизнь. Чушь. Просто напился. Фестус, который участвовал в паре боёв на периферии до назначения в штаб, оказался вытолкнут реальностью в самый безумный хаос, который только могла предоставить жизнь, а теперь вернулся в обычный мир, что совсем недавно был так привычен. Выпил две кружки подряд, и сейчас его с головой накрывает откат. Вот и всё. — Фестус, — произнёс он медленно, — все должны занимать свои места. Аналитики должны быть аналитиками. Штабные генералы — штабными генералами. Ты… Он задумался, подбирая слово, но Фестус не дал ему закончить. — Должен занять своё? А ты своё занял? Когда бросил СБЦ? Когда один попёрся на Омегу? Он подался вперёд. — Напрасно успокаиваешь. Пока мои парни погибают там, — снова жест в пустоту, в сторону невидимого фронта, — и твои, кстати, тоже. Я прибыл, первым делом начал проверять расходы бюджета. Увидел метку Спаратуса на фестиваль Единства. В Президиуме. Танцоры, арки, ужин и дорогущие музыканты. В прошлом месяце. Пока мы считали тела после очередного налёта. Мы похоронили в тот день шестерых, младшему было семь месяцев. Вот тебе и Единство. Фестиваль. — Ну, знаешь… — начал Гаррус, пока Фестус большими глотками опустошал третий стакан. Хотел было рассказать, что в первое посещение Цитадели его тоже накрыло контрастом покоя с кофейнями, театрами и вечеринками, но потом понял: если для мирной жизни где-то ещё есть место… додумывать он не стал. Мысль упорно саднила. И договаривать тоже не стал. Когда хоронишь семимесячное, насколько бы ни был важен островок покоя с кофейнями — оно всё равно и звучит и выглядит кощунством. Фестус поднял руку, требуя добавки, и с жаром обернулся на Гарруса. — Ты оглянись! Почему азари не вступают в союз? Скажешь?! Вижу, не скажешь. И всё это… — он обвёл взглядом бар, и вместо продолжения засмеялся. Интересно, несколько лет назад, когда Гаррус с подобным жаром разговаривал со всеми о несправедливости, пока собеседники упорно пытались его осадить… он выглядел таким же? А всем, кто слушал, было так же всё равно? А Гаррус на них ещё злился, не слушают, гады… А оно вот как. Как это слушать всерьёз, если звучит что-то среднее между анекдотом и самой прожжённой банальщиной? Да, вот так обстоят дела, дружище. Где-то умирают, а где-то живут и наслаждаются, и правильно, им не должно быть стыдно за шанс наслаждаться фестивалями с театрами. И что теперь? Или что дальше… будем сетовать на сложившиеся устои? Вот он я — сетовал. И где я? И где устои? Что-то изменилось в мире? Я тебе скажу, что изменилось — десять ребят отдали свои жизни ради того, чтобы не поменялось НИ-ЧЕ-ГО. Или это я… банальщина? Гаррус присмотрелся к стакану, крутанув его в руке. В стеклянных гранях ответа не нашлось. — Ты дал мне эту искру, теперь говоришь угомониться? Поздно. Я уже горю. И знаешь что? Мне даже нравится. Гаррус чувствовал — возбуждение Фестуса звенело в воздухе, и он узнавал его, как узнают родной запах в толпе. Всегда так всё и начиналось. Пожарище в груди гнало вперёд, жгло сомнения и голос разума. Дикая адреналиновая игла, от которой становилось почти хорошо. Теперь, замечая эту иглу со стороны — он уже не понимал, где там раньше было взвешенное и справедливое, а где — иррациональный позыв адреналина ради адреналина. Его самого раздражала политика Совета. Честно раздражала — годами. И со временем — он с ней смирился. А Фестус, который всегда был верным винтиком системы… Странно сидеть тут, напротив Фестуса, который сейчас сгорит от собственного огня, и не чувствовать почти ничего. Едва не наткнувшись в отражении его зрачков на чёрную кляксу в зелёном пламени, Гаррус отвернулся, отпил из стакана и сказал: — Ты как будто планируешь что-то делать со всем этим. Фестус повёл плечами. — Пока осмотрюсь. Но ты заметил? Всё больше парней попадает в аппарат. Которые прошли через мясо. Не кабинетные — настоящие. Я попробую подтянуть ещё. Гаррус чуть наклонил голову, заинтересованный в услышанном. Это звучало не как жалоба. Как план. — Мы славились порядком. Дисциплиной. А погрязли как все, кого мы презирали. Ранги, связи, родство. Сама система потакает кумовству. Вот скажи мне — стал бы я генералом в тридцать один, если бы не моя семья? А сынок Виктуса стал бы командующим без такого папаши? Знаешь, как он разбил корабль на пустом месте? — Слышал, — ответил Гаррус, не уточняя, что лично присутствовал при том бардаке. И мысленно, в очень отдалённой части сознания негодование друга… разделял. — Двадцать семь парней полегло. Лучших. Наших. А должен был лететь другой. Но знаешь что? Ему повезло умереть раньше — на Таэтрусе. Знаешь почему? Потому что кое-кто решил, что правильнее будет забросить на безысходный сектор настоящих воинов, а отпрыску нашего… кхм. Дать управлять боевым крейсером. Мы потеряли порядка трёхсот командующих только потому, что сами стали теми, кого презирали, Гаррус. Фестус замолчал. Пальцы обхватили стакан и замерли, пока Гаррус впервые задумался, почему Виктус в действительности умолчал о бомбе? Не из-за самой бомбы, а из-за сына и блата? Мысль уже посещала его, вскользь, расплывчато, и Гаррусу удавалось её игнорировать, обходя углы. А зачем её игнорировать? Как зачем? Потому что думать без итога — бессмысленно. Думать над тем, что нельзя изменить — туда же. Чего об этом думать, силы тратить? Зачем обо всём этом думать?! Фестус! Твою мать… Поглядел Фестус на медового цвета жидкость и поднял глаза. — Когда ты отвечал за эвакуацию, почему не посадил своих? Сол, отца. — Они бы не согласились улететь. Он не стал добавлять, что в экстренных ситуациях всегда проваливался до рефлексов — до чёрного и белого. Есть правила, есть долг, есть устав, и любой промежуточный этап просто переставал существовать. Тот период стал для Гарруса туманом: он плохо помнил последовательность событий, но отчётливо помнил главное — пользоваться статусом, чтобы продвинуть личное, было в этой системе координат однозначно чёрным, о чём он не раз потом успел пожалеть. Делай правильно, или не делай вообще, — удушающе висело над головой. — Потому что вы — достойные дети Иерархии, — заключил Фестус. — А остальные сдались сразу. Ты делал правильно, Гаррус. Я этого не понял, когда узнал. Но теперь понимаю. И твои парни понимают. И поверь, мы уважаем тебя за это. Гаррус дёрнул мандибулами в усмешке. Отлично. Уважают за выучку, за отцовскую дрессировку, позволяющую быть по-настоящему бездушным. Какая прелесть. Так же он промолчал и о спорном утверждении насчёт достоинства собственной семьи. Да, отец бы ни за что не улетел с Палавена добровольно — но не потому что это было правильно, а потому что ему сказали. Прикажи Примарх перевезти спортивный аэрокар в загородную резиденцию — с обязательной стратегической необходимостью в формулировке — и отец бы безропотно повёз с тем же непоколебимым чувством долга. Служить под началом бездарного сына Виктуса? Да, если надо. Укрыть данные о бомбе? Да. Он бы сделал. Потому что это поддерживало сложившийся порядок, на который Фестус сейчас пенял с особой яростью. Не было в этом ничего достойного, наверно. Трусость, страх перемен? Страх, передаваемый из поколения в поколение. Семейная черта. Как верность. Кому-то. Хорошо, если кому-то достойному. Или это говорит в нём третий Радиатор? Гаррус недоверчиво повертел в пальцах стакан и вспомнил, как пару дней назад готов был принять и геноцид кварианцев, и ранее, пусть и со скрипом, был готов принять лечение кроганов. Нет, это точно Радиатор, — отрезал Гаррус, и отставил стакан подальше. — Ничего, — продолжил Фестус. — Теперь, когда я аппарате, протолкну сюда больше наших ребят. Аккуратно. Чтобы эти не перепугались за свои тёплые кресла и задницы в них. К чёрту, Гаррус. Я мотивирован. — Угомонись, — повторил Гаррус, заскучав. — Война — не время для революции. — Да? А если мы войну проиграем без этой революции? К тому же, я не говорю о свержении, Духи! Кого ты из меня делаешь… Просто поменять пару-тройку осточертевших лиц на молодых и горячих. Сделать то же, что ты делал на Палавене. Плохо? — Давай лучше ещё выпьем, и ты расскажешь мне про свою жену. Фестус посмотрел на него и внезапно расхохотался. — Да. Точно. Давай к интересному! # Прежде чем отправиться на Нормандию, Гаррус, попрощавшись с Фестусом, побрёл к Шепард — точка локации мигала в баре верхнего сектора. Он не планировал подходить, просто… просто посмотреть. От входа, от прожекторов и басовитых колонок, долбящих в грудь, он разглядел её: стояла с Джокером — Джокер у танцпола?! — с Джек, Вегой и ещё кем-то. Арией, кажется. Живые. Все живые, и она среди них — живая. Ладно. Всё в порядке. В кой-то веке спокойно. В кой-то веке почти-что-хорошо. Она говорит, слушает, не уходит в себя… наверно. Может, сейчас расшевелится, растрясётся, и потом они всё-таки пообщаются? Он смотрел, прислонившись плечом к стене, чувствуя, как Радиатор бежит по крови неторопливой волной, набивая ноги ватой. Из бара он направился прямиком в кондитерскую, облако карамели и тёплого шоколада ударило в лицо; Гаррус, не сильно считая, сгрёб в пакет несколько десятков разношёрстных шоколадных батончиков. Отлично, — думал он пьяно и до идиотского довольно. — Успею пронести до её прихода и разложить по всем стратегическим точкам. В рубке, в каюте, у её консоли, может, даже в душе — пускай везде натыкается! На Нормандию он направился одним из первых, пока Цитадель переходила в ночной режим, гася дневные огни и зажигая ночные. Шёл неторопливо, чуть шире обычного расставляя ноги — левая ныла, но уже не остро. Улицы рабочих кварталов пустели, пока развлекательные сектора наливались шумом и смехом. Все куда-то спешили, все хотели яростно пожить напоследок. Жаль, Шепард не хочет. Стоп. Что? Шепард не хочет жить? Он даже остановился. Духи… пьяные мысли. А такие ли пьяные? Перед глазами встала картина: с каким животным упрямством она юркнула в чёртову капсулу гетов. Торопилась, почти бежала, лишь бы наверняка не успел отреагировать. Забралась и секунды не думая — будто и не было в этом мире ничего, способного её удержать. Ради чего стоило бы себя поберечь. Он шёл в почти полной тишине, пока пакет хлопал по ноге, и только в висках мерно стучало: может, не такие уж и пьяные эти мысли? Как и мысли о семейной черте безропотного подчинения. Неужели весь его бунт жил в крови ровно до тех пор, пока он не нашёл кого-то, кого счёл достойным верности? Нашёл, и с облегчением вручил ей поводок? Неужели вся война с системой была просто поиском подходящего командира? По пустому доку, погружённый в мысли и алкогольную пелену, мимо стойки информации с погасшим голоэкраном, мимо дежурного сотрудника СБЦ он шёл, пока не упёрся взглядом единственную фигуру и замер, наглухо примагниченный к полу. У входа на Нормандию, облокотившись на перила, стоял Рекс.