IX.I Паршивый котёнок

Щелчок спускового крючка, выстрел в её лицо, поверх — собственный, и два грома слиплись в один; шелест нелепого пакета с шоколадками и беззвучный, открывающийся рот Рекса, пережёвывающий мякиш слов — всё обрушилось на него в один миг, стоило векам разомкнуться. Где Шепард? Внутри не нашлось ничего, кроме яростной, слепой готовности убивать. Рванулся вверх — и тут же осёкся: боль прострелила руку от запястья до плеча и ушла в челюсть. Он попытался дёрнуть ещё — бестолку, руку держала какая-то цилиндрическая конструкция из металлических скоб, проводов и трубок, в которой он даже не сразу признал собственную конечность. Прошипев в тишину проклятья, Гаррус заставил себя замереть и всмотреться в темноту, выдирая из неё очертания. Проступили смутные детали: к кушетке крепился фиксатор. Полимер, трубки, пронизывающие предплечье железяки, рука — внутри. Это что — насквозь, или как? Он смотрел на собственную конечность, похожую на игольчатое животное, и не мог понять. Как её вырвать? А стоит ли вырывать? Кушетка, к которой крепится рука — где? Взгляд устремился к потолку в поисках бонуса конкретно к этой кушетке. Сколько раз на дню он ловил себя за этим тогда, давно? Пожалуй, не меньше двухсот. Вентиляционные решётки с их неизменными перегородками… накатила волна узнавания, память услужливо подсказала: их ровно двадцать четыре. Именно на этой кушетке он когда‑то приходил в себя после поцелуя ракетой. Здесь он очнулся не так давно — по календарю меньше двух лет назад, а по ощущениям — будто в другой жизни. Здесь он очнулся и сейчас. Взгляд медленно скользнул вдоль каждой перегородки, и в висках потянуло тупой тяжестью. Он разом отпустил все мышцы, позволив телу полностью расслабиться, и безвольно опустился на подушку. Медотсек Нормандии. Шепард была рядом, в лифте, когда сознание окончательно погасло. Погиб Рекс… Нет, я убил Рекса. Разные вещи. Я и пара сотрудников СБЦ, кому не пришлось бы срываться с места, если бы не абсурдный запрет на оружие в пределах Цитадели. А если быть ещё точнее — я, пара сотрудников СБЦ и Шепард. Она не лишила его жизни, позволяя пробивать собой стену, — способ столь же изощрённый, сколь и нелепый. Она расправилась с ним на Тучанке, просто эхо докатило только сейчас. Рабочий стол был пуст. Свет в медотсеке не горел. В окошке камбуза тоже царила темнота — лишь тусклая лампа вдоль столешницы отбрасывала слабые блики, недостаточные, чтобы разогнать мрак помещения. Тени от медицинской аппаратуры сгущались, а тишина на корабле стояла непоколебимая. Покой стен и пола, отсутствие привычной дрожи корпуса подсказывали: Нормандия всё ещё в доке Цитадели. Судя по всему, ночь. Либо экипаж опять ушёл в увольнительную — и корабль на время замер. Где Шепард, интересно? Усталость навалилась такая плотная, что Гаррус ей сдался и просто закрыл глаза. Усталость… да. Давай, родная, давай, хорошая — выруби ещё раз, отправь ненадолго в чудесный мир безвременья и пустоты. Нет. В голове уже зашуршало, разрастаясь от пустоты к масштабу. Теперь отчётливо ощущались действия препаратов в крови: они притупляли разум и дарили телу лёгкость, будто оно вот-вот оторвётся от койки и полетит к потолку. Тут, в тишине и безопасности, он ясно видел, сколько деталей упустил в разговоре, поспешно сведя всё к одной-единственной угрозе. Отчаянный кроган — что может быть хуже? Разве что кроган-биотик с опытом в несколько сотен лет. Да… Состояние Рекса можно охарактеризовать отчаянием. Потерянный… обречённый? Теперь очевидная потерянность с отчаянием предстали слоёным пирогом смыслов и подтекстов, и Гаррус, по вросшей в нутро привычке, принялся раскладывать произошедшее по полкам. Слой первый: он не хотел её убивать. Пришёл без плана, вернее, с планом, который исполнять не решался, о чём сказал прямо. Стоял, ждал, мялся, спрашивал ерунду, говорил без слов — дай мне повод не делать этого. Или наоборот: дай мне повод всё-таки сделать. И не получил. Потому что Гаррус, не замечая ничего, кроме потенциальной угрозы, не дал ему ни того, ни другого. Слой второй: он не хотел убивать… нет. Это — первый. Что второй? Рексу не хватало мотивации. Будь Рекс настроен действительно убить, он сделал бы это сразу. Один выстрел в качестве провокации, вынудить Шепард потратить биотический заряд, а следом ударить собственной биотикой — и Шепард без брони и щитов была бы мертва ещё до того, как Гаррус вылетел из шлюза. Вместо этого он… начал с ней говорить. Долго они говорили до появления Гарруса? Мы были друзьями, Шепард, я не стану мучить и выстрелю в лицо. Звучит грозно, только никто не говорит с тем, кого по-настоящему решил убить. С Сидонисом Гаррус, например, рассчитывал разобраться издалека одним выстрелом именно по этой причине — а ещё из-за второго варианта: того, где по всем новостям крутили бы, как бывший офицер душит турианца прямиком на людной улице. А ещё, между прочим, отец всегда предупреждал о главном: не смотреть в глаза тому, кого казнишь, даже если уверен в своих намерениях (это правило Гаррус первое время успешно игнорировал, а напрасно). Лучше не надо. А в глаза тем, кто казнит тебя, — наоборот, можно и даже нужно: «То, на что ты смотришь, Гаррус, обретает власть над тобой, а ты — над наблюдаемым». Люди облекли это в красивое и загадочное: если всматриваться в бездну, бездна начнёт всматриваться в тебя. Но суть та же. В общем виде речь идёт о внимании и созерцании: мы властвуем над тем, что удерживаем взглядом, а то, что мы удерживаем, получает власть над нами в ответ. Мы становимся тем, что наблюдаем. Власть распространяется в обе стороны — от объекта к объекту и наоборот, пусть и не всегда в равной степени. Жизнь может улыбнуться тебе, и твой палач замешкается, натолкнувшись на что-то в зеркале души, может, даже и на своё отражение? как, впрочем, и ты. Но… он с ней говорил. Как долго? Когда Гаррус спускался в арсенал, Шепард уже ехала на лифте. Минуту, две? Надо будет посмотреть камеры. Рекс себя распалял. Ему было недостаточно одной убеждённости. Ну что, достаточно анализа? Гаррус закрыл глаза, надеясь на сон, но тот приходить отказался — мозг, как неугомонный робот-пылесос, натыкался на непреодолимую кучу бардака и подвывал предупреждениями. Ладно. Слой третий — Рекс был прав и не прав одновременно. Рекс знал, что Шепард его предала, и знал, что она сделала это не из злобы. Знал так же и то, что она любит его. И всё равно пришёл — точно так же, как и она не позволила вылечить его народ, невзирая на личную привязанность. Потому что чувства не отменяют долга — ничего нового. Его поведение — невозможность выбрать между двумя правдами. У Гарруса, в свою очередь, был свой долг, и знание о нём с самого начала разговора у перил было несомненно разделено между ними обоими: Гаррус будет защищать Шепард до последнего. Рекс в любом случае предпримет попытку её убить. Почему Рекс не прибил его до первых выстрелов — понятно, наверное, — но почему не сделал этого после, когда бесполая ясность уже обрела вес? Загадка, непреодолимая куча бардака, с которой мозг не справлялся. Ни капли злости к Рексу — ни рациональной, ни слепой — в душе не нашлось. Даже в миг, когда он вбивал Шепард в стену, Гаррус не ощущал ненависти — лишь чёткое понимание: действовать. Шепард не должна умереть. Это аксиома, аксиомы доказательств не требуют. Злости не было, причину его действий Гаррус понимал слишком ясно. Возможно, именно поэтому и Рекс его не убил — потому что столь же отчётливо понимал, по какой причине Гаррус снова и снова направлял на него оружие и стрелял? Оба, ведомые долгом. Протяжно выпускал он воздух сквозь стиснутые зубы, вдыхая вновь, и надеялся, что размеренное дыхание хоть немного прояснит путаницу в голове или хотя бы свалит в сон. Нет. Тело по-прежнему не имело сил, а сознание упрямо отказывалось спать, прокручивая одну и ту же сцену вновь и вновь. Не хотел Рекс его убивать, вот и не убил. Хотя мог. Там, у шлюза, с такого расстояния… уже после того, как сломал руку, — один выстрел в голову, и всё: до свидания, Гаррус Вакариан, приятного отдыха. Мысль о Рексе не давала покоя — ворочалась, и Гаррус вертел её так и эдак, то перебирая взглядом переборки, то опуская потяжелевшие веки, упорно не понимая, что мешает бардаку превратиться в порядок и отпустить, и вдруг — Уважение. О… Рекс был достойным товарищем, как и достойным соперником. Отношение сформулировалось окончательно — ничего, кроме уважения, Гаррус к нему не испытывает. Даже, может быть, за саму попытку отомстить ей. Духи, дожили. Убийство с болью было, убийством с ненавистью никого не удивить — злостью, яростью, отчаянием, необходимостью, — а убийство с уважением… Чудесатый мир. Сформировалось отношение, и отпустило. Теперь Гаррус понятия не имел, о чём думать, кроме одного: никто не смеет обижать Шепард, пока он рядом. Ещё одна аксиома. И когда он не рядом, впрочем, тоже, но издалека контролировать степень обижаний сложно. Что ж… Придётся всегда быть рядом. — Э-эх, — не без удовольствия выдохнул Гаррус. Интересно, где она сейчас и что делает? Сидит в своей каюте, заперлась, переваривает? Или ушла дальше на Цитадель? Отдыхать? Чтобы Шепард после такого отдыхала… Хотя, почему нет? Легко представлялось, как она возвращается в бар и хлебает водку из горла. Да. Она вполне могла дойти до той стадии, когда боль хочется не разделять с тишиной и одиночеством, а заглушать другой болью. Вспыхнула перед лицом картина, короткий миг до яркой вспышки — бесстрастие в глазах перед лицом дробовика. Она, наверно, и сама удивилась биотике. Та, как обычно, вспыхнула сама по себе, своевольная, спасла… Да. Гаррусу легко представлялось, как Шепард напивается в баре и лезет драться с солдатнёй, мечтая покрепче отхватить по лицу, пока те отскакивают, карикатурно поддаются… мысль о поддающихся солдатах заставила усмехнуться, уж больно красивая нарисовалась. Когда-то они подрались в баре, давно, во времена Сарена. Когда Шепард ещё не знала каждая встречная собака. Из-за чего, интересно, была та стычка? Гаррус вспомнить не мог. Зацепились словами с парочкой морпехов, и пошло-поехало. Даже тогда начали падать и поддаваться, стоило ей пару раз вспыхнуть — просто чтобы смягчить падение, даже не для атаки… Но было хорошо. Ох… Гаррус вспомнил, какой был преисполнен надежды, что она где-то там, быть может, даже с Кайденом. Мужчиной, который может сказать «нет». Тем, кто может её остановить. С этими его волосами… Духи, Гаррус. Заткнись. Сколько можно? Бесконечно. Он же и влетел первым, испортив мгновение, возвысившее Гарруса куда-то в небеса. Слёзы Шепард… слёзы Шепард. Он яростно отдался воспоминанию об её слезах: закрыл глаза, видя её глаза, зажмурился, чувствуя её кожу своей кожей. Духи… Гаррус поднял веки и вновь уставился на едва различимые в темени прутья решётки — родные уже, привычные, как когда-то… Вот как она себя чувствовала тогда, столько-то месяцев назад, когда Гаррус не мог и слова из себя выдавить, утонув в ненависти к Сидонису, а на самом деле — в ненависти к себе. Она просила тогда, она давила, она обращалась, и всё — молча, одним взглядом: расскажи мне, поделись со мной, — а ответить Гаррус мог только одним: изолировавшись. Не показывая, спрятав себя — разбитый комок ненависти — как можно глубже, пока не разорвал этот узел. С её помощью. Уверенность в том, что Шепард опять закроется, стала ошеломительно гигантской. Как она выпустила наружу его яд? Без неё Гаррус бы не справился. Сделала хитро, неочевидно. Как ему сделать то же — для неё? Там хотя бы участвовал осязаемый враг — Сидонис. А здесь что? Как сместить её ярость с траектории, если она и не направлена никуда?! По камбузу кто-то прошёл — на потолке отразилась быстрая тень. Этот кто-то заглянул в холодильник, порылся в нём, и справа от Гарруса раздался отчётливый выдох. Он дёрнулся всем телом — руку прострелило — и повернул голову. На соседней кушетке, в средоточии особенно густых теней, свернувшись калачиком, спала Шепард. Болезненный… сдурел?! ты как её не заметил вообще?! Шепард… нежность разлилась по телу. Шепард, не ушла… нежность заполонила всего. Шепард… от кончиков пальцев до макушки, и повисла вокруг ореолом, излучением — нежность. Гаррус повернулся насколько мог. Не очень-то удобно любоваться её сном с такого ракурса, когда телу мешает двигаться бандура, сковывающая правую руку. Шепард… темень смягчала её лицо, сон, кажется, был спокойным. Никаких следов злости и контроля, ни грамма застывших ледышек в мимике — просто его человек. Тянуло теплом сквозь расстояние в метр — глубинное, гарантирующее: «ты не один. Смотри! Не один». И он смотрел, не решаясь шевельнуться. Смотрел и не мог насмотреться. Часть его и правда не требовала ничего иного, кроме любования; но другая, что помнила долгожданные, самые прекрасные и невероятные слёзы в шлюзе, испугалась: за коротким счастьем видеть вблизи её расслабленное лицо он упустит момент открытости — момент её душевной свободы, ещё не спрятанный обратно в броню. Надо будить. Гаррус попытался дотянуться левой рукой, перегибаясь через крепления правой, — не вышло. Изначально было абсурдно. Он хотел было встать, разобравшись с крепежами, или, может, чем-нибудь в неё бросить? — но в итоге извернулся, вытянул ногу и легонько ткнул Шепард в бедро. Шепард открыла глаза. Тени метались по потолку камбуза вслед за ночным посетителем: он наливал себе тёплый напиток, разогревал еду, чтобы усесться за стол, и успешно доел половину порции, пока с соседних кушеток в медотсеке двое просто друг на друга смотрели, не проронив и слова. — Привет, — шепнула Шепард и поудобнее уместилась у себя на предплечье, укрытая тенями, взъерошенными волосами… — Привет, Шепард. — Прошло два дня. Ты на две недели отстранён. — На сколько?! Тело дёрнулось, справа прострелило, внутри заболело. В голове такой срок укладываться не хотел — что там, восстановить руку? Пустяк. Аж две недели?! Он, вообще-то, и левой способен на многое! И… Шепард говорила, пока Гаррус пытался совладать с убойным приговором — две недели… — …у тебя разрыв селезёнки, ушиб лёгкого, почки, гемото… как его… короче, когда кровь заливает лёгкие. Потом почитаешь заключение. И черепно-мозговая, само собой. Куда без неё, когда кроганской ногой по кочерыжке… и ещё по мелочи. — Шутишь… — без уверенности прошептал Гаррус, прислушиваясь к себе. А ведь правда: внутри всё немного плыло, как после хорошей кровопотери, плавной каруселью кружило перед глазами; при глубоком вдохе в боку резало, а нога после короткого изворота, преодолевшая смешное расстояние до соседней кушетки, теперь мелко дрожала, будто пробежал полсотни километров. Немыслимая нагрузка. Он быстро придавил искру упрямства. Так — значит так. Две недели? Сносно, учитывая перечень повреждений. К тому же Шепард наверняка озвучила лишь половину — надо будет самостоятельно почитать заключение. И организм не подводил его раньше — всегда стремительно восстанавливался. Может, и теперь соберётся, мобилизует резерв, встанет прежде срока? Оставлять её сейчас — немыслимо… Гаррус даже не сразу заметил, что уже пять минут неотрывно смотрит в одну точку. Точка держалась непоколебимо сфокусированной, пока пространство вокруг неё медленно закручивалось в спираль и незаметно возвращалось обратно. Завораживающий, скверный спецэффект… он с усилием отодрал взгляд, повернул голову — и упёрся в её глаза, сразу вспомнив, зачем вообще её разбудил. Поговорить. Как начать? Думал-думал, какую бы формулировку использовать, а всё равно возвращался к классической. Мало того, что мысли не желали складываться, так ещё ничего иного на ум не шло, кроме вопроса, от которого у Шепард каждый раз лицо перекашивалось куда-то внутрь. Он решил не мучить себя лишней нагрузкой на мозг и спросить как есть — обгоняя своё нежелание быть отвергнутым, её железную непробиваемость. Ту броню, которую, он знал, знал точно, Шепард вот-вот вернёт, спрятавшись за ней от всего света. Такую знакомую, такую удобную броню. Успешную. Помогающую выжить. Да. Он понял, что скажет потом, когда она откажется. Да, Шепард. Я помню эту броню по себе. Там, с Сидонисом, я ведь прятался от тебя только потому, что нацепил её по самую глотку… — Поговорим? — спросил он. — Да, — ответила Шепард. Не мерещится? Между ними аппарат и ширина соседних кушеток. Между ними метр, и целая космическая бездна, огромный клубок тишины, и так непростительно много… Между ними столько пространства. — Ляжешь ко мне? Спираль крутилась вокруг фокуса; он видел, как силуэт Шепард поднялся в полутьме, услышал, как льётся вода. Голова с трудом поворачивалась из стороны в сторону, но он старался следить за движениями, пусть и не успевал. Верх кушетки приподнялся, в руке оказался стаканчик, язык ощутил воду, и он механически глотал, пока ёмкость не опустела и не уплыла обратно в темноту. Короткий провал: он засмотрелся на тени на потолке — к едоку на камбузе кто-то присоединился, — взгляд несколько секунд цеплялся за образы, пытался сопоставить фигуры, зачем-то угадать, кто там сидит, а в следующую секунду Шепард уже лежала рядом. Левая рука дёрнулась, обняла, загребая к себе, прижимая к телу, Духи… как хорошо. Вот так — хорошо. В носу защипало от запаха её волос, и он зарылся лицом глубже, теряясь и пьянея. Гадкая мыслишка пронеслась в голове: можно и не говорить ничего. Зачем? Он истосковался, а разговор — вещь опасная; разговор может обернуться так, что он останется здесь в одиночестве изучать тени на потолке, пока мир закручивается в спираль, а Шепард уйдёт… и всё. Нет. Нет. Тишина — голодная тварь, и будь он проклят, если ещё раз её накормит. Он втянул ещё один глоток её запаха, и сказал: — Говори. — Не хочу. — Знаю. Помолчали. Он ждал, чтобы решилась. Смиренно ждал, терпеливо, как умел. В конце концов, терпение — один из лучших навыков, что он усовершенствовал за последние года. — Гаррус… у вас на Палавене наверняка есть сказка про вред недосказанности. Расскажешь? Гаррус покосился на неё. Не было у них такой сказки. То есть была, но… весь сюжет крутился вокруг мальчишки, который без конца бедокурил и заметал следы, прятал проказы по углам, а когда ложь скопилась выше крыши, она обернулась бедой для всех — друзей, семьи, — а самого вруна жизнь наградила длиннющими иголками во рту. Он ещё, кажется, пытался говорить и ранил всех словами. В финале его, разумеется, прилюдно высмеяли. И мораль: не ври. Кхм… Слишком нелепое. Слишком детское. Вряд ли Шепард хочет слышать нечто подобное. Вспомнилось, как после базы Коллекционеров и суматохи с Альянсом он рассказывал ей сказку, выдумывая её на ходу. Почему бы и нет? Он прочистил горло и начал, надеясь, что воображение не подкачает: — Жила-была… девочка. И открыла она в себе… талант. Приукрашивать реальность. Крупица тут, крупица там… Она раскрывала полуправду, а в себе оставляла самое едкое. А самое едкое, оставленное внутри… это как… гость, который отказывается покидать квартиру. А потом… потом незаметно притаскивает ещё двенадцать родственников. Шепард усмехнулась, и Гаррус на секунду засмотрелся на её улыбку, забыв, что хотел сказать дальше. Поплыло… Он моргнул, собирая мысли. — Так… Поначалу девочка не замечала подвоха. Недоговорила, что работу недоделала — и внутри тихо лязгнуло… Захлопнулась крошечная дверца. Приврала, что не боится темноты, и дверца обзавелась засовом. С каждой полуправдой внутри становилось теснее. Становилось теснее. — Он поморщился: повторился. Или нет? Нет, точно повторился. А ещё, как не пытался он выдавить из голоса хрипотцу, та всё равно просачивалась, зараза. — И хуже всего… хуже всего, что эти дверцы не просто закрывались. Они разрастались вширь. Если девочка недоговаривала другу то, что стоило бы… между ними материализовалась прозрачная перегородка. — Он снова замолчал, на этот раз потому что заметил, как поглаживает её плечо, будто и вовсе не задействуя для этого мозг. Само как-то… — Через неё всё видно и слышно. Через перегородку. Даже шутки слышно. А прикоснуться уже нельзя. Пальцы упираются в невидимую стену. И нельзя заявить, что это стена… потому что девочка врала, что нет никакой стены… и стена, разумеется, тоже врала, что её нет. Взгляд повело в сторону, в ушах зашумело — Гаррус ненадолго замолчал, дыша, глянул на аппарат — пульс упал куда-то к нижним показателям, и вернулся на место. Гаррус продолжил: — Кхм… Так вот. Однажды девочка укрыла нечто масштабное, такое, что не сравнится с… не знаю. С предыдущим. Ну, понимаешь. Раз недоговорила, второй, и стены росли и множились, пока незаметно не выстроились в… в орбитальную станцию из… взаимозапирающихся неправд. И пришлось ей там поселиться. Он вдохнул запах её волос, и несколько секунд молча тёрся лицом о макушку, забыв, кто он и что делает, и встрепенулся: — Я… на чём я… А. На самом деле, на станции было очень уютно. Рециркуляция безупречная, неплохой кофе, а главное — никто не доставал с глупыми вопросами. Не мог сказать: «эй, девочка! Ты в порядке?», потому что каждая попытка натыкалась на прозрачную стену номер восемьсот сорок два дробь три, иными словами «твоя забота похожа на контроль, бесишь, отстань». Голос на слове «отстань» упал почти до беззвучного. Он помолчал. Левая рука сама собой двигалась — гладила её плечо, большой палец выписывал медленные круги на ткани. — Так вот. Очень длинная сказка, да? В общем, был у этой станции побочный эффект. Паскудный. Он заключался в том, что станция не только никого внутрь не пускала, но и потихоньку высасывала из девочки всё, что делало её той самой девочкой. Она по-прежнему могла шутить, стрелять из дробовика, спорить на Совете и подавать декларацию. Но она перестала быть. То есть она была, но как бы… как предмет в музее: вот, стоит, красивая, подсвеченная со всех сторон, но попробуй дотронься — сработает сигнализация, и прибежит смотритель с… с крайне неприятным лицом. Хреновая получилась сказка, — решил Гаррус. Слишком много очевидных параллелей. Или он этого и добивался? Он замолчал, понятия не имея, как закончить. — И что случилось с той девочкой? — спросила Шепард. — Ну… — выдохнул он, и решил, что пускай. Параллели так параллели. Пойдём до последнего: — Она встретила кое-кого. Кто не испугался орбитальной станции. Этот кто-то сказал: «я знаю, что ты там, и никуда не уйду. Можешь не открывать свои невидимые двери, если не готова. Но я буду здесь. У меня терпение, и… пакет с шоколадками». О… вы его забрали? Шепард усмехнулась. — Да. — Отлично. Тогда концовка такая — девочка поняла, что молчать больше нет сил. Потому что сидеть в изоляции, когда снаружи кто-то ждёт с шоколадками — великая глупость. Между прочим, я планировал постепенно передвигать шоколадки ближе к отсеку батарей, чтобы тебя заманить… Шепард засмеялась. Смех ударил по перепонкам, и Гаррус поймал себя на том, что улыбается. Духи. Слушать бы этот звук вечно — пусть смеётся, плачет, пусть даже орёт, если хочет, только бы не молчала. Молчание хуже всего. Тело расслабилось пуще прежнего. Даже голова перестала кружиться — почти. Он набрал воздуха и выдохнул уже с ноткой веселья: — Всё. Девочка всё рассказала, и станция с дверцами, засовами, смотрителем — схлопнулась. Пуф. Гаррус упёрся носом в её макушку, прикрыл веки… просто полежать. Немного полежать. Шепард выпалила: — Генофаг не вылечен. — Угу, — кивнул Гаррус в её голову. — Я убила Мордина. Сердце Шепард гулко билось во всём теле, дыхание оставалось удивительно ровным. Наконец-то. Чем он заслужил этот день? И слёзы, и честность. Наконец-то сказала. Откуда это тёплое, разлитое под веками удовольствие: от неё, от препаратов, от того, что тишина сдохла? Отсек чуть кружился — так, в самый раз. От неё или от кровопотери? От неё. И правды. Он чуть сжал её плечо, просто чтобы показать: я здесь. — Иногда мне снится, как я в него стреляю, — добавила Шепард. — В спину. И эта кровь… столько крови. Я попала в сердце. — Молодец. Хорошо, что в сердце. Быстрая смерть, и… С усилием Гаррус закрыл рот. Совсем ошалел… Вряд ли она ожидала похвалы. Вырвалось само по себе. Стало тихо. Теней на потолке больше не было, звуков, кроме писка аппаратуры — никаких. Пульсация в её теле поуспокоилась, показалось даже, что стало слишком спокойно, слишком, будто проклятая маска злого коммандера опять с ними в одной комнате и уже медленно заползает на её лицо. Духи, ну что за хрень ты ляпнул, Гаррус? Подумал даже, стоит добавить что-нибудь, но Шепард вдруг обняла, прижалась покрепче, уместилась щекой поближе к лицу. Всё хорошо… всё хорошо. Всё хорошо? Её ладонь легла на живот и погладила. Приятно… — Тебя не пришибает от убийства Рекса? — спросила она. — Нет. Но тут личное, а не абстрактное. Попроще. — Да… — задумчиво протянула Шепард, водя пальцами по открытым участкам кожи, огибая повязки. — Ты такой сильный, Гаррус. Такой сильный… Можешь убить друга, и не переживать. Тебя что-нибудь пронимает? — Пронимает. Пальцы кружились по животу, комната кружилась вокруг. Всё — одна большая спираль. — А давно ты знаешь? Про генофаг. — С первого дня. — Здорово… — Не делай так больше, — вырвалось само. Вернуть бы, да попросить мягче… — Как? — Не молчи. — Ты тоже. — Я? — переспросил Гаррус. — Ты, — пальцы соскользнули с живота, и Шепард приподнялась на локте, чтобы заглянуть в глаза. Стало неуютно под пристальным вниманием, и взгляд сам ушёл в преломление теней у потолка. — Или что, тебе нечего сказать? Нечем поделиться? — Вроде нечем. — Ну ладно, тогда я пойду. Тишина, темнота, покой, и вот… получите-распишитесь. Гаррус на удивление быстро перехватил её, поднимающуюся, за кисть. — Нет. Стоп. Что не так? Ложись. Шепард замерла наполовину на кушетке, наполовину на полу, поглядела на него с любопытством, испытующе, и легла обратно, отправив волосы за плечи. Приластилась щекой, повела пальцами к животу, сейчас, ещё секунду, и коснётся, и сказала: — Рассказывай. — Что? — спросил Гаррус. — Ну тогда я пошла. На этот раз Шепард поднялась очень быстро, и Гаррус растерял всю свою собранность. Опять уходит, опять оставит… почувствовал себя психом в период обострения, что за качели?! Протянул руку — она проворно улизнула. Опять дёрнулась правая конечность, опять прострелило болью, и круг спирали ускорил движение. — Да стой же ты! Что ты делаешь?! Обязательно, когда я прикован к койке?! — Ухожу от моего турианца, который недоговаривает, — безмятежно ответила Шепард, наклонилась, обуваясь. Проговорила куда-то вниз, под койку: — Давай теперь я расскажу сказку? Про мальчика, который недоговаривал, не умел отдыхать и всё держал в себе, — поднялась, сдула прядь с лица, и закончила безо всякой игры, просто и бесцветно: — В самом расцвете сил его ударил сердечный приступ, и он помер. Всё. Припева нет. — Я не понимаю, Шепард. — Тут ты врёшь. Это засов номер какой? — Шепард, мне нечего… — Гаррус осёкся от одного её вида. Поднялась, смотрит. Подбородок чуть кверху, глаза — два острых лезвия, и что-то в её веках, или, быть может, бровях, или в изгибе губ, заставило шестерёнки ускорить вращение. Духи! До чего могущественно эта женщина молчит… Он стал перебирать варианты. Перебирал, может, Таникс? Нет, всё нормально. Может… что? Арсенал? Нет, с его обязанностями всё точно в порядке. Рассказать о недоверии к Кайдену? Да кого это вообще кроме него волнует?! Что ещё может быть? Умозаключения последних дней? Про кварианцев, гетов, кроганов, что её может… дыхание куда-то сбилось, стоило подобраться к правильному ответу. — А… — выдохнул он. Что бы ни отразилось на лице, а Шепард уже легла обратно, подпёрла голову ладонью и смотрела в лицо. — Шепард… я не сказал только потому, что сам предпочитаю об этом не думать. — Так и я предпочитала об этом не думать. Видишь, как легко? — И правда. — Говори. — Не хочу. — Знаю. Шепард молчала, подпирая голову ладонью, и протянула руку к лицу. Пальцы скользнули по скуле, по краю мандибулы, по старому шраму. Как сказать? Вслух. Озвучить то, что даже в мыслях озвучивать не хотелось. Два слова, которые рядом стоять не должны. Всего два слова. Скажи. Парализовало. Всего два слова, как могут два слова иметь такую власть? Нет в них никакой власти. Ты это выдумал. Сам силой наделил. Просто звук. Давай, говори. Даже втянул побольше воздуха, даже приоткрыл рот, думая, сейчас произнесёт… наивный — не получилось. А Шепард молчала, не подгоняла, и загнала в угол. Не скажет — она будет молчать и ждать хоть всю ночь, в терпеливости они порой могут и посоперничать. Скажет что-то другое, попытается перевести в шутку — уйдёт. Не скажет в конечном итоге — уйдёт. Всё просто. Даже подумалось — ну и пусть идёт, куда хочет. Пусть уходит — он привык видеть удаляющуюся спину. Нашла, чем пугать. К Кайденам, Вегам, Жучарам… так, может, даже лучше. Иди отсюда. Захотелось, чтобы ушла… Новый вдох и новые слова, совсем не те, о которых она просила, едва не вывалились в воздух. Уходи. Давай. Нашла, чем пугать. Лучше иди, Шепард, если тебе принципиально быть рядом на собственных условиях, загонять в рамки определённого поведения, а сам я, какой есть, не имею для тебя ценности — иди. Нет, какая-то простыня. Надо короче. Просто — уйди. И всё. Или нейтральнее — я бы поспал. Во. Идеально. Открыл было рот и закрыл. А Шепард лежала на левой, недвижимой, застывшей руке, и гладила, игнорируя ступор. Ждала, не подгоняла… Перехотелось, чтобы ушла. Хорошо. Ладно. А чтобы осталась, надо выплюнуть из себя два слова. Разве могут два слова тебя, взрослого и сильного, того, кто только что убил товарища, кто пьёт с генералами и подмахивает второму по счёту Примарху; того, который отправляет ребят на смерть, десятками в неделю, могут разве два слова стягивать глотку? Только два слова, идущие бок о бок. Давай. Пиликнул чёртов аппарат, стукнуло в груди. Может сам ты, темнота темнот. Легко тебе убить друга, а что-нибудь тебя пронимает? А почему тебя ничего не пронимает?! Ты — такой сильный, Гаррус. Это — сила?! Или её отсутствие?! Шепард, я, кажется, мастер оборонительных сооружений. Кажется, я — отец. Кажется, я — Солана. Кажется, я — Сарен, и всё вместе, что я всегда ненавидел. Кажется, я на орбитальной станции похлеще твоей, и засовов там в тысячу раз больше. Лежала, водила пальцами, молчала и смотрела — сгусток другого мира, неяркий проблеск освобождения цвета охры и свежескошенной травы. Посмотреть в её глаза, стать ею, пока она — им, что мы оба увидим? Не можешь посмотреть, сказать не можешь, да что с тобой?! Готов принять тебя со всеми недостатками, с каждой проросшей болью, с корневищами ненависти, вспучившими почву, выкорчуем вместе, захочешь — облагородим, сделаем сад имени войны, захочешь — оставим пепелище, но что увидишь ты… видела бы ты отважного, отчаянного мужчину, которого ничто не пронимает, кроме твоего великолепия, который никогда не даст тебя в обиду, и всегда… А не вот… Потеряла ты себя, Шепард, в пляске взаимозапирающихся неправд потеряла, прихлобучив на место лица деревянную маску, потеряла; потерял себя и я. Что прилипло к морде, когда прилипло?! Отлепляй. Держаться, пока нерасторопный увалень генералитета осмелится признать вероятность поражения, толкнёт военную машину, величаво разворачивая стволы; держаться, не уронить планку, грузом больше, грузом меньше; каждую эмоцию засунуть в дело, туннелировать объём, спрессовать его в цель; держаться перед ней, чтобы была уверена — можешь сломаться, даже развалиться можешь, я всегда готов подхватить, видишь, я — надёжен, я — твоя неизменная опора; держаться, пока в соседней комнате… Скажи! Немедленно! Немедленно! Не скажешь сейчас — никогда не скажешь! — Мама умерла, — выпалил он резко, и торопливо добавил: — может, конечно, и проблемы с данными… Ты чего? — Нет, не может. Да. Умерла мама. Да, Шепард. Умерла мама. И? Тихо. — Солана, возможно, жива. Отец тоже. Про них ничего не знаю, Шепард. Что ещё хочешь знать? Молчала. Гладила. Сердце в груди забилось чаще, гулко. Он сглотнул — глоток не получился, помешало что-то в горле. Застыла, и тут же пошатнулась комната. — Да, грустно, конечно, — добавил он со всем, что могло сойти за безмятежность. — Я понимаю, что инвалиды на кресло-каталках — плохой актив. И пытаться её спасти было… наверно, бессмысленно. Но я не мог не попытаться. Молчала. Гладила. Пальцы чертили узоры — по виску, по лбу, по узким участкам открытой кожи. Едкая жижа закипала внутри в ответ на это мерзкое молчание, знает же, зараза, знает, что в их тандеме он — реакция, она — инициатор. Не говорит чтобы что?! Повнимательнее, вблизи разглядеть вот это? Отреагируй хоть как-то! Он резко выдохнул, и колючие слова вырвались сами: — Облегчает? Меня — нет. А тебя? Дай угадаю, чувствуешь себя спасительницей? Ну вот… плюнул в протянутую ладонь, молодец. Мандибулы прижались к лицу. Стало стыдно, она ничего плохого не сделала. Просто… гладила. Молчала. И гладила. Ком в горле разросся до размеров кулака. Упёрся, мешая дышать и говорить. Мышцы живота напряглись — поймал себя на частом дыхании, ну вот… От частого дыхания меньше кислорода, больше дряни, будет только хуже, забыл? Лучше замереть. Медицинский монитор пискнул предупреждением о скачке пульса — но он не слышал. Только её пальцы. Только её молчание. — Извини, — торопливо выдохнул он, вспомнил про существование левой руки, обнял, прижал крепче. — Я не… не хотел. Дышал. Гладила. Взгляд заметался по потолку, по стенам, цепляясь за панель монитора, за мигающий огонёк аппарата, за решётку вентиляции, двадцать четыре ровно — за что угодно, лишь бы не… Лишь бы не что? Не видеть, как в глубине цвета охры и свежескошенной травы, там, в зеркале души, в отражении, не способном врать — пошевелилось жалкое и слабое чудовище. — Не молчи. Мы властвуем над тем, что удерживаем взглядом, а над тем, что видим в его отражении? Становимся тем, что дальше и глубже, запрятано? Выводя это в мир, как озвучивая заколдованные слова, что звучать не должны, два бок о бок, наделяем их могуществом или всё-таки отпускаем? А Шепард молчала, а Шепард — гладила, пока время, удивительная штука… — Не молчи, пожалуйста. Неумолимо молчала. Неумолимо гладила. Неумолимой пеленой размывался потолок. — Шепард. Пожалуйста. Накатил спазм, ударил резкий выдох. Горячая волна к вискам, к глазам — жар прилил к лицу. Хотел было закрыться ладонью, но Шепард лежала на единственной, способной к движению руке — отвернулся, насколько мог, прострелило справа, поползли рябью показатели аппарата перед глазами. Шепард подалась вперёд, обхватила, то ли мешая, то ли помогая в этой чёртовой борьбе с проклятым комом в горле — это как посмотреть. С ней ком тут же пожелал вырваться, а Гаррусу хотелось только воткнуть его обратно, глубже в глотку. Вжала в себя, словно хотела врастить в грудную клетку, такая сильная! Такая маленькая и такая сильная! Отворачивался — поворачивала, отворачивался — поворачивала… уйди, Шепард, уйди, уйди… — то ли вслух, то ли про себя; сопротивляться, отворачиваться, глотать ком, лишь бы не вышел… Не так должно быть! Не должно шевелиться в охре оно, не должна она видеть такое, не видеть, ни трогать, ни чувствовать, ни знать… Маленькая и такая сильная. Наверно, это препараты и кровопотеря, у него совсем не осталось сил отворачиваться… В ней хорошо. Упереться в неё — хорошо. Тепло. Пальцы сами вцепились в ткань на её спине, смяли. Мышцы свело — все разом, — и он вжался лицом в изгиб её шеи. Воздух выходил рывками, толчками, пробивая проклятый ком. Сердце долбило везде: в висках, в кончиках пальцев, в животе, в пальцах ног. Тело превратилось в один сплошной, разгоняющийся пульс, пока мир закручивался в спираль. Она прижимала. Не гладила уже — просто и крепко держала. Её сердце, не менее быстрое и громкое, отдавало внутрь, и Гаррус не понимал, плачет она или просто громко дышит, или это его собственные всхлипы отдаются в её рёбрах. Разобрать не мог. В голове слишком громко. Тонкой вуалью в пляске грохота на разум опускалось ничем неприкрытое осознание — родная, любимая, единственная, кто дарил тепло и принятие, ушла. И Солана — может, тоже. И отец — может, тоже. И, на самом деле, Тейн. И Уивер. И, на самом деле, чёртово СБЦ. И, на самом деле, всё, что копилось так невыносимо долго. И она, огненной кометой рассекающая небеса Алкеры. Тёплыми объятиями ограничился мир, пока Гаррус разваливался на куски, и липкий страх юлой вертелся вокруг: сейчас увидит. Сейчас поймёт, какой он, и уйдёт. Но Шепард не уходила. Обнимала, и он уже не мог сопротивляться — даже если бы хотел. Всё случилось уже. Чего прятаться? Поздно. Осталось вжиматься лицом в её шею и ключицы, только цепляться за ткань её одежды, только дышать рвано и мокро, пока где-то там медленно и неохотно, засов за засовом, стена номер двести восемьдесят один дробь пять… падала. Растянулось время, чтобы сдвинуться рывком. Застыло в медных лучах пыльное облако, и Гаррус мотнул головой — сон или видение наяву? Утыкался носом в ключицу и уплывал, переставая различать границы тела. Аппарат тихо щёлкнул, брызнул в вену седативное, и сознание сложилось в гармошку, насильно замедляя. Сколько прошло? вздох — и новый всхлип где-то на границе слуха. Или это не он? Или это было давно? Вереница мгновений, окутанных её запахом. Сквозь сплошную неясность прорезался глухой удар сердца — Гаррус вцепился в него всем телом, подался навстречу. Гулко, быстро, неровно — уткнулся лицом в грудь, и слушал. Считал. Сбивался. Снова считал. Сквозь мерный стук и клубящуюся муть проступил голос, как далёкий шёпот, и яснее, яснее, ближе. Лился так ровно, что, казалось, звучал всегда, неустанно вёл монолог, но только сейчас Гаррус его услышал: — …паршивый котёнок. Паршивый. И я паршивый котёнок… Что? — …выпускаем когти и царапаем друг другу лица, а должны целовать… Смешок вырвался сам. Царапаем. Это точно. — …паршивому котёнку проще сказать мне гадость, чем сказать, где болит. Ну подожди. Не отделаться тебе от меня… Он хотел ответить, но сил не нашлось, только пальцы стянули ткань на её спине. Не отделаться. Хорошо. Хорошо, что не отделаться. — …схвачу тебя за мандибулы и буду тереться об них лицом. Мне так нравится… Он фыркнул. Она и правда когда-то так делала, может, пару раз, когда ещё смеялась без надрыва. Утыкалась носом, тёрлась щекой и мурлыкала что-то довольное. — …кажется, до сих пор не понял, что он, паршивый котёнок, такой, какой есть, лучше, чем сто миллионов сиксилионов этих… всех. Как там ваших страшных турианских актёров зовут. По которым все сохнут… Миллионов-сиксилионов-этих. Не запомнила. Ни одного. Сколько он ей показывал — всё мимо. — …и что когда-нибудь, если мы победим, мы озадачимся продолжением рода, возьмём твоё семя, объединим с какой-нибудь донорской турианской мамой, и будут у меня дети от котёнка. Паршивые маленькие котята… Смех оборвался. В груди сжалось. — …я так сильно буду их любить! Малюююсенькие паршивцы. И я буду лучшей мамой, и своих котят ни за что не оставлю… Он сглотнул. — …и ты их не оставишь ни за что, никогда, и будешь их обнимать, хвалить и тискать, и ещё обнимать, и ещё, чтобы не выросли такими же колючими паршивцами, как ты. Мои сладенькие. Мои сахарочки. Боже, я их уже люблю… Пальцы на её спине снова сжались. Он хотел сказать — не смог. Только упёрся лицом сильнее, слушая, как плывёт её голос. — …но мой главный сахарочек — это ты. Паршивый. Паршивый. Паршивый… Поцелуй, поцелуй, поцелуй. Каскад поцелуев в лоб, и новые объятия. Лежал и слушал, как она повторяет — паршивый, паршивый, паршивый, — на разные лады, будто гладит им, или забивает гвозди, а потом опять гладит, и под её сбитый шёпот внутри отпускало. — …боже, я теряю сознание уже от тебя. Кошмар, Гаррус. Ты такой ядовитый. И я. Мы такой яд… Он не сразу понял, что Шепард плакала — её голос стал рваным, слова натыкались друг на друга, спотыкались, и на висок упало что-то мокрое, затем ещё и ещё. Он поднял голову — тяжело, шея не слушалась, — и ничего не увидел, потому что вокруг клубилась темень, потому что глаза застилало… упёрся крепче и обнял, насколько мог, а она всё говорила, не останавливаясь: — …когда мы умрём, пусть нам поставят памятник и напишут: жили они долго и ядовито, и не убили друг друга. Это если не убили. А если убили, то: жили они недолго и убили друг друга… короче… кошмар… Гаррус. Мой хороший… Слова, слёзы, пальцы в волосах, пальцы на лице, гладила, шептала, пока он лежал и слушал, то проваливаясь в небытие, то выныривая обратно, то сжимая её, то отпуская, чтобы притянуть снова, пока в потоке слов — паршивый котёнок, сахарочек, котята, мандибулы, сиксилионы, мама, дети, памятник, — внутри стена номер триста сорок семь, триста сорок восемь, дробь шесть с оглушительным грохотом… Он закрыл глаза и просто был. Да. Паршивый. Какой есть. В какой-то момент её голос стал дальше, тише, а потом и вовсе растворился в вязкой темноте. Препараты сделали своё дело — или усталость, или всё сразу, — и реальность сменилась поляной, заросшей колючей травой, что растёт только на Палавене. Посреди поляны замерла Шепард в своей огромной футболке почти до колен, босиком, с абсолютно невозмутимым лицом. Он хотел было сказать, что босяком, без штанов в этой траве она неизбежно изрежет себе ноги, и вообще, радиация! Но мимо, пихаясь, пронеслись дети — пара крепких человеческих розовощёких парня и пара турианских. Крошечные, чуть выше её колена, бегали, пищали, не овладев навыком речи, лепетали что-то своё, сначала под его ногами, потом под её, пряча головы под огромную футболку. Шепард стояла, скрестив руки, и смотрела на Гарруса с выражением абсолютного, железобетонного спокойствия. — Твои, — заявила она. — Разбирайся. Он открыл рот, чтобы ответить, что, вообще-то они ОБЩИЕ! но один из них — мальчишка с едва осязаемым пухом светло-рыжих волос на макушке, — требовательно ухватился за карман и потянул на себя. Гаррус наклонился, подхватил его, пахнущего оружейной смазкой и ягодами, — и вдруг понял, что не знает, как его зовут. Вообще никого из них не знает по именам. И от этого стало так горько и смешно одновременно, что он засмеялся и проснулся. Мягкая, вязкая, уютная тишина. Медицинский монитор тихо и размеренно жужжал, где-то под потолком гудела вентиляция. За переборками жил своей жизнью корабль — далёкая, почти неслышная суета на камбузе и свет из него достаточно яркий, чтобы видеть углы. Он повернул голову. Шепард спала. Сквозь ткань футболки проступали розовые и фиолетовые пятна синяков в местах, куда Рекс впивался особенно крепко, захватывая ладонями кожу вместе с одеждой… Дыхание было ровным, почти неслышным. Он смотрел на неё в хрупкой тишине и думал бессвязно, обрывками: какая же она. Какая ласковая. Какая невероятная. Ночью — целая вечность ночью, в другом мире, — гладила, называла паршивым котёнком, обещала ему детей — нелепо, сквозь слёзы, — и он верил каждому слову. Он хотел как-то поднять придавленную руку, коснуться лица и осёкся. Не надо. Пусть спит. Ей это нужно больше, чем тебе — её тепло. Гаррус закрыл глаза и провалился в долгий, крепкий сон, а проснулся чёрт знает через сколько, от прикосновения. Медленно, затаив дыхание, Шепард касалась кончиком носа его носа. Как только Гаррус сфокусировал взгляд, она шарахнулась вбок, закопалась в подушку. Только ухо горело пунцовым. Отёкшая после сна и слёз, потрёпанная, прекрасная… — Ты успел меня увидеть? — просипела она из тканевого укрытия. — Да. — Ужасно выгляжу? — Ты спрашиваешь заинтересованное лицо, — напомнил Гаррус. — Заинтересованное в том, чтобы льстить мне ради… ради моего расположения, или… — Для меня ты всегда красива. Она выглянула одним глазом, оценивая. — А для посторонних? — О. Хм. Да. Однозначно, да. Шепард улыбнулась, Гаррус ответил тем же. — Не везёт твоей правой руке, Гаррус. Помнишь, при атаке на базу Коллекционеров… — Да. Помню. Она отдувается за всё. Она привыкла. — Мне надо идти. — Да. — Надо переговорить с Советницей… — Хорошо. Они полежали несколько украденных у долга секунд. Шепард выдохнула и поднялась. Пока обувалась, толстовка соскользнула с плеча, открывая сплошной синяк от лопатки до предплечья, налитой, тёмный… — Спасибо, что спас меня. И за остальное. — И тебе, Шепард. У двери Шепард на секунду замерла, плечи дрогнули, шея, вся — готовая обернуться. Не обернулась. Сделала шаг. Ещё один. Двери открылись и закрылись. Гаррус откинулся на подушку. В груди, в голове — пронзительное опустошение. Потом он моргнул, и сознание включилось. — Сузи? — Да, Гаррус? — Где Чаквас? — На станции. Ориентировочное время возвращения — три часа. — У неё были какие-то рекомендации по поводу моего восстановления? — Да. Первые четыре дня — отдых и сон. — И всё? — Всё. — Понял. Спасибо. — Не за что. Веки опустились. Спать. Ещё два дня — до смешного мало, если подумать. Но и до смешного много, учитывая обстоятельства. Ничего. Он выспится, встанет на ноги и будет готов. Надо как можно быстрее вернуться в строй.