XI Комфортное оцепенение

Дверь закрылась за спиной и навстречу хлынула тишина такой ядрёной плотности, словно Шепард нырнула глубоко под воду; она замерла у порога, не решаясь сделать следующий шаг. На Нормандии, как и на любом другом корабле, тишины не существовало как явления: всегда что-то дышало, вибрировало, вполголоса переговаривалось за переборкой. А здесь — ничего. Только она и огромное пространство, залитое мягким светом. Ей до зуда в пятках захотелось ощутить реальность этого места, убедиться, что оно ей не привиделось — Шепард подчинилась внезапному порыву, сняла ботинки с носками и поставила босую ступню на прохладную поверхность. Пол оказался на удивление приятным собеседником, прохладным и абсолютно незанудным. Да… Диалог с окружением определённо налаживался. Медленно, шаг за шагом, она двинулась вперёд. Мягкий звук, с которым ступни касались паркета, почему-то показался оглушительно неправильным. Двухэтажная гостиная раскрывалась тяжёлыми плоскостями поднятых жалюзи, двумя лестницами, уходящими наверх, — покрытие барной стойки мерно отражало свет ламп. Она неспешно двигалась вперёд, подняла руку и коснулась спинки дивана, затем холодного камня столешницы, выключенного экрана, перил… ощутить ступнями, пощупать пальцами. Моё? Чересчур большое, мирное слово «Недвижимость», большое такое, пухлое, пахнущее налогами и занавесками — примерно двести раз подпрыгнуло на подлёте к её голове и позорно шмякнулось о непонимание. У Шепард никогда не было собственной недвижимости. Ничего своего, если так подумать. Даже корабль в любой момент, парой сочных приказов, могли забрать у неё из-под задницы. Вся жизнь — череда расквартирований и случайных ночлегов. Тот дряблый модульный домик на спутнике, выигранный у Даги (Видониса! — упрямо поправила Шепард), был скорее анекдотом, нежели жильём. А это? Огромная, роскошная квартира от Андерсона. В подарок. Для неё. Свет стал… неуместным. Новые шаги — стремительные, в сравнении с предыдущей растерянностью, — и Шепард нажала на панель у стены: лампы погасли одна за другой, погружая первый этаж в полумрак. Единственным, что теперь освещало пространство, стали панорамные окна: в них лился ядовито-оранжевый неон рекламы с соседнего небоскрёба и белые росчерки фар пролетающих мимо аэрокаров. Отблески скользили по стенам, по полу, и захотелось, чтобы скользили и по ней самой, — Шепард подошла к подлокотнику дивана, упёрлась в него коленями и опустила веки; во вспышках за закрытыми глазами память выплюнула на обозрение колонию Горизонт. Разбившийся челнок и заевшая голосовая запись: молодая женщина рассказывала об удачном спасении с Земли, о сигнале, обещавшем убежище, о том, как они с дочерью держат путь туда и надеются спастись. Шепард слушала полный надежды голос и смотрела на маленький детский труп в платьице, с которого уже начала слезать кожа. Она разглядывала его, пытаясь угадать в выцветшей ткани узор: каким же он когда-то задумывался? Цветочки, или просто геометрия? Пыталась понять, сколько девочке было лет — похоже, в районе пяти-семи, — и не могла оторваться, слушая снова и снова, пока со спины не подошёл Гаррус и не сжал её плечо. Там же, на Горизонте, одурманенность Призрака приняла ясные очертания. Да, ей всё было понятно задолго до, ещё во времена работы с ним, но убедиться — вот так?.. Почему-то Шепард надеялась, что солдаты-хаски — нечто вроде безумных добровольцев-фанатиков, а не матери с пятилетними дочерьми, искавшие защиты. Хотя этим двоим ещё повезло — их ни во что не превратили. Как, интересно, выглядят хаски детей? Шепард, кажется, не встречала. Хотя порой ей попадались экземпляры более хрупкие, чем обычно, но там, в мешанине боя, разве разберёшь? Одурманенный Призрак, не осознающий, во что трансформировалась его великая идея, и как следствие — конвейерные ленты для создания вражеской пехоты. Выстрел Миранды, ставящий точку в многолетней войне с отцом, и её последний подарок: координаты основных сил Цербера. Затылок отозвался тупой болью, стрельнуло в виски и Шепард раскрыла веки — слепящая реклама стала спасением, в клочья разрывающим сетчатку вместе с мысленным кинопоказом последних событий. Она вытащила из уха коммуникатор и вдруг ощутила запах ромашки, эвкалипта, розмарина… во всём помещении. Подумать только — квартира адмирала Андерсона пахла… ходовыми травами для ароматизации? Это было так странно и по-человечески просто, что она усмехнулась. Шепард продолжила инспекцию подарка, который по всем нормам полагалось бы принять с благодарной улыбкой и хотя бы минутой удивления, но минуты ей, разумеется, не выдали. Она разглядывала безразмерный телевизор, кофейный столик, книги на полке — и пыталась припомнить, в какой именно момент вселенная решила, что в расписание капитана можно воткнуть ещё и квартиру? Сразу после Горизонта началось совещание с Хакетом. Повестка дня: приказ поставить всё на паузу; силы спецопераций следят за флотом Цербера, пока Объединённые силы перегруппируются, выдвинутся и ударят — монументально, раз и навсегда, с фанфарами и титрами. Нормандии в ожидании светлого часа приказали идти на Цитадель, осчастливили ремонтом, модернизацией и всеми сопутствующими радостями суеты — и где-то между инспекцией орудий и подписанием форм, довеском, точно бесплатный освежитель воздуха к крупной покупке, подарили квартиру. А Шепард даже удивиться не успела — потому что тут же началась эпопея с клоном. Теперь-то можно и поудивляться. Стянув толстовку, Шепард опустила её на перила лестницы — пусть повисит, привыкает к мирной жизни — и, ступая босыми ногами, поднялась на второй этаж, к новой масштабной роскоши. Нет, определённо не её. Совершенно не её. Ей бы что поменьше — что-нибудь, где из пары углов видно все входы во все ответвления, чтобы в случае чего эвакуироваться, не устраивая марафон. А тут — диван на десятерых (для кого? для отряда?), диванчики поменьше (для подотряда?) и пространства, единственное определение которым — бессмысленные. Вот этот коридорчик, например: маленький, уютный, ведущий из никуда в никуда. Хорошо хоть, что здесь уже стоят стрёмные цветки в углах и лампы расположены интересным образом. Но если представить, что это досталось бы ей без намёка на дизайн, — что бы она сделала? Ничего. Поставила бы раскладушку и ящик для термозарядов, и на том спасибо. Сделав очередной шаг вглубь, Шепард посмеялась: со стороны её попытки нормализоваться до усреднённости выглядели, наверное, как документальный фильм о дикой природе. В платье она чувствовала себя неповоротливой обезьяной. Если нет задачи кого-то соблазнить или вести себя определённым образом, она терялась, как ориентация в астероидном поле. Привыкла к вниманию — и старательно внимания избегала. Зачем, зачем она вообще попёрлась в ресторан в платье?! Ещё и в том старом, в котором когда-то валялась на диване Омеги с Гаррусом, которое обтягивает всё и не прикрывает ничего. И поплатилась: мелкая рыбёха, когда она проломила аквариум, попала чётко в разрез и била хвостом по груди — Шепард добавила событие в список вещей, которые она не ожидала увидеть и почувствовать. Потом очередные туфли полетели в мусорку, куда им и дорога. Абсурд. Шепард дотопала до кровати и остановилась, глядя на неё. Моя кровать. Моя. Ну дела. Приподняв покрывало, Шепард констатировала: матрас гол, и отправилась к шкафу. Извлекла из его недр тяжеленное одеяло, подушки и комплект белья, пахнущего свежестью без грамма залежалости; прижав добычу к груди, Шепард со всей решимостью направилась к кровати. Своими руками Шепард не заправляла кровать со времён учебки — в армии следили строго, и кровать была не просто мебелью, а одним из пунктов в экзамене на профпригодность. Но потом пошли престижные назначения — и кровать, точно по волшебству, начала убираться сама по себе (кем-то из экипажа, в чьи обязанности входила борьба с энтропией), а Шепард просто приходила и падала, не отвлекаясь на быт. На Нормандии быт ей отомстил: следить за порядком пришлось самой, и бардак быстро эволюционировал из исключения в привычку. Как Цербер вручил ей корабль, так за всё время постельное бельё поменялось ровно один раз, и то без её ведома: однажды она упала на кровать после душа, и подушка вдруг выдала неожиданный запах кондиционера, что Шепард на секунду заподозрила галлюцинацию. Оказалось, Гаррус сам, без слов и каких-либо упоминаний, взял и поменял. И у него, невыносимого идеала, у которого всё получается с первой попытки, от починки пушек до, видимо, высшего домоводства, — наверняка не возникло ни единой проблемы с чёртовым пододеяльником, в котором одеяло существует в состоянии квантовой неопределённости. Лицо с плакатов «Ты тоже можешь спасти мир!», раскорячилось посреди спальни, пытаясь засунуть второй угол одеяла в пододеяльник. В ход пошли пальцы ног, зажали край ткани, но та скользила с коварством, какого не встретишь ни у одного Жнеца; углы то совпадали, подавая надежду, то вдруг переставали, и тогда вместо ровного прямоугольника получался скомканный монстр. Шепард выругалась сквозь зубы, предприняла новую попытку, и одеяло немыслимым финтом прокрутилось внутри пододеяльника. Тогда, матерясь на чём свет стоит, она нырнула внутрь пододеяльника и принялась расправлять всё изнутри. И на кого это одеяло? Шестерых можно укрыть и ещё останется на пару ворка. К чему это излишество, Андерсон?! По какой причине кровать настолько велика? Это что, заявление? Комплексы?! Тайное желание адмирала открыть гостиницу?! В борьбе с тканью Шепард кувыркалась, бурчала, и снова удивлялась ошеломляющему факту: она заправляет одеяло в собственной квартире. Прямо оформленное на неё жильё. Всё серьёзно, всё по документам. Может, это побочный эффект Чаквасовских пилюль, но единственное, что не отпускало её все эти дни, — постоянное, идиотическое желание рассмеяться. Когда одеяло было побеждено и кое-как застелено, с подушками оказалось гораздо проще. Она рухнула на кровать, не раздевшись, и уставилась в потолок. — Сузи, выключи свет, — прошептала она в пространство. Тишина. Сузи здесь нет. Шепард, со всей первобытной автономией, была предоставлена самой себе. Пришлось совершать пеший переход до выключателя, собственноручно щёлкать им, возвращаться в кровать и падать навзничь. Она лежала и смотрела, как по потолку скользят отсветы из панорамных окон гостиной. Тишина. Ничто не шевелилось. Не дребезжал пол. Не двигалось ничего. Чертовски непривычно вот так лежать… А ведь этим же утром она стояла на кухне и злилась, когда Вега выдвинул предложение устроить здесь вечеринку. Джокер, разумеется, подхватил, потому что Джокер никогда не упустит шанс довести коммандера до белого каления, потом и её собственный Гаррус, который вообще-то должен быть на её стороне. Вечеринка. Господи, какие вечеринки? Там на свободе бродит дуэт «Смерть и Безумие» (Призрак с Ленгом), и сами они себя не убьют. А они тут с вечеринкой. Она отмахнулась и фактически сбежала с собственной кухни, бросив гостей в квартире. Наверно, есть какое-то правило этикета, запрещающее оставлять людей в своём жилье без присмотра? Тогда, пару часов назад, всё было просто: она вышла из квартиры всё ещё переваривая клоновую эпопею и праздничную мысль, что Цербер скоро канет в историю, и рванула к верфи с одной-единственной целью. Узнать, что скоро на борт. Торжественно объявить, что Нормандия готова. Пора лететь. Ну, или будет готова через пару отсыпных дней, в которые категорически не до вечеринок. Наверху, среди порывов ветра и дрожания перил, она выцепила первого попавшегося техника в ярко-оранжевом комбинезоне, который копался в датападе у основания корабля, и спросила в лоб, пропустив все любезности: сколько ещё стоять в доке? — Ммм… сейчас-сейчас, мгновение, — сказал он, сверяясь с данными. — Три недели. — Ч…то? — не сумела скрыть удивления Шепард. — Сколько?! Из-за её шокированного тона техник мигом смекнул, что сейчас лучше перепроверить, мотнул список работ, услужливо развернув к ней монитор: улучшение щитов, перепайка корпуса, обновление внутренних сетей, ремонт всего, испорченного клоном и её командой наёмников, калибровка системы ядра, установка дополнительных челноков… Три недели — это очень даже быстро, учитывая нынешние сложности с поставками компонентов и тот факт, что на модернизации застряла не только Нормандия, а ещё шесть судов других Спектров. — Если точнее — двадцать три дня, — медленно, будто говорил с умалишённой — или с непредсказуемой биотической бомбой — повторил инженер. Ему было явно неудобно. — Ну, я пойду? — Ага. И что делать три недели? — спросила она в удаляющуюся спину. В ответ — ничего, кроме ветра, оттягивающего капюшон. Двадцать три дня. Это что же — остановить эстафету? Выдохнуть на целых двадцать три дня? Она двинулась к лифту медленно, заворожённо, злобно сжав кулак в рукаве, яростно задышала носом, качественно укусила себя за губу ради отрезвления, и в голове щёлкнул калькулятор абсолютного бешенства: пока там воюют, умирают, она будет отдыхать, что ли?! За двадцать три дня погибнет примерно двести с хреном миллионов, пока Шепард будет… что?! Она позвонила Хакету, стоило дверям лифта закрыться, но тот не ответил ни на первый звонок, ни на восьмой. Тогда Шепард полезла в чаты, и обнаружила, что Хакета нет в мессенджере. Открывая почту, цедя под нос едкое: «старпёр» Шепард уже писала: Отправлено: Шепард Кому: Хакет Тема: двадцать три дня вы серьезно Адмирал. Хочу официально заявить, что это идиотизм. У меня команда, которая может работать. Дайте другой корабль. Это неэффективно. Отправила и выдохнула, а потом перечитала и брови поползли вверх сами собой. Неэффективно? Что за слово она вообще употребила? Будто не капитан, а какой-нибудь менеджер среднего звена из отдела снабжения, мать его. Удалить уже нельзя. А вот в мессенджере бы удалилось! Она выдержала целую минуту тишины. Он что там, настолько занят?! Через минуту полетело второе: Отправлено: Шепард Кому: Хакет Тема: двадцать три дня?! Дайте команду ускорить работы. Опять тишина. Отправлено: Шепард Кому: Хакет Тема: двадцать три дня я не верю Надо ускорить. Можно ускорить? Нельзя ускорить? Шепард уставилась на собственный текст. Кто вообще так строит предложения? Она опять пожалела, что удалить нельзя, и что она вечно делает раньше, чем думает, — но тут пришёл ответ: Отправлено: Хакет Кому: Шепард Тема: двадцать три дня я не верю Капитан. Нельзя. Хакет явно не был настроен на дискуссию в формате «да нет, вы послушайте». Она вскипела: Отправлено: Шепард Кому: Хакет Тема: двадцать три дня я не верю Вы там чем вообще думаете все? Я нужна на фронте. Отправлено: Хакет Кому: Шепард Тема: двадцать три дня я не верю Интересная реакция на первый за столько лет отпуск. Отдыхать — это приказ. Отпуск. Он назвал это отпуском. Двадцать три дня без корабля в разгар самой разрушительной войны это, значит, отпуск. Она выдохнула уже спокойнее, без пара, и написала то, что должна была написать с самого начала: Отправлено: Шепард Кому: Хакет Тема: двадцать три дня я не верю Принято. Сожалею о тоне. Ответ пришёл почти мгновенно: Отправлено: Хакет Кому: Шепард Тема: двадцать три дня я не верю Ничего. Я бы на твоём месте отреагировал так же. Иди выпей. Это тоже приказ. И вот теперь она лежала, смотрела танец света на потолке, отчётливо слышала собственное сердцебиение и думала: может, именно пилюли Чаквас заставляли с таким смехом воспринимать клона? Шепард — вроде как оригинальная — оба дня хохотала будь здоров, только смех так редко бывал просто смехом… Так и всплывали перед глазами два разных видения: платье, бывшее когда-то цветастым, и могильный взгляд обозлённого на весь свет человека, до каждой веснушки похожего на неё саму. Она лежала и переживала редкое чувство — осознание собственной удачи. До встречи с клоном оно как-то не удавалось: удача была, а полноценное осознание к ней не прилагалось. Теперь же, глядя в потолок, она наконец прочувствовала радость от полной противоположности одиночества — оказалось, противоположность одиночества выглядит как толпа людей, которым на тебя не наплевать. А ещё — как одна конкретная, отдельно взятая Джейн Шепард, воссозданная из пробирки после смерти оригинала на Алкере. Тоже Шепард. Тоже из пробирки. С той лишь разницей, что данная модель была пробным экземпляром, блином комом. Мясом для запчастей на случай, если с итоговым продуктом что-то пойдёт не так. Эдакая гарантийная биомасса. Шепард смотрела на неё — и видела себя в зеркале параллельного мира, где ей не повезло с социальным пакетом: без Андерсона, Вакариана, Лиары и всей этой назойливой команды поддержки. Кем бы она стала, убери из уравнения всех их? Опыт оказался весьма полезным. Двадцать три дня и приказ отдыхать. Приказ — это хорошо. Приказ — это святое. Приказ не обсуждается. Хакет, спасибо за эту лазейку: выйти из боевого состояния самостоятельно у Шепард не получалось примерно никогда, но если это приказ, а не личная прихоть, — то, может быть, хоть так? Вдруг сработает? Ну… если ненадолго закрыть глаза, проигнорировать факт гибели безумного количества народу каждую минуту её прохлаждения, и всех девочек, с которых слезает кожа, и всех матерей, что надеются на спасение? Кто-то говорил ей, что она не ответственна за все смерти и так можно себя только загнать. Андерсон, кажется. Конечно, он. Единственный человек в галактике, способный с одинаковым мастерством раздавать идеальные советы и с королевской демонстративностью им не следовать. Друзья, отдых… любимый, с которым всё так потяжелело, хотя ровным счётом ничего и не произошло. Они не ссорились. Они просто… под давлением событий разучились быть? Они, — Шепард усмехнулась в потолок. — Не они. Она. Он-то, гений адаптации, вне всякого сомнения, всё умеет и может. Как всегда. Шепард открыла диалог с ним. Последнее сообщение: какая-то шутка, а потом — предложение сходить на свидание. Вчерашнее, как обычно оставленное без ответа. Утром они успели пообщаться в общей компании, и всё. Как бы вытряхнуть их из этого состояния, перезагрузить? Их… — опять усмехнулась Шепард и сглотнула, отчего гул в голове на секунду сместился куда-то в затылок, и решила о ней просто забыть. Игнорировать. Глядишь, не будет замечать — боль и пройдёт. Ведомая смутным наитием, — кажется, пока она ныряла в шкаф за одеялами, на периферии зрения мелькнуло что-то, не принадлежавшее ни к постельным, ни к боевым принадлежностям — Шепард поднялась и дошла до шкафа. Внутри, помимо явно Андерсоновских широкоплечих рубашек, брюк и маек, в шкафу висела и женская одежда. Чья, интересно? Она достала пару красивых, элегантных блузок, скользнула пальцами по струящейся, явно дорогой ткани, провела по рукавам и остановилась у простого платья. Девушка, с которой здесь пребывал Андерсон, явно была выше и тоньше, но это платье, лёгкое, струящееся, оказалось не привязано к размеру: свободно скользили тонкие завязки, открытый квадратный вырез обрамляла мягкая, собранная в складки ткань, спадавшая на грудь ненавязчивой драпировкой, — его вполне можно было подтянуть где надо. Шепард достала, приложила к себе и поглядела в зеркало. Ладно… будем считать, что задача номер один — не казаться усреднённой нормой, но стремиться к ней в части наслаждения окружающим пространством, и просто быть красивой. Приказ — отдыхать. — К исполнению принят, — усмехнулась Шепард, открыла диалог и написала:

— Джейн Шепард 17:05

а давай. пойдём на свидание. выбирай место с нормальным баром и готовь анекдоты

— Архангел (мой личный) 17:06

Хм. Неожиданно. На связи очередной клон?

Буду ждать засаду через два часа.

И скинул локацию в десяти минутах от её дома. Шепард посмотрела на адрес и мысленно вознесла молитву всем богам за то, что Гаррус такой, какой есть — выбравший пешую доступность без лишней суеты. После душа Шепард оделась, подтянув все лямки как надо, уже собиралась закрыть шкаф, как заметила ящик, предназначенный для мелочей. В нём, помимо колец и подвязок, оказалась крупная цепочка, отчего-то привлекшая внимание, и кулон на ней. Неброский, без камней, просто тёмный металл круглой формы со сложносочинённым изображением то ли ветвистого дерева, то ли цветка. Шепард повертела его в пальцах, пожала плечами и накинула на шею. Цепочка легла идеально, а кулон замер ровно в том месте, где грудь только начинала приподниматься, — будто его создавали специально под такой изгиб. Пусть висит. Безделушка как безделушка. Зато в образе появилась деталь, которая как будто доказывала, что Шепард не только знает, что делает, а даже имеет вкус. Шепард долго смотрела на себя, думая: развязывать волосы или пускай будут собраны в хвост? Надо просто сделать более крутой хвост — как у тех девушек из фильмов Касуми, когда причёска вроде небрежная, а вроде и произведение искусства. Полчаса, и Шепард раздражённо выкинула резинку в мусорку, вслед за ней расчёску — и сразу достала обратно, расчёска не виновата; с ненавистью к собственным волосам она наклонилась и просто встряхнула всю свою непутёвую гриву, и посмотрела на себя в зеркало. Взрыв на макаронной фабрике. Пускай. Гаррус любит её и в мешке из-под картошки, верно? Вот и всё. Шепард то и дело поглядывала на часы; она никуда не опаздывала, но время неприлично неслось галопом, хотя минуту назад еле ползло. Когда в руках оказалась красная помада, она заметила мелкую, настойчивую дрожь. Шепард с изумлением уставилась на собственную руку и поняла — она нервничает. По-настоящему, как человек, который впервые идёт на свидание. С чего?! Это же Гаррус. Гаррус, мать его, Вакариан! ГАРРУС! От мысленного вопля дрожь усилилась, и стало только смешнее. Она засмотрелась на свою руку, заворожённая этим абсурдом, продолжая водить помадой, — и не заметила, как та вышла за контур, легла жирнющим слоем, и когда Шепард подняла глаза, то увидела результат: макаронная фабрика на голове, клоунский рот, чужое платье и совершенно ошалевший взгляд. — Какая прелесть, — сообщила она своему отражению. — Не хватает красного носа. Если с платьем можно было поиграться, то с обувью такое не прокатило — девушка Андерсона носила размер на три больше, чем Шепард. Смыв помаду и заодно верхний слой эпидермиса, Шепард обнаружила, что вся область вокруг рта теперь пылает алым. Она обулась в верные берцы, принялась наматывать круги по квартире и ждать, пока лицо перестанет имитировать аварийное освещение. Нервяк отказывался рассасываться сам по себе — пришлось принять меры. Шепард рухнула на руки прямо у лестницы и принялась отжиматься, посмеиваясь над собой в такт отжиманиям: берцы, развевающееся платье, краснющая рожа и эта дурацкая, очень искренняя улыбка. Прелесть, Гаррус. Девушка мечты. Весь мир будет тебе завидовать. Когда всё прошло и краснота сошла, она спустилась вниз, вышла из подъезда и пошла по направлению к бару через развлекательный квартал, то и дело поглядывая на часы: до встречи целый час. Сначала она честно пыталась гулять. Смотреть по сторонам, как нормальный человек. Вывески, толпы, голограммы — одна предлагала крем для рук (актуально), другая зазывала в бутик, третья внезапно вербовала в азарийские подразделения. Кто-то до сих пор всем этим занимается? Торгует, рекламирует, агитирует. Вселенная, при всех её проблемах, не перестаёт впаривать. Шаг стал шире, ноги незаметно перешли в режим форсированного марша, и вот она уже почти бежала, обгоняя прохожих с той же лёгкостью, с какой обгоняют мебель. Какая-то парочка застыла посреди тротуара — Шепард их обогнула с раздражённым выдохом. Медленные. Почему они все такие медленные? Они вообще живые или декорации? Почти стоят. И только через минуту задалась вопросом: она-то куда торопится? Торопиться некуда. Вообще. До бара ещё час, Гаррус не будет ждать засаду раньше времени. Она заставила себя остановиться. Выдохнула, встряхнула руками, дёрнула головой, сбрасывая с мышц привычное, стараясь их перезагрузить, и насильно пошла дальше медленным шагом, мимикрируя под нормального, психически здорового человека на прогулке. Через сто метров снова ускорилась, снова поймала, снова затормозила. Ничто иное, как борьба с заевшей коробкой передач: первая — четвёртая — первая — четвёртая. Было бы смешно, если бы не раздражало. По пути нарисовался кофейный киоск, и Шепард заказала стаканчик с карамельным сиропом. Когда напиток оказался в руках, вместо того чтобы по привычке опрокинуть его залпом, обжигая язык, Шепард заставила себя поднести его к лицу и глубоко, медленно вдохнуть, закрыв глаза. Пахло натуральными зёрнами, карамель тянулась сладкой нотой, оседая в глубине носа. Она сделала первый глоток и чуть не застонала в голос. Вкусно! По-настоящему, чертовски вкусно! Сколько она пила кофе в последнее время, даже не ощущая его запаха? Она потопала дальше, держа стаканчик обеими руками, как величайшую драгоценность, и заметила, как её фотографирует азари на другой стороне улицы. Та сначала дёрнулась, заметив внимание, и не знала, как себя вести, пока Шепард не подмигнула ей и не улыбнулась — азари тут же сделала ещё три фотки, улыбнувшись в ответ. Пусть весь мир судачит, что коммандер тут шляется в платье, пьёт кофе и никуда не торопится. Выполняет приказ, между прочим! И если получается выглядеть спокойной и расслабленной, не выпуская в мир и капли раздражения и совестливого кошмара, грызущего душу, то Шепард будет только рада. Все поверят, и она поверит. Через пару кварталов визуальный шум прорезал тир. Дротики. Надувные шары в качестве целей, мишени — и десятки плюшевых ног, свисающих с потолка колышущимся лесом. Владелец грациозно лавировал между подвешенными за головы игрушками. — Сыграете, мэм? — зазывала приподнялся над прилавком, заметив её взгляд, и весь подался вперёд. — Мишени у нас ходят и крутятся; можно в разные шары в ряд, можно лопнуть шар — под ним мишень. Попадёте три из трёх в открывшуюся — будет подарок. И да, — он заговорщицки понизил голос, — сегодня ещё никто не выигрывал. Шепард хотела отказаться, но осеклась: куда торопиться, когда торопиться некуда? К тому же, «ещё никто не выигрывал» — это, строго говоря, почти объявление войны. Она взяла три дротика, прикинула вес, и первый отправила точно в центр движущегося шара, который как раз описывал замысловатую дугу; второй лёг следом, вплотную, хотя ряд уже двинулся вбок; третий же угодил аккурат между первыми двумя, несмотря на резкие смены вектора движения. Зазывала крякнул и потянулся снимать с потолка игрушку. — Не надо, — запротестовала Шепард. — Куда я дену?.. Но длиннющий пыжак, размером с артиллерийский снаряд, уже был у неё в руках. Она постояла, растерянно оглядывая улицу, и двинулась дальше. Подарить Гаррусу? Я тут увидела его и вспомнила о тебе… Шепард посмотрела пыжаку в глаза и усмехнулась. Похож, в целом. И вдруг заметила на скамейке у фонтана азари с потерянным, совершенно отрешённым лицом. Не плакала, но глаза припухшие. Шепард подошла и молча всунула игрушку ей в руки. Азари вздрогнула всем телом, подняла взгляд. — Ой… мне?.. Ой… Спектр Шепард?! — Он приносит удачу, — сказала Шепард первое, что пришло в голову. — Обещаю. И ушла быстрым шагом, прежде чем азари успела что-то ответить. Как выяснилось, медленная ходьба не решала проблему свободного времени, а только незначительно растянуло путь, поэтому к бару она пришла на тридцать минут раньше. Села за стойку, заказала три шота и выпила их один за другим, надеясь, что отпустит. Не отпустило. Наоборот, только сильнее занервничала. Адреналин попёр с новой силой, и Шепард ощутила знакомую пустоту в пояснице, кровь по венам понеслась как ошпаренная, пальцы принялись подрагивать над стаканом. Организм-идиот. Это же всего лишь свидание… Когда у неё вообще было последнее свидание? Настоящее, а не «мы встретились обсудить план работ и случайно выпили». Она порылась в памяти. Кажется, с парнем из учебки. Они тогда сходили в ресторан, как цивилизованные, напились в баре, как нормальные, а потом полетели к нему домой, и пока летели, Шепард уснула прямо посреди поцелуев — это она любила… Спать. И уберегла себя в юности такой полезной привычкой от многих идиотов. А когда продрала глаза и поняла, что пришла пора выходить, — решила, что слишком хочет в свою кровать и пожелала ему хорошего вечера. Парень хорошо отреагировал — посмеялся, проводил до дома, не потребовав ничего взамен, и погиб через полгода, во время Скиллианского блица. Шепард заказала ещё один шот и открыла переписку с Гаррусом, просто чтобы отвлечься хоть на что-нибудь. Удивительно: Гаррус! Гаррус — и такой нервяк. Они ведь пару дней назад топали парой на то мероприятие, держались за руки и шутили на тему того, что подобное выслеживание под прикрытием веселья — единственный доступный им аналог отдыха, а теперь вот… Шепард вдруг поняла, что официальных свиданий-то у них так ни разу и не было, не считая просмотра фильма на базе Призрака. То дома взрываются на подходе, то Коллекционеры со Жнецами норовят испепелить всё живое, то реальность разогналась до такого масштаба, что, находясь рядом друг с другом, они толком и не целовались последние… сколько месяцев? А. Так мы нервничаем потому что это и есть первое свидание… — поняла Шепард, обращаясь к своему телу. Первое настоящее свидание с самым заботливым, терпеливым, тёплым и сладким парнем на свете, который способен в одиночку завалить отряд наёмников, но теряет дар речи при попытке сделать ей комплимент… Интересно, он-то сможет не нервничать? Шепард пару раз видела, как он общается с другими девушками, и это был совсем другой Гаррус. Флиртовал естественно, будто дышал, может, даже сам того не замечал (с него станется). Но с ней… О, с ней начинался клинический случай умственной отсталости. Кхм. Кхм. Эм. М. Э-э, Шепард. Крепкая талия. Грудь… да. Хотя недавний комплимент цвету её глаз получился превосходным… — Привет. Тут свободно? Она подняла глаза. Человеческий парень, лет двадцати пяти, обычный солдатский тип — короткая стрижка, квадратная челюсть, татуировка Альянса на предплечье. Улыбался. — Да. Нет, — сказала Шепард. — В смысле, занято. Я жду кое-кого. — Понял. Отлично выглядите, коммандер. — Спасибо, ты тоже, — автоматом ответила Шепард. Парень кивнул и отошёл, а Шепард вернулась к переписке, пролистывая вверх, туда, где Гаррус пытался её подбодрить последний месяц. Вот он пишет после долгого дня: «Шепард, ты когда-нибудь задумывалась, что твоя способность выживать в любой заднице — это диагноз?» Или вот: «Каждый раз, когда ты орёшь «вперёд», я чувствую себя главным героем идиотского боевика». Или вот: «Отлично выглядишь. Это не потому что я фетишист и люблю женщин с синяками, а потому что правда. Отлично выглядишь». Или вот… «Только что перевёл твоё присутствие в моей жизни: это равно «абсолютному, необъяснимому счастью, слегка отдающему ягодами». Она фыркнула в стакан. Потом ещё раз. И заулыбалась, сама того не замечая. Через десять минут к ней подошёл мужчина лет пятидесяти с заметной выправкой, в штатском, предложил угостить, она отказалась. Через пять минут — ещё один человек, попроще, но куда более уверенный. Тоже мимо. А потом бармен поставил перед ней коктейль. — Вон от того господина, — сказал бармен, кивая в сторону. Шепард обернулась, готовая вежливо махнуть очередному человеческому парню, и замерла от неожиданности. Там сидел дрелл в весьма элегантном костюме и поднял свой стакан в молчаливом тосте. Шепард поколебалась секунду — пить или не пить, отрава или нет, — а потом решила: похер. В конце концов, она выжила, выпив как-то кислоту от батарианца на Омеге — или что это было. Выпила. Коктейль оказался холодным, терпким и вкусным. Дрелл улыбнулся уголком губ и отвернулся, явно не ожидая ничего большего. Четвёртый кавалер за пару десятков минут появился и растворился, и никакой тяжести вроде той, что они с Гаррусом, как два барахольщика, водрузили на себя и повсюду за собой таскали. ОНИ, — упрямо подумала Шепард. И сама же фыркнула. Она. Да, она. Ему-то многого не надо. Доказательство её присутствия в зоне досягаемости — и всё, он счастлив. Ему вообще, по большому счёту, многого не надо: объект для заботливой суеты плюс редкая обратная связь, что суета не напрасна. Правда, интуиция подсказывала, что без обратной связи он тоже протянет. Просто начнёт убивать с особым садизмом. Это да. Четвёртый растворился. Пятым, решила Шепард, должен быть Гаррус. И воображение, разогнанное шотами, выдало карикатурного Гарруса, эдакого турианского ловеласа, что подходит, опирается локтем о стойку, чуть склоняет голову и невозмутимо спрашивает: «Часто тут бываешь?» «Нет, я в увольнительной. Думаю, как бы сделать пару дней незабываемыми». «Хм, у меня есть на такой случай парочка идей, — и он выдерживает паузу, ровно на полсекунды дольше нужного, — могли бы воплотить вместе. Ты выглядишь девушкой, которая способна на безумства». «Это на какие же?» «Ну, например, на удовлетворение нездорового желания изучить турианское тело… — пауза. — Красивое платье, кстати». «Спасибо. А у тебя симпатичные мандибулы». «Да… — он делает глоток. — Отращивал специально, чтобы заинтересовать человеческих девиц». Шепард усмехнулась этому мысленному диалогу, будто он — всего лишь турианец в баре, а она — всего лишь женщина, которая выбрала именно его среди всей этой круговерти, и между ними ничего нет, кроме химии, искры, вечера. Глупость? Глупость. Но, кажется, нужная. Она снова уткнулась в омни-инструмент, листая переписку и всё больше нервничая. Ладошки вспотели. Серьёзно? Она вытерла их о платье. Зачем она так рано пришла? Зачем? Шлялась бы сейчас по улицам, пытаясь выжать максимум удовольствия из пытки под названием «простая ходьба без цели». А потом подняла глаза и увидела Гарруса в зеркале за противоположной барной стойкой — спиной к ней. Он заказал себе турианскую бурду золотистого цвета и теперь поглядывал по сторонам с неподражаемым мастерством, которое Шепард про себя называла «параноидальным сканированием». Ни одна живая душа не заподозрила бы, что этот турианец пересчитал все выходы, вычислил потенциально опасных посетителей и наверняка засёк её саму — но виду не подал. Шепард проверила время: пришёл на десять минут раньше. А может ещё раньше, только она не заметила. Подперев щёку ладонью, Шепард уставилась в зеркало на то, как он покручивал стакан — указательным и большим пальцем, туда-сюда, — и в этом медитативном движении нашлось что-то такое, от чего её собственный организм-предатель наконец-то начал сбавлять обороты. Покой от простого любования окутал плечи. Гроза Жнецов сидит и млеет, глядя, как её турианец крутит стакан. Прекрасно. Какая, всё-таки, удивительная внешность. С одной стороны — отталкивающая. С другой — притягательная самой возможностью, что внутри эта дрожащая сдержанность окажется тёплым, если не жгучим. Шепард любовалась и вдруг поняла, что объект любования тоже её разглядывает, только менее очевидно — он смотрел на неё через отражение в стакане. И не подходил. Чего ждёт, тоже любуется? От этой мысли пустота в пояснице испарилась, пальцы перестали выбивать дробь по стойке. Организм, кажется, сдался и признал: это всё-таки не бой, это просто Гаррус. Чего ждёт? Назначенного времени? Впрочем, какая разница, если можно балдеть и любоваться? Или допивал свою бурду без торопливости — сейчас допьёт и подойдёт? О, заказал себе ещё… Любопытно. Если бы Шепард знала, что творилось у Гарруса в голове, она бы перестала переживать из-за платья, причёски и помады. Потому что Гаррус смотрел на неё и видел лучшее бойкое изящество на свете. Не «красивая женщина в платье», а именно бойкое изящество, категория, в которой Шепард побеждала весь свет с разгромным счётом. Он пришёл спустя час после её сообщения, потому что в выделенной Спецкорпусом квартире решительно нечем было заняться, и к тому же квартира была архитектурным преступлением: комната вместо нормального прямоугольника имела форму пятигранника, и каждая секунда в геометрическом выкидыше раздражала до самых глубин турианской души. Блевотная форма. Он начистил всё оружие настолько, что ещё немного — и протрёт стволы до дыр. Делать на Цитадели было нечего. Вылазки отменены, ремонт Нормандии в чужих руках. Вселенная замерла. И вдруг — целое событие: сообщение от Шепард. Когда он предположил, что это происки очередного вредителя, — он не шутил. То есть шутил, но за шуткой стояло вполне серьёзное, выверенное опытом предположение: в их жизни радость и опасность ходили парой. Он пришёл за час и сидел в самом дальнем углу, лениво представляя, как бар взлетит на воздух вместе с ним, и думал: для чего убивать именно его? Вот если бы сюда стянулась вся команда Нормандии — то да, эффективное массовое поражение, а так… Появился Вега, и шуточное напряжение трансформировалось в нешуточное. Поглядывая на выходы уже не лениво, а с расчётом, Гаррус решил: если появится кто-то ещё из команды — он сматывает удочки, и сразу к Шепард. Машинально глянул на карты — её маячок был на развлекательной площади, и медленно двигался сюда же. Он выдохнул, но всё-таки не выдержал и подошёл к Веге узнать, не писала ли Шепард и ему. Вега удивлённо поднял бровь: нет. Он просто встретился с парнями и зашёл в ближайший бар. Хорошо. Ладно. Совпадение. Совпадения — бывают, — напомнил он себе со всей серьёзностью и вернулся в свой угол. Никаких фальшивых сообщений и очередных клонов… вроде бы. Целый час в дальнем углу и Радиатор, который он пил по двум причинам: во-первых, чтобы убедиться, что и в этом баре его делают прескверно (подтверждено), во-вторых — чтобы расслабить нервы (не помогло). В борьбе со временем он наклонял турианский стакан из стороны в сторону, гипнотизируя жидкость, и поглядывал по сторонам. Взгляд невольно цеплял женские силуэты у стойки. Он поймал себя на этом и едва не скривился. Молодость с её весёлыми вечерами намертво въелась в рефлексы, и компас удовольствий, давным-давно откалиброванный на одну-единственную рыжую фигуру, всё ещё стабильно срабатывал на любой потенциал. Духи, как же хорошо, что она не видит этого дурацкого сканирования. Сидит такой турианец в баре, пьёт и косит глазами на проходящих мимо женщин, как какой-то палавенский повеса. Замечательно. Мечта любой женщины, Шепард. Раньше он замечал только турианок. Теперь, спасибо Шепард и её боевому инструктажу по человеческой культуре, он безошибочно считывал ещё и сигналы от самок вида человека разумного. Жаждущих эксперимента, как выяснилось, оказалось пугающе много. Может, дело в статистическом росте межвидовых союзов, на который, безусловно, повлияла икона человечества с её выбором… Может, в том, что надёжный турианский зад — лучшее убежище от человеческой нестабильности. А может, просто повезло родиться с приятной моськой и неплохим голосом. Гаррус сделал глоток отвратительного местного Радиатора и решил, что третий вариант — самый подходящий. Глаза зафиксировали её появление до того, как осознал, на кого смотрит. В платье. Шепард — в платье. Добровольно, ещё и в таком… девчачьем? Гаррус на секунду забыл про выходы, Вегу и потенциальные взрывы. В платье Шепард была бесподобна. Она села с другой стороны зала, удачно попадая в обзор таким образом, что и не сразу вычислить его наблюдение, и Гаррус мог пойти к ней сразу. Мог бы — и не пошёл. Выбрал смотреть с видом, с каким иные смотрят на звёзды в телескоп, или на редких животных в естественной среде. Глупость, конечно. Шепард не была животным — и уж точно не чувствовала себя в баре на своём месте. Но была прекрасна именно в своей естественности. В том, как она села, как огляделась, как положила руки на стойку, как улыбалась чему-то, уткнувшись в экран. Платье — лёгкое, по колено, — при посадке обтянуло, подчеркнуло узкую талию, ягодицы, и Гаррус, старательно изображая праздный интерес к стакану, вдруг зафиксировал полный отказ системы. Организм, последние месяцы функционирующий в аварийном режиме — выжить, вытащить, заставить себя поесть, не сдохнуть — разом включил все прочие потребности; тело среагировало однозначным сигналом. Он одёрнул себя. Сделал глоток — не полегчало. Вопрос повис в голове сухой строкой: готова ли она? Хочет ли? Или это только у него сорвало резьбу от одного вида её бёдер в этом чёртовом платье, которое гораздо лучше будет смотреться где-нибудь на полу бесполезной тряпкой? Кого ты обманываешь, ты его аккуратно сложишь. Не факт… Квадратный вырез — строгий, такой, что хотелось вытянуться по струнке, — но слегка шаловливый за счёт того, как собиралась ткань вокруг полумесяцев роскошной груди. Если бы только Гаррус мог мечтать о ней в сексуальном контексте, не пройдя все мучительные стадии начала их отношений, он бы ещё давно… нет. Без понятия, как держатся всякие там Веги и Кайдены. Как можно, увидев её в чём-то подобном, думать о работе, а не о том, как бы взять её за грудь и облизывать, сорвав ненужную одежду… Может, Радиатор здесь и скверный, но мысли он рождает приятные… Гаррус поднял ладонь в привычном жесте, и бармен тут же долил. Не надо так много, — посоветовал голос разума. — Начнёшь нести чушь, запинаться, сморозишь глупость… А может, так и надо? Может, если он будет нести чушь, а не отменные шутки, — удастся вырулить из того беспросветного туннеля, в который они въехали с первым ударом по Кхар’Шану и всеми этими убийствами друзей? Надо. Надо, и побольше. Допил одним движением, размышляя, как бы к ней подступиться, пока к ней подступались то одни, то вторые — и уходили ни с чем. Ещё бы. Внутренний радар сработал и на это, зафиксировав, как много взглядов она привлекает. Большинство смотрело с узнаванием, благоговейно, но и те, что не узнавали, — смотрели с интересом. Итоговая цифра по его наблюдениям: одиннадцать. Для сравнения: на него поглядывали только семь. Разница статистически значимая. И неудивительная: грудь — с точки зрения межвидовой привлекательности — объективно сексуальнее гребня и мандибул. Ещё и в таком платье, делающем её беззаботно игривой и одновременно строго серьёзной… прямо как она и есть. Надо её развеять, встряхнуть? Она-то сама вообще — хочет, чтобы её встряхнуло? Гаррус хранил в голове массу идей, как это сделать, но не понимал, чего она хочет, потому что всё на свете упиралось только в одно — в её желание. Он может из кожи вон лезть, но если Шепард не смотрит в том же направлении — хрен что сдвинется с места, ещё и назад откатится. В идеале — довести до состояния, в котором переключится фокус с войны как таковой… Как вообще помочь кому-либо забыть о подобном пласте ответственности на плечах?! Гаррус поднялся под вибрацию в руке — уведомление о списании средств за напиток — и пошёл к ней. Шепард безмятежно потягивала коктейль через трубочку, скучающе разглядывая ораву пляшущих отдыхающих. Вряд ли хоть кто-то до него испытывал схожие трудности… во всяком случае, в данном цикле. В предыдущих — несомненно кто-то да сталкивался с подобным. Во все времена, во все битвы вершителям судеб необходимы те, на кого можно положиться. Рядом с кем можно перевести дыхание. Авангарду необходимы надёжные тылы, иначе тактическая ценность авангарда рискует в момент обрушится до нуля. И Гарруса вполне устраивала эта роль — пусть и продолжала неустанно удивлять. Он прошёл мимо турианки, что строила ему глазки последние полчаса, и облокотился о стойку рядом с огненноволосой, единственной девушкой, от которой сердце забывало, что вообще такое ровный ритм. — Шепард, — как можно более небрежно бросил Гаррус. Она повернулась на голос, и чудесные волосы, вновь отросшие до лопаток, волнами проскользнули по открытой коже спины, усыпанной маловыразительными веснушками. — О… привет, турианец в отпуске, — усмехнулась она. Шепард настолько игриво повела бровью, что Гаррус на мгновение растерялся. Это… что? Какая-то… Нет. Не надо было пить так много. — Кхм… — Часто здесь бываешь? Игра. Это игра. Шепард. Шепард наконец-то играет… Соответствуй! Немедленно! — Хм… да. Часто здесь бываю, да. Хорошее место, чтобы расслабиться. Тут… — сбивчиво выговорил Гаррус, заставляя себя отвернуться от цепочки, украшающей её шею. Кулон замер между двумя упругими бугорками, и сколько бы он ни смотрел, никак не мог сфокусироваться на чём-то ином, бесстыдно разглядывая строго-игривый вырез… бессмысленная безделушка. Что ж, раз она такая бессмысленная, — ты глаз оторвать не можешь? Гаррус отвернулся, вновь поймав на себе заинтересованный взгляд турианки, и выговорил первое, пришедшее в голову, думая о груди Шепард, и разглядывая танцующую девушку, в упор её не видя: — Тут… есть на что посмотреть. Виды открываются… отличные. — О как. И это должно растопить женское сердце? — Шепард, разумеется, зафиксировала. Контекст — катастрофа. Гаррус повернулся к ней корпусом, чуть наклонившись, исключая из обзора заинтересованную турианку, и обратился за помощью к последнему часу. О чём он там думал? Надёжный турианский зад против безумия, или… голос? Точно. — Нет-нет, но голос… слушай… — и Шепард, наконец, открылась истина: может он управлять своими субгармониками или нет. Голос поскрёб по нижним субгармоникам, становясь постельным баритоном, от которого у Шепард когда-то подкашивались ноги. — Я — Гаррус Вакариан. Позывной «Архангел». Известный турианский бунтарь, несущий правосудие несправедливой галактике… Кроме того, подрабатываю, уничтожая Жнецов… А ты…? Шепард втянула воздух носом, расслабила плечи и сказала просто: — Капитан Шепард. Флот Альянса. — Шепард, да? Хм… кажется, я слышал о тебе пару историй. — Неужели? — хлопнув глазами, Шепард подпёрла подбородок рукой. — Ну-ка. — Говорят, ты умная. Сексуальная. Отлично владеешь биотикой и тоже балуешься уничтожением Жнецов. — Так, и что — девушки ведутся на такое? — изогнула бровь Шепард. — Ты ждёшь от меня мастер-класса по соблазнению? — хмыкнул Гаррус, взглянув на лампу у потолка, отбрасывающую десятки световых зайчиков. — Обычно ведутся, ведь этот голос… голос… ну… и… что-то я сбился, Шепард. — Продолжай, — быстро сказала Шепард. — Помни, мы только что познакомились. — Да, да… все ведутся… — пробормотал он, уже понимая, что слова кончились. Слух зафиксировал нотки электронной танцевальной композиции, и Гаррус мысленно поблагодарил вселенную. Говорить рядом с ней почти никогда нормально не получалось, а действовать — о, да. В действии можно показать ей всё, что требовалось, и даже больше. Особенно если она сама только что дала понять, что жаждет того же переключения. — Давай покажу, на что по-настоящему ведутся. Он взял её за руку и потянул на танцпол. — Что… нет. Нет-нет-нет-нет… Дёрнувшись назад, Шепард упёрлась. Пальцы попытались выскользнуть из пальцев, но Гаррус перехватил и потянул на себя. — Давай. Смелее! Она замотала головой, упираясь каблуками берцев в пол, будто он её в шлюз без скафандра выталкивает, а не на танцпол. Так вот как выглядят люди, у которых из-под ног пропадает земля… Гаррус тянул, и ничего не менялось. Тогда дёрнул резким движением, и Шепард влетела прямо в грудь. Рука легла на её талию. Всё. Зона комфорта осталась позади, у барной стойки. Она двинулась за ним мелкими, неуверенными шажками, точно заложник, и во взгляде читалось такое отчётливое «я убью тебя», будто произнесла вслух. Сконфуженные движения, поджатые губы, побелевшие пальцы на его плече — вся Джейн в одной поговорке: «глаза боятся — руки делают». Она повела взглядом по сторонам и тут же сбилась — слишком много глаз, слишком много зрителей. Гаррус перехватил этот панический зигзаг. Кончиками пальцев коснулся её подбородка и настойчиво вернул её взгляд к себе. — Это не важно. Смотри только на меня. Пара секунд — и получилось: зрачки замерли на нём, ноги пошли ровнее, плечи опустились. А потом — снова дёрнулась, глаза метнулись куда-то влево. Он опять поймал её подбородок, опять развернул к себе, и в этот раз голос прозвучал ниже: — Это не важно, Шепард. На меня. Она замерла. Подчинилась. Неделю назад она бы вырвалась всерьёз. Или не вырвалась бы, но отреагировала так, что без термозарядов не подступиться. А сейчас? И он сам — куда?! Сумасшедший, чтобы так давить при посторонних… чтобы так давить один на один нужно иметь проблемы с головой, а в окружении? Что успело поменяться, а он и не заметил? Недоанализировал. Шепард двигалась за ним, растерянно ведомая, а он вёл. По-настоящему вёл. Сколько раз такое случалось? По пальцам одной руки, и то — случайно. А сейчас он вёл, и это, ко всем прочим неожиданностям, возбуждало. Как и её запах, как и её платье, как и её тело — мягкое, но натянутое, как тетива. Дотанцевать бы кое-как до конца, а там — как пойдёт… Но пока — ведёт. По-настоящему ведёт. И это, конечно, ненадолго. Сейчас она врубится. Обязательно. Это же Шепард. Она всегда врубается, даже если думает, что не врубается. Прошёл второй круг, начался третий, а Шепард никак не врубалась, и от этого осознания — что она, Шепард, которая всегда на шаг впереди, сейчас здесь, с ним, и не пытается, не может перехватить контроль, — заложило уши сильнее, чем от музыки и Радиатора вместе взятых. Путаясь в ногах, спотыкаясь о саму себя, Шепард вцепилась в него мёртвой хваткой, не заметив, как посетители расступились, уважительно расчистив пространство. Может, потому, что звезда человечества выглядела до ужаса нелепо, и на это стоило посмотреть… — Ты за это… — начала она сквозь зубы, и он крутанул её, не давая закончить. Руки на секунду разорвались, и она тут же заметалась пальцами в воздухе, нашла, вцепилась до боли в суставах. — …издеваешься? Пришибу… — Обещания, обещания… — прокомментировал он, вновь прижав её к себе. Гаррус зафиксировал изменения: плечи упали, мышцы поясницы под ладонью перестали напоминать бронепластину. Что-то переключилось в движении, и он с удовлетворением отметил, что её взгляд больше не мечется по сторонам; просто между третьим и четвёртым кругом Шепард перестала видеть бар. Где-то между «смотри на меня» и «обещания…» перестала замечать людей. Глаза Гарруса оказались гипнотически тёмными, рука — преступно надёжной, и она вдруг обнаружила, что при каждом шаге платье невыносимо приятно ласкает ноги, закручивается вокруг бёдер, дёргается то вправо, то влево — совершенно без её ведома. И это, оказывается, приятно. Очень. Пусть запинается — Гаррус не даст ей сделать серьёзной ошибки. Опереться на него оказалось так просто… Три круга со странными запинками прошли, испарившись, как дурной сон, и на четвёртый круг ноги уже двигались сами, под полной властью и контролем партнёра. Шепард дышала им и двигалась, двигалась, кружась, быстро войдя во вкус. Поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы музыка заканчивалась. Вообще никогда — пусть длится. Он развернул её, приблизил — дыхание коснулось щеки, — и снова отдалился. Пальцы переплелись, ладонь на пояснице двигалась короткими импульсами, и Шепард с изумлением обнаружила, что уже отвечает телом до того, как он закончил движение. К концу они шли в таком унисоне, словно годами танцевали в паре. Что, в целом, недалеко от истины. Не будь они лучшей двойкой, не подходи друг другу на всех приземлённых и запредельных уровнях… их танцу в паре по меньшей мере три года. Гаррус резко приблизился, чуть крутанул, и Шепард, движимая неизвестной интуицией, подняла ногу, поведя ею в такт музыке, чем вызвала восторженный смешок: — Вот теперь ты понимаешь, — довольно произнёс Гаррус на ухо, ведя… на какой круг? Седьмой? Восьмой? У Шепард закружилась голова. Ей вдруг остро захотелось почувствовать Гарруса в себе. Таким же ведущим, таким же уверенным, мужественным, таким… Музыка живо неслась к завершению, а из тела пропала и толика неловкого замешательства. Только лёгкость, только воздушная невесомость. Круг — и она позволила себе новое, ласковое, почти кошачье движение ногой, от которого на его лице поплыла одурманенная улыбка. Движение за движением, ласка за вызывающими выпадами — этот танец походил на борьбу за власть больше, чем могло показаться, и Шепард показала в нём крупицу характера, а потом с чистой совестью сдалась. Движение, круговорот, плотный запах, отдалённо напоминающий лаванду и ель, застрявший в носу. Его дыхание и ласковая улыбка. И вдруг, только раскрутившись и войдя во вкус, Шепард обнаружила себя замершей: её нога легко обхватывала его, притягивая к паху, рука Гарруса застыла на бедре. Тела настолько близки, что она чувствовала движения его мышц при быстром дыхании собственным животом. Она открыла глаза, увидела его расширенные зрачки, и всё нутро сжалось в плотный ком, грозно полыхнув. — Ну как? — спросил Гаррус, пытаясь вернуть твёрдость голосу. — Такое должно растопить женское сердце? — Моё — однозначно, — запыхавшись, радостно ответила Шепард. В колонках заиграла другая музыка. Окружающие потихоньку вернулись к своим делам и своим танцам — представление закончилось. Шепард встала перед ним, улыбаясь так, что затмевала собой софиты. — Давай ещё потанцуем?! — Конечно. Давай, — бодро поддержал Гаррус. — Как хочешь. — Хотя… Шепард задумалась, поглядела по сторонам, взяла его за руку — по пальцу в каждой ладошке, — усмехнулась весело, заразительно, и вдруг перехватила, обернулась и с усердием тяговой лошади потащила сквозь толпу отдыхающих за собой, ускоряясь. Довольно скоро, чтобы поспевать за её темпом, пришлось перейти на лёгкий бег. Сердце не успело замедлиться после танца, как пришлось вновь разгоняться. — Куда-то спешим? — спросил Гаррус, но голос потонул в окружающем гаме, в разношёрстных возгласах и кричащих неоновых вывесках. Голограмма Авины, проследившая за бегущей парой глазами, настоятельно рекомендовала не носиться так быстро. Гаррус прочистил горло и повторил громче: — Шепард, мы куда-то спешим?! — Да! Можем опоздать! — прокричала она сквозь смех, утягивая за собой. Он врезался плечом в какого-то беднягу, хотел было извиниться, но Шепард уже уволокла его за рынки. Они обогнули водопад с радужной подсветкой, пронеслись мимо игрового зала и салона аэрокаров, мимо заведения с крафтовым шоколадом. Отдыхающие оглядывались с интересом, с узнаванием, с лёгким недовольством. Понимание пришло довольно быстро. Сейчас поворот налево — они свернули налево — прямо до вывески магазина постельного белья и человеческой одежды, и финишная прямая: магазин мебели, пивной паб, и здание, целый подъезд которого выкуплен представителями человечества. Там, на девятнадцатом этаже, — квартира, отданная Андерсоном своей незваной дочери. Квартира, которую он отдал Шепард. Она тянула его домой. Лёгкие волны рыжих волос, взлетающих при каждом шаге. Платье, подчёркивающее плавность движений её тела… при каждом шаге — доля секунды, — ягодицы обретали такие упругие, чёткие контуры, прежде чем подол вновь скрадывал их… Внезапный жар в паху поспешил напомнить, насколько за долгий перерыв он истосковался по её податливому телу. Отхлынувшая от головы кровь — незамедлительно прихлынувшая в другое место — вызвала лёгкое головокружение. Он сжал её ладонь крепче и понадеялся, что не врежется в фонарный столб. Когда она запрыгнула в лифт и глянула на него властным, магнетическим вызовом, в Гаррусе пробудилось совершенно неконтролируемое желание стереть этот вызов самым естественным, физиологическим образом, какой только могла придумать природа. И плевать, что для двух разных видов он был абсолютно неестественным. Он проморгал начало. Просто в одну секунду она стояла, а в другую он уже вжимал её в стену лифта, задирая подол чёртового платья. Пальцы сминали ткань вместе с кожей, пробирались к ягодицам, к белью; язык впивался в её губы, и Шепард застонала ему в рот. Двери разъехались на её этаже, и они буквально ввалились в квартиру, по пути потеряв её ботинок и носок. У его пояса болтался отстёгнутый элемент одежды, прикрывавший ворот. Когда паркет ударил в спину, Гаррус понял, что они свалились на пол. Слишком занятой, чтобы различать движение в пространстве, он чрезмерным рывком стянул ткань с её плеча, желая оголить одну лишь ключицу, но не рассчитал — и платье сползло с руки, обнажив грудь с затвердевшим соском. Шепард засмеялась, прерывая поцелуй, и ахнула, стоило его нетерпеливым пальцам опуститься вниз, нащупать край белья и рвануть с такой силой, что тонкая ткань жалобно треснула. Он отшвырнул бельё куда-то в темноту, и ладонь тут же накрыла обнажённую, горячую плоть. Чувствовать её влагу, чувствовать её желание, чувствовать её… Шепард отодвинулась, вызывая растерянное сопротивление, перевернулась на живот и встала на колени. Без трусиков, в одном платье, задравшемся к талии, она медленно, мучительно, невозможно соблазнительно поползла к лестнице, покачивая бёдрами. — Да ты издеваешься… — с придыханием выдавил Гаррус, рассматривая гипнотизирующее движение её тела в полумраке гостиной. Он двигался следом, наглухо прикованный взглядом к её ягодицам, спешно расстёгивая костюм, путаясь в нём, пока член упирался в штаны. Духи, он — самый безнадёжный фанатик этой части её тела. Не только из-за их объективного великолепия, сколько из-за неповторимой податливости: стоило сжать её ягодицы, почувствовать, как упруго расплывается под пальцами мягкое, в голове что-то замыкало, наглухо отключая целые пласты мозга, опьяняя похлеще любого алкоголя. Инопланетная, его персональная роскошь. Шепард обернулась — её волосы, её чёртовы волосы взвились, и лучший в мире запах ударил в нос. Обернулась и поманила его улыбкой. «Попробуй, возьми» — говорила эта улыбка. Что ж. Он попробует. Рванулся, схватил за лодыжку и потянул на себя. Шепард охнула, проехала по паркету, развернулась на спину, — он тут же накрыл её, вжимая в пол. — Шепард, — прорычал он, ведя носом по скуле, спускаясь к губам, облизывая. — Я и забыл, какая ты у меня провокаторша. — Что поделать. Мне нравится, когда ты главный. Подавшись бёдрами вверх, притираясь к паху, Шепард, едва касаясь, провела языком по его подбородку; Гаррус вдыхал воздух у её губ, пока рука ползла вниз, туда, в сосредоточие всего. — М-м. Невыносимая. Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? Зачем было… ползти именно на коленях, показывать себя так… — рука пробралась между их тел, коснулась её между ног, беспорядочно сжала всё, прижалась к щёлке, и Гаррус резко вздохнул, утыкаясь носом в её волосы. — Да… если тебя не раззадорить… — проговорила Шепард сквозь стон, и бёдрами подалась навстречу его ладони. — Ты сдерживаешься. Даже когда на грани, ты… — Я не… — Сдерживаешься. Постоянно. Рука между ног остановилась, смутная активность в сознании умудрилось отвлечь. Сдерживается? Всегда сдерживается? Может быть… под ладонью движение — Шепард повела собой вверх-вниз, тёрлась об него и шептала в лицо: — Расскажи, что ты чувствуешь… — Шепард… — …когда ты доходишь до черты… и просто берёшь меня, что ты чувствуешь? Что чувствуешь… сейчас Гаррус чувствовал только её смазку на руке, утягивающий жар нежности, бурю внутри и её оголённая грудь, мягко колышущаяся от дыхания, так сладко подрагивала… Что чувствует Гаррус, когда она провоцирует достаточно сильно, чтобы перестать думать? Он выдохнул резко в её рот: — Свободу. — А я знаешь, что чувствую… Меня нет. Совсем нет. Я есть только в месте, где мы соприкасаемся… — слова горячо ударяли в лицо, и Гаррус вдыхал каждое. — Есть только твой член во мне. Единственное, чем я хочу быть, когда ты во мне… просто местом, куда ты кончаешь. В паху запульсировало, сердце грохотнуло в горле, зазвенело в ушах, и её голос стал дальше; пальцы шевельнулись, двинулись ко входу — и замерли. Нельзя, там, внутри, мягкость целого мира, можно случайно поранить. Пришлось остановить себя, и от усилия потемнело в глазах. Поднялся выше, к клитору, надавил подушечкой пальца — Шепард издала короткий, сдавленный стон, подаваясь бёдрами навстречу. — Твои руки… — выдыхала Шепард, и Гаррус впитывал каждый поток воздуха, облизывая губы, — твоё дыхание. А ещё… я счастлива, когда сосу твой член. — Гаррус низко застонал сквозь зубы, ладонь скользнула вниз, по ложбинке между ягодиц — и замерла. Там тоже было мокро. Так мокро. Сердце пропустило ещё один удар, член пульсировал уже непрерывно, — на штанах расползается пятно. Шепард облизала его рот — широко, горячо, забирая себе дыхание. Палец — опять к клитору, влажному от смазки, надавил, повёл из стороны в сторону. Шепард двигалась навстречу каждому движению, не прерывая речи, и голос стал ещё ниже: — Просто счастлива. Мне нравится упираться в тебя носом и нюхать. Это… наверно, что-то из мира животных, — усмехнулась она, и Гаррус усмехнулся в ответ. О, да. Он знает, о чём она говорит — её запах между ног мог бы и посоперничать с запахом её волос в значимости для рецепторов. Стоило вдохнуть ноту её запаха, и мир растворялся, становясь невероятно простым: она, он, и ничего больше. — Нюхать твой член, Гаррус. Вести носом по всей длине — и нюхать тебя. Дышать тобой. Оторвавшись от его рта, Шепард повела носом по подбородку, вниз, к шее; бросило в жар, в дрожь. Член дёрнулся, и на секунду стало почти больно; палец на клиторе дрогнул, сбился с ритма, потому что он забыл, как двигать руками. Забыл, как дышать. — Что ты говоришь… Уткнувшись носом в шею, она шумно втянула воздух. Гаррус сам не заметил, как начал двигать бёдрами, вжимаясь членом в её ногу. — Когда ты такой… когда ты трахаешь меня — я чувствую, что существую только для того, чтобы тебя принимать… тебя ублажать. И ничего больше. Палец на клиторе вспомнил о своём существовании и ускорился сам собой — резче, жёстче, — Шепард застонала в голос, и от стона по позвоночнику пронёсся разряд до самого основания члена. — Мне это нравится. Гаррус, я кончаю от мысли, что ты мной владеешь. От неё пахло сексом, потом, ею — лучший запах во всей вселенной. Вырвался то ли стон, то ли рык — он сам и не понял, и не услышал. Субгармоники вышли из-под контроля, голос сел окончательно. — Вот, что я чувствую. Мне нравится, когда ты дерёшь меня, как животное. Пальцы скользнули вниз, по ложбинке между ягодиц и ниже. Везде мокро. Даже платье. Гаррус выдохнул резко, будто получил удар под дых, вцепился в ягодицу, сжал изо всех сил и Шепард простонала, вновь подаваясь вперёд. — Поэтому провоцирую, — тонко выдохнула она в рот. — Ты постоянно забываешь, что тебе можно. Хочу, чтобы брал своё… — Ты… — Не сдерживайся. — Я не остановлюсь. — Докажи. — Думаю, как-то справлюсь… — заключил Гаррус, отжался от пола, перевернул её на живот, подхватил и рывком поставил на колени. Шепард охнула. Он подтолкнул вперёд, к дивану, и когда её грудь легла на сидушку, надавил ладонью на поясницу — Шепард выгнула спину, открываясь ему целиком. Он опустился на колени позади, ладони легли на ягодицы и принялись разминать их, наслаждаясь каждой секундой текучести упругой плоти, что расходилась под пальцами, пока в голове упорно щёлкало, замыкаясь, пока в нос бил запах собственной крови. Гаррус развёл ягодицы в стороны, открывая влажную, пульсирующую, ждущую дырочку, и вторую, тугую, запретную. Передёрнуло. От того, что она — вся, целиком, с этой мягкостью и этой округлостью, — перед ним. — Я будто не живу в моменты, когда забываю, как хочу тебя… — прошептал Гаррус, уткнувшись носом в её поясницу, вдыхая запах кожи во всю полноту лёгких. — Хорошо, что это происходит совсем нечасто… — язык прошёлся по копчику, и она вздрогнула — прекрасно, — тогда он прочертил влажную дорожку ниже и прошёлся по всей длине её промежности, и где-то на вдохе реальность поплыла, распадаясь на образы. Как они оказались у другого края дивана и почему диван оказался разложен — Гаррус не помнил: просто вдруг вынырнул из дурмана и осознал её пальцы на своём члене — она ласкала, подрачивала требовательной хваткой, и от напора он прикусил сосок сильнее, чем собирался; Шепард ахнула, сжимая его в ответ, и он случайно сжал грудь — слишком грубо, до сбитого всхлипа, — а она уже пыталась вжать его в себя ногами, направить, притянуть. Гаррус ушёл. Снова вниз, переворачивал её — на живот, на спину, на бок, раскрывая — облизывал спину, плечи, ягодицы, кусал и ласкал, находил каждый шрам, каждую впадинку, царапал нарочно — и замирал на секунду, чтобы увидеть, как она выгибается, как меняется её лицо: бровки приподняты в изгибе, приоткрыты искусанные губы… Он царапнул сильнее — Шепард выгнулась ещё, Гаррус впитал это зрелище со всей одержимостью. Тело под ним дрожало всё сильнее, дыхание ломалось, щёки горели, глаза туманились, и где-то в дурмане он вновь сжимал её грудь до тонкого звука, — и спускался ниже, к ягодицам, оставлять следы. Шепард тянулась к нему, пыталась направить в себя — опять ушёл, и тогда её рука скользнула вниз, пальцы легли на клитор, начиная круговое движение. Гаррус увидел — и перехватил кисть. — Не смей. Даже не думай. — Боже… — простонала она, и член запульсировал так яростно, что пришлось отстраниться — он не хотел тратить себя вхолостую. Гаррус знал свой организм досконально: без длинных перерывов он мог излиться несколько раз, и план, древняя мечта на случай, если им некуда будет спешить, был именно таков — наполнить её раз, другой, залить до самого дна, и лишь потом довести до вершины и кончить вместе с ней финальный раз. Каждая капля его семени — в неё. Только так. С максимально раздвинутыми ногами, Шепард лежала перед ним открытая, вся его, — и Гаррус не торопился. Дразнил языком, обводя клитор слишком медленно, чтобы довести. Много причин, много-много причин. Одна — жадность: хотелось растянуть удовольствие. Вторая — нежность: он слишком хорошо знал свою Шепард, что после оргазма становилась тряпичной, расслабленной до безвольности, и продолжать после этого — всё равно что брать бессознательное тело, которое лишь изредка вздыхает в такт. С ней он так не хотел. Поэтому — медленно. Была и другая причина растягивания этих мук. Нравилось быть на грани, когда член наливался кровью до такой степени, что кожа на головке натягивалась до блеска, а каждое чёртово дуновение сквозняка вызывало спазм в животе. Тяжёлый, набухший, синий почти до черноты член — он любил это состояние. Момент до оргазма — едва ли не превосходнее самого оргазма. Нервы на пределе, тело звенит, с максимальной отдачей чувствуется каждый оттенок, каждый полутон. Поэтому он тянул, превращая всё в изощрённую, сладкую пытку для них обоих. Но мысль о её дырочке упорно не давала покоя. Раньше он игнорировал, что ей могут быть приятны царапины, — теперь всё тело украшали красноватые длинные полосы, и Шепард млела. Может, просто проникнуть пальцем? Чуть-чуть, самую малость — он же не поранит её когтем, если будет аккуратен. К тому же они сточены. До дрожи захотелось почувствовать пальцем, какая она внутри. Скользя по невозможной влажности, он вошёл на самую малость, и замер. Потом ещё, сходя с ума от плотности её глубины, обхватывающей со всех сторон. Язык продолжал слишком медленное движение, и вдруг фалангу внутри сжало, дрожь взметнулась по телу, бёдра коротко взбрыкнулись, сверху раздался стон и всё затихло. Неожиданно. Гаррус отпрянул, посмотрел на неё, зажмурившуюся, тяжело хватающую воздух открытым ртом. Кончила. Вот так. Он не добивался — просто хотел ощутить, — а теперь смотрел, как она обмякает, расслабленная до последней мышцы. Духи. Расторопность. Весь расчёт отправился в бездну. Хотел сначала сам — а теперь она вот… тряпичная, и тело стало безвольным. Нога, согнутая в колене, уехала куда-то вбок, словно ветошь. Гаррус позволил себе на секунду расстроиться, и сразу решил: раз уж рубеж пройден… Вцепился с остервенением, обхватил за ногу, вжался лицом в промежность, убирая всякую дистанцию; язык задвигался по клитору с беспощадной скоростью, чувствуя, как тот снова набухает, и палец внутри ускорился, пропадая в ней до основания — Шепард закричала, срываясь на каждой ноте, сжимая ноги, потянулась руками, рвано вдыхала, только чтобы снова вскрикнуть, и второй оргазм накрыл тело, выкручивая мышцы — Гаррус не останавливался, пока перерыв между спазмами не стал ощутимым, а Шепард лепетала что-то бессвязное, надрывное, и замолчала только когда он отпрянул, приподнимаясь. Щёки залило слезами — привычное для них, она почти всегда плакала после сильной встряски, и видеть её слёзы удовольствия так же приятно, как чувствовать её влагу. Гаррус вытер слёзы большим пальцем, глядя в затуманенные, едва открытые глаза. Он поднялся, встал перед ней во весь рост. Шепард, распластанная по дивану, провожала его взглядом снизу вверх, едва удерживая веки — сбитое дыхание, искусанные губы, платье задранное комом под грудью. Она попыталась приподняться на локтях. — Теперь я хочу твой рот. Уже подбирая под себя колени, Шепард закивала. Но Гаррус смотрел на её дрожащие бёдра, на руки, что едва держали, — и понимал: сейчас поставить её на колени — значило бы заставить её мучиться, ловя равновесие, а не чувствовать его. — Нет, — мотнул он головой. — Ты сейчас рухнешь лицом в пол. Давай. Подхватив её под ягодицы, Гаррус поднял. Шепард охнула, обхватила плечи, оглядываясь — Гаррус шагал в соседнюю комнату, которую она даже исследовать не успела, даже знать не знала, что тут ещё один диван… Опустил, и Шепард тут же откинула голову на спинку, ловя воздух. Гаррус шагнул на диван, расположился над ней — по бокам от её бёдер, — и теперь возвышался, закрывая собой весь мир. Медленно, не сводя с неё глаз, расстегнул штаны. Сочащийся смазкой член вырвался наружу, качнулся в сантиметре от лица. Шепард замерла. С такого ракурса он казался неприлично огромным, заполняя всё поле зрения. Исходящий от него жар тронул кожу; терпкий, густой запах вошёл в лёгкие, точно наркотик. Палец, что был в ней минуту назад, коснулся нижней губы — Шепард с готовностью открыла рот, облизывая его, пробуя себя на вкус, и уткнулась носом в ладонь, втягивая их общий запах, её смазку, его кожу, всё смешалось в одном вдохе, от которого поплыло перед глазами. Глянула вверх, желая зафиксировать каждое мимическое изменение в лице, каждую крупицу удовольствия. Ничего. Гаррус оставался недвижим, ни единым мускулом не показал, что чувствует. Мандибулы застыли. Непроницаемые надбровные дуги — тоже. Лицо — каменное изваяние без единой трещинки. Он смотрел на неё сверху вниз и не двигался. Только зрачки расширились до поглощающей темноты, две бездны без дна и края. — Вот так, — вдруг выдохнул он, погружая палец глубже. Не торопясь, Шепард облизала палец до основания, отпустила, и перевела взгляд на нависающий член, — единственная часть его тела, которая не умела притворяться мёртвой. Уткнувшись носом в основание, она глубоко, до головокружения вдохнула, повела носом вверх по всей длине, ласкаясь лицом о твёрдость и бугристость, о самую нежную часть Гарруса, и, собирая всю смазку, облизала головку. Гаррус низко застонал, и Шепард с жадностью посмотрела на него: на напряжённый живот, на горящие глаза с огромными, заливающими радужку зрачками, и чувствовала себя послушной игрушкой. Всё, чего она хотела — чтобы этот стон повторился. Чтобы ему было хорошо. Чтобы он был доволен. Только что он мотал её по дивану туда-сюда, переворачивал, ставил на колени, разглядывая со всех ракурсов, трогал, царапал и кусал, а теперь отнёс сюда и хочет трахать в рот. И Шепард предельно счастлива. Единственное, что осталось в затуманенном разуме — желание чувствовать его вкус, вес на языке, и ублажать так отчаянно, чтобы снова, как когда-то, назвал её «хорошей». Она обхватила головку губами и втянула его внутрь, стараясь с первого движения взять как можно глубже. Язык скользнул по стволу, почти сразу начала скапливаться густая слюна, вспенивающаяся от каждого скольжения. Она не сглатывала. Позволила ей копиться, пузыриться у уголков губ, стекать по подбородку струнками. Одна капля сорвалась и упала на грудь. За ней — вторая. Третья… Пальцы сжались в её волосах, бёдра подались вперёд, — Гаррус ускорился, вгоняя член глубже, — и тут же, с хриплым выдохом, замедлился. Сдерживал себя. Она продолжала: вбирала его, обводила языком каждую венку, чувствовала, как слюна пенится вокруг ствола, как течёт по её коже, — и нарочно выпускала ещё, позволяла стекать и пачкать. Рука вцепилась в затылок, направляя, опять ускорился — и опять замедлился. Шепард подняла на него взгляд, и Гаррус замер, зажмуриваясь. Белые пятна под веками, головокружение. Досчитав до трёх, Гаррус открыл глаза и уставился на неё — на вспененную, пузырящуюся слюну, стекающую по подбородку и груди; на губы, растянутые вокруг него; на глаза — влажные, обожающие глаза, такие покорные глаза… и не понять, от чего перехватило дыхание — от ощущений, или от её вида? Шепард, не разрывая зрительного контакта, подалась вперёд до самого основания, насколько могла, — и стенки горла плотно сжали его. Горячо. Невозможно. Духи, духи, духи — билось в голове, и ни одной связной мысли. — Идеальна… — выдохнул он, на мгновение выходя, чтобы дать ей глотнуть воздуха, и вошёл опять, медленно, до упора, любуясь покрасневшими губами, влажными глазами, ею… нет. Всё. Стоп. Немедленно. Высвободил член изо рта — и Шепард слепо потянулась за ним, почти жалобно, пытаясь догнать ускользающую плоть губами. Духи. Топ десять самого возбуждающего… С Шепард впору делать топ двадцать, и эта слепая попытка снова заглотить — точно в первой пятёрке. Он не смог её расстроить, дал ей ещё — и смотрел, как она млеет от нового погружения в рот. — Духи, Шепард… — выдохнул и дал ещё. И ещё, до самого горлышка, прижимая к паху, — держал, пока она не начала судорожно сжимать пальцы, — и отпустил. Дыши. Она не отодвинулась. Только вцепилась сильнее и зажмурилась крепче. Ну как так вообще… Как вообще?.. Смилостивился — дал ещё пососать. Это что вообще такое? Это вообще как? Это нормально? И так старается, так… — Как ты стараешься… Она отстранилась, но изо рта не выпускала — несколько шумных, оттого ещё более сексуальных вдохов носом, и опять насадилась, сосала, закрыв глаза, пыталась заглотить его полностью, перестав дышать, и держалась до последнего, пока стенки горла сдавливали головку спазмами, и Гаррусу становилось всё дурнее и дурнее. Вырвав член изо рта со звуком, с каким выстреливает пробка от шампанского, он замер, просто дыша, заставляя себя не кончить. Не так. Не сейчас. Он хочет не так. Он хочет в неё, туда, вниз. Всегда только в неё. Он спустился с дивана, рывком дёрнул её за лодыжки — Шепард, не то от неожиданности, не то от грубости, издала сдавленный вскрик — уложил спиной на сидушку и навалился сверху, прижимая колени к груди, сложил почти пополам. Всё открылось… как он раньше до такого ракурса не додумался? Идеально… Бёдра алели полосами, ягодицы в местах его хватки были красными, горячими на вид. Сложенная, полностью открытая, она лежала перед ним: промежность блестела от смазки, клитор набух, половые губы припухли и раздвинулись. Член упёрся во вход, и Гаррус замер на мгновение, просто глядя на то, как она раскрыта. — Какая же ты красивая, — прошептал он, не думая, обращается к ней или к тому, что видит. — Невероятная. Ты… моя… невероятная… Одним мощным, глубоким движением Гаррус вошёл — Шепард сдавленно закричала в собственные колени, срываясь на хрип. — Вот так… ты… — на выдохе голос сорвался, он не договорил, только вытащил, вогнал снова и зарычал: — Вот как ты меня принимаешь. С первого раза. До конца. Ты создана. Принимать меня. До конца. Она всхлипнула, и Гаррус начал двигаться, не сводя глаз с места, где соединялись их тела, и где-то на краю сознания фиксировал: её руки то пытались коснуться его запястий, то впивались в бедро, то безвольно падали на диван, чтобы через секунду снова метнуться вверх. Тело мотало от каждого толчка — он вдавливал её ноги в грудь, не давая им сдвинуться, и под напором она стонала, вскрикивала, рвано, сбито, а он смотрел и смотрел, как исчезает в ней член, и как член появляется, блестящий от её соков, как раздвигаются её губы, как мышцы выжимают его, и стон на каждом выдохе… В голове — пусто. Только это. Только туда. Только в неё. — Прекрасная… — выдохнул он, ускоряясь. — Так ты должна выглядеть. Подо мной. Твоё место, Шепард. Твоё единственное место — подо мной. Он пытался держать темп до последнего, но сорвался, распаляя самого себя словами. — Посмотри на себя… такая мокрая, такая открытая… Создана, чтобы я тебя трахал. И ты это знаешь. Знаешь? Отвечай. — Да… — всхлипнула она, и сдавленного «да» хватило, чтобы потерять последние крохи контроля. — Моя дырка, — прорычал он, ускоряясь до предела. — Каждая твоя дырка — моя. Скажи. — Твоя… — Хорошая… Сосредоточившись на своих ощущениях и розовых складках, ходящих за движением члена, на натягивающейся и отпускающей коже, на том, как плоть туго обхватывает ствол, Гаррус трахал изо всех сил. В основании позвоночника, в тяжести, налившейся в пах, в том, как всё внутри сжалось в точку, почувствовал — всё. Перед глазами поплыли пятна — световые зайчики от панорамных окон смешались в мутную золотистую кашицу. С самым глубоким, отчаянным толчком он утробно зарычал и отпустил себя: сперма хлынула внутрь горячими пульсирующими волнами, заполняя до самого края, пока член выжимал из себя каждую каплю. Он обмяк. Завалился вперёд, упёрся рукой в спинку дивана — иначе бы рухнул, — и задышал тяжело, рвано, уткнувшись лицом куда-то в её ступни. Сердце молотило в грудь, мышцы вибрировали остаточными спазмами, в голове — белый шум, и сквозь шум — только тепло её тела и дрожь. Несколько десятков секунд — и Гаррус дёрнул головой, как выныривают из воды, снова уставившись вниз. Туда, где они всё ещё были соединены, а её тугая плоть сжималась и вбирала каждую каплю его семени, не желая отпускать. Духи. Так и залип. Когда тело более-менее успокоилось, Гаррус медленно начал выходить из неё — всё ещё опираясь о спинку, возвышаясь над ней, смотрел, как тяжёлый, мокрый член появляется наружу, как тянется за ним густая нить его семени, смешанного с её соком, — ещё и ещё. Смотрел, как оно вытекает из неё, стекает к запретной дырочке, а за ней — на диван. Когда член выскользнул полностью и щёлка сузилась, целая порция, густая и плотная, вышла следом. Духи. Вот это — топ один. Или всё-таки та слепая попытка догнать его член губами? Нет, неясно. Из её раскрасневшегося нутра потянулась новая ниточка. Его семя. Его семя в её утробе. Нет. Это всё-таки топ один. Гаррус дышал, как после марафона, и едва не застонал снова. Ухватил её за голень, прижался лицом к ступне, зажмурился — хватит с него зрелищ. Хотя бы на пять минут — хватит. Сложенная пополам, раскрытая до предела, Шепард лежала и чувствовала, как тёплое семя стекает по промежности, и смотрела из-за коленки на то, как он залип. Снова. Зажмурился, дёрнул головой, и тут же, на её самую пошлую, самую стыдную позу, какую только можно вообразить, залип опять. Невыносимо. Щёки полыхнули стыдом от этого взгляда, возбуждением от него же, стыдом за возбуждение… как грязно и прекрасно лежать перед ним такой, и как хочется, чтобы смотрел ещё. Чтобы никогда не отворачивался. Чтобы вот это обалдевшее лицо со всей своей одержимостью всегда было обращено к ней. Она дышала, пока он дышал в её пальцы ног, крепко удерживая лодыжку, она дышала и думала, что это — всё, и уже представляла, как сейчас надо будет вытереть диван, как сейчас надо будет встать. Сейчас, сейчас, он только отпустит ногу, и они пойдут в кровать. Ещё минутку-другую. Рука Гарруса коснулась промежности, размазывая соки по всему пространству, он всё ещё упирался в ногу, глаза всё ещё зажмурены, а пальцы уже ходили там, уже касались складок, уже трогали клитор, и палец внезапно погрузился в неё, заставляя выдохнуть, и тут же вышел, чтобы пройти ниже, потрогать, где заканчивается мокрый след, где он стекает вниз, разрывая контакт с кожей, коснулся второй дырочки, и Шепард дёрнулась, ушёл ниже, рука сжала ягодицу сначала мягко, затем до боли, внезапно отпустила и опять наверх, к клитору, трогая его и лаская, и вдруг выше, к груди, сжал одну, вторую, сжал сосок правой особенно сильно, так, что изо рта вырвался вскрик, а тело непроизвольно дёрнулось, и опять туда, вниз, к клитору… Дыхание в её ногу заметно участилось, и Шепард бедром почувствовала, как член снова упирается в неё. Гаррус открыл глаза, и в них не нашлось и грамма сдержанной осознанности — только огромные зрачки и голод. Всё повторилось в той же позе с одним штрихом — её ноги Гаррус развёл в стороны и смотрел поровну то на лицо, то на сосредоточие их тел. Входил так же резко и глубоко, и Шепард уже не кричала, только выдыхала толчками; где-то в этом ритме он перехватил её руку и положил между ними. — Сама. Я буду смотреть. И смотрел своим голодным взглядом, как она, путаясь в собственных пальцах, ведёт по кругу, сбиваясь с ритма, как дрожат её бёдра, как входит и выходит член. Шепард кончила, сама не поняв, где начинается одно, а где заканчивается другое, — очередная волна, и его довольный выдох над ухом. Потом тело сменило локацию — это она осознала уже по факту: голова свесилась с края дивана, и он входит в рот. Ритм сменился кардинально — резкий, быстрый; выход — вдох носом, рывок — и снова глубоко, перекрывая воздух. Глаза слезились, горло сжималось, и он что-то говорил, но Шепард не разбирала слов — только грудную вибрацию его голоса, от которой внутри всё стягивалось в последний резерв возбуждения. Пальцы Гарруса были там, внизу, — двигались внутри неё и снаружи, по клитору, — и она кончила снова, прямо с членом во рту, без возможности даже застонать. Потом её перевернули. Или она сама перевернулась? Темнота, тепло рук, и вдруг — скользкое прикосновение там, где ещё никто не был. Шепард дёрнулась — но сил не нашлось даже на то, чтобы сжать ягодицы. Просто тело приняло прикосновение, как принимало всё остальное. — Может, когда-нибудь… — донеслось до неё низкое, задумчивое, и чуть надавил, не входя, только обещая. Правда, она была не против и сейчас лишиться анальной девственности, лишь бы он поскорее угомонился, но угомоняться он не собирался: твёрдое скользнуло выше, проникло в неё, и новые свирепые толчки сотрясли тело, пока язык касался губ, проникал внутрь, целовал глубоко, влажно, пока он прижимался туловищем к груди, царапая кожу без намёка на привычное сдерживание. Новое время, новое движение, и где-то в этом дурмане — её шёпот: — Всё. Гаррус, всё. Сил нет. Он замер. Член — внутри, тяжёлый и толстый, какой-то невозможно толстый и невозможно тяжёлый. Шепард чувствовала, как он смотрит на неё сверху, но не могла даже поднять веки достаточно, чтобы ресницы не мешали видеть. Только тень, только жар. — Ты мне все планы испортила, — сообщил он с досадой и нежностью. Она попыталась возразить, но он уже загибал пальцы: — Ты говорила: не останавливаться, пока я не буду удовлетворён? — Да, но… — Ты. Говорила. — Да… — Чтобы не сдерживал себя, верно? — Верно… — Чтобы доказал? — Да… — Примерно сейчас по плану, — он качнул бёдрами, внутри двинулось, и Шепард не смогла сдержать стона, — ты должна была кончить первый и единственный раз. И мы бы закончили. Ты бы уснула. Я бы любовался. Но видишь… Он навис над её лицом, горячо, часто выдыхая в её губы. — Теперь у меня другой план. Побить рекорд и впитать каждый твой оргазм. Сколько раз я тебя в прошлый раз довёл за ночь? Пять? — Да, но за двенадцать часов, а не… — Пять, — перебил он, и продолжил. Вбивался и рычал, и пальцы на клиторе не оставляли ни единого шанса удержаться: Шепард кончила вместе с ним. Обжигающая сперма заполнила нутро, и где-то на самом пике, когда тело скрутило в последний спазм, в голове лопнуло всё, что держалось, разом обрушилось и сгорело, оставив только её, голую, без звания, статуса и погон: он вытрахал из неё саму способность притворяться. Слёзы по вискам текли на диван, заливая уши — облегчение не помещалось в теле. Распахнутая, пустая сама по себе, но полная им, Шепард впервые за страшное время чувствовала себя собой. Руки Гарруса лишились всякой грубости: он нежно огладил бёдра, живот, наклонился, прижался лбом ко лбу, взяв лицо в ладони, держал и гладил, пока Шепард возвращалась из дали, куда он же её и отправил. И когда она наконец смогла вдохнуть полной грудью, почувствовала, что всё это время улыбалась. Он гладил её и гладил, и целовал куда-то в висок, и прижимал к себе, и слова лились — тихие и простые: — Ты такая хорошая. Самая лучшая. Хорошая. Шепард вжалась в него из последних сил, пряча лицо, и он держал её, баюкал, а сам продолжал двигаться — уже медленно. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Люблю. — Гаррус… Когда он перевернул её на живот и вошёл снова, она была уже на пределе. Тело перенасытилось ощущениями так, что каждый нерв саднило, каждое прикосновение балансировало на грани между удовольствием и болью. Сладкая, невыносимая пытка. Шепард попыталась притормозить его, уперевшись ладонью в живот. — Подожди… я больше не… — Можешь, — оборвал он, перехватывая её запястья, убирая руку прочь. Его пальцы снова легли на клитор и принялись за своё беспощадное дело. — Помнишь? Ты сказала «докажи». Теперь лежи и принимай столько, сколько мне нужно. — Это… много… — Мне всегда нужно много. Я тебя просто жалею. — Гаррус… — Хочу до конца. Она вскрикнула, когда он вошёл снова, и последняя грань между болью и удовольствием рухнула. Сознание поплыло, оставляя только его — везде, во всех смыслах, — заполняя до самых краёв, пока весь мир не схлопнулся в одну ослепительную точку и не погас. # Проснувшись на кровати, наискосок укрытая простынёй — где чёртово одеяло, на которое она угробила столько времени? — Шепард поймала себя на самых удивительных чувствах из возможных: она расслабленна до последнего нерва и счастлива, Господи, счастлива по-настоящему, счастлива как, наверно, никогда и не была. Слишком чужеродное, безрассудное слово не помещалось в голове. «Счастье» — большое такое слово, пахнущее бесхитростной, непосредственной безопасностью, — пыталось уместиться в черепной коробке, но вырывалось наружу, не находя внутри достаточного пространства. Оно требовало сделать вдох поглубже, сорваться на глупый звук, когда ни с того ни с сего мышцы решают сжаться в спазме и выпроводить весь воздух из лёгких. Шепард посмотрела на потолок, по которому лоснился свет неона и фар, кружился и мерцал между выключенными лампами, — пока она лежала и признавала себя самой счастливой женщиной на всей громадной Цитадели. Если бы кто-то сейчас явился перед ней, заявив, что это он по неведомой причине самый счастливый персонаж на Цитадели, она бы доступно объяснила, что экспертом в этом вопросе, конечно, не является, но определённо уверена: это не так. Самая счастливая тут — она. И точка. Отсветы закручивались в спирали, а под грудью тяжелело, и вздох всё-таки произошёл — сам по себе. Воздух вырвался и тут же ворвался обратно, а тяжесть под грудью как была, так и осталась. Шепард опустила взгляд вниз. Точно. На своём месте. Под самой грудью — поверх нижних рёбер, где чище всего ощущалось сердцебиение, — покоилась его рука, поднимаясь вместе с грудной клеткой в такт глубокому дыханию. Линии. Запястье. Кожа цвета земной породы, исчерченная глубокими морщинками, трещинками и царапинами. Сточенные когти, крепкие пальцы на массивной ладони, и линии, линии. Он — и его ладонь. Он, снявший все печали. Здесь и сейчас, впустив в себя слово «счастье» без какого-либо сопротивления, — чувство, которое наверняка в каком-то спектре просто обязано было изливаться у неё из ушей, носа, глаз, иными словами — светиться и озарять всё вокруг, — здесь и сейчас оказалось так просто отдаться любви. Всегда, стоило им вместе уснуть, он держал руку под её сердцем. Засыпал неизменно спокойно — ещё с тех времён, что предшествовали самоубийственной миссии, — под мерное «ту-дун, ту-дун, ту-дун», колотящее в ладонь. В те далёкие времена он любил перед сном упираться лицом в её грудь, а Шепард читала или рассказывала ему истории, знакомя со своей удивительной, такой разной, но одинаково эмоциональной человеческой культурой. Вот бы повторить… Шепард вдохнула поглубже и повернула голову. Новый вздох подкатил было к горлу, но его удалось сдержать. Гаррус спал, тихонечко посапывая, уткнувшись носом в её плечо. Глаза не бегали под плотно сжатыми веками — крепкий, глубокий сон. Под рёбрами снова поднялась волна счастья, и волна эта разлилась в стороны, достигая самых кончиков пальцев. Шепард чувствовала себя светящейся. Нет, наверное, она самая счастливая во всём галактическом рукаве, а не на одной паршивой станции. Точно. Так и есть. Ей захотелось поцеловать его, коснуться пальцами лица, провести по жёсткой скуле, прошептать: «Гаррус, ты знаешь, что нет ничего проще, чем тебя любить?» — но Шепард одёрнула себя, и одёрнула вовремя. Пускай спит. Так крепко, так хорошо спит. Сколько у него впереди таких хороших, мирных, глубоких снов? Мой хороший, мой чудесный, мой… спи. Она не помнила, как им всё же удалось добраться до спальни на втором этаже. Может, он её отнёс? Вполне вероятно. Впрочем, они могли спокойно подняться и вдвоём — просто он довёл её до такого небывалого уровня экстаза, что Шепард напрочь позабыла половину их стремительного времяпрепровождения. Вот она так лежит, вот уже так, вот уже вообще никак не лежит — улетела. Кратковременная потеря памяти вызвала улыбку. Она забыла детали, но не забыла главного: он заменил собой всё. Ничто больше не существовало — и от осознания этой мысли ноги пришлось едва заметно сжать. А когда она последний раз говорила хоть одной живой душе, что любит? Простое: «Я тебя люблю». Взгляд снова ушёл к потолку. Сначала поверхностно, а после — детально, Шепард начала перебирать воспоминания одно за другим в поисках ответа на простой, в сущности, вопрос, но, когда дошла до возраста прохождения N7 и поступления на службу, наконец расслабила брови и призналась самой себе: она не помнит, когда последний раз говорила кому-то что-то подобное. Почему? Потому что все, кому она это говорила, умирали? «Корабль — не место для суеверий», — раздалось в голове голосом Мордина. Откуда это вообще выскочило? Из каких архивов подсознания? И тут же — другая картинка: Гаррус гладит её по голове, убирает волосы, промокает полотенцем. Когда это было? Медотсек?.. Или другой вариант, попроще: она просто никого не любила. До некоторых пор. Сказать ему? Шепард посмотрела на него. Спит… Он и так знает. Зачем озвучивать очевидное? Зачем говорить вслух то, что он наверняка чувствует без слов? Просто так. Шепард снова посмотрела на него. Такие жёсткие черты лица, и могут быть самыми мягкими. Его грубая, чужеродная красота таила в себе столько тепла, что иногда она не понимала, как всё это в нём вообще помещается? Бережная забота, принятие и остальное, чего она никогда не искала, но что нашло её само. Да. Определённо — да. — Гаррус, — едва слышно прошептала Шепард, — я тебя люблю, — и улыбнулась. Гаррус продолжил спать, но это не имело никакого значения, ведь в груди — потеплело, в груди — полыхнуло, и слово «счастье», масштабное такое слово, пусть и простенькое, от которого несёт наивностью и ничем замудрёным, стало ещё понятнее. Возможно, она счастливее всех в целой галактике. Без шуток. Она чуть повернулась — и рука под грудью ожила, задвигалась, обхватила её и притянула. Шепард прижалась крепче, закрывая глаза в полной решимости пролежать вот так, наслаждаясь его теплом и дыханием, до самого его пробуждения, примиряясь со всеми безумными чувствами. Не прошло и пяти минут, как жар, прежде уютный, сделался навязчивым, а по истечении шестой Шепард утвердилась в мысли, что пора выбираться из-под его руки. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, она выползла из кровати, и Гаррус даже не пошевелился. Теперь она стояла рядом с тумбой, растерянно оглядываясь по сторонам под тихий звук его дыхания. Где одежда? Внизу, наверное? Чем бы укрыться? Простыню, которой частично был укрыт и сам Гаррус, она трогать не стала. Пошла на поиски в чём мать родила, ступая тихо, на цыпочках. Застала себя краем глаза в отражении зеркала шкафа — шкаф! — и замерла, разглядывая тело. Давно она не видела себя голышом во весь рост. Кожа, регулярно закрытая бронёй, — молочного, невыразительного цвета, точно припудренная бледным пшеничным порошком; руки, изредка открытые лучам многочисленных звёзд, на планетах которых Шепард выполняла бесчисленные задания, были умеренно загоревшими. И всё усеяно царапинами, в которых при должном вглядывании виднелась некая ускользающая от наблюдателя последовательность — будто она смотрела на иероглифы наскальных рисунков. Следствие движения Гарруса. Его когти. Его пластины. Она смотрела на них и почти чувствовала его руки снова. Вся левая половина тела покрыта желтовато-синим синяком — от верхних рёбер до самой тазобедренной кости. Привет от встречи с ногой Рекса, которая произошла давным-давно, но отчего-то уходила тяжелее прочих. Последствия близости с Вакарианом оказались в меньшинстве среди прочих нательных отпечатков. Синяки, ссадины, свежие шрамы, полученные за время бытия в новом теле. Здесь были и огнестрельные, прошедшие навылет, и ножевые ранения в количестве трёх штук — последнее время она часто вступала в ближний бой. Ничто из этого не могло пройти бесследно. По всем шрамам, по каждому боевому следу можно чертить карту её тела, и карта эта была бы… не огромной, конечно, но внушительной. Гаррусу нравится, а ей — всё равно. Ну и ладно. Она повернулась боком, разглядывая рельефный живот, аккуратную грудь, крепкие ноги и отличную, чёрт возьми, задницу. — Крутая жопа, — заключила она тихо, слегка потрясла ею и улыбнулась, вмиг почувствовав себя круглой идиоткой. Такой же круглой, как и её филейная часть. В шкафу оказался шёлковый, славно облегающий тело халат с широким поясом — цветастый, совсем девичий. Кто всё-таки носил его здесь, у Андерсона? Уж не сам адмирал, верно? В голову закралась непрошеная картинка: Андерсон в цветочках, с чашкой чая, в благоухающем облаке ромашки и эвкалипта… Она фыркнула, развеселилась. Ладно, пусть это останется одной из неразгаданных тайн этой квартиры. Шепард сбежала босиком по лестнице — тихо, подобно тени. Халат развевался, разлетался в стороны, лаская ноги. Пояс подрагивал, завязанный небрежным бантом. Ткань мягко лежала на плечах. Она очень нравилась себе такой. Оказавшись перед огромным монстром-холодильником, Шепард открыла его и принялась усердно разглядывать кучу разных продуктов, полная решимости победить провиант и состряпать что-то съедобное — как подобает гражданской жизни, — но быстро растерялась. Что из этого годно, а что вообще — что? Проблема с готовкой занимала почётное второе место среди всех её самых актуальных проблем. Первое занимали Жнецы. Третье — отсутствие нормальной возможности досмотреть мультсериал про крогана из Бета-Аттики и его друга, сиреневого пыжака. Да, этот мультик для детей — про приключения друзей и параллельные миры, — и да, она могла бы с десяток раз посмотреть краткое описание концовки, но надежда увидеть всё самой, выкроив пару вечеров в её безумном графике, теплилась и грела уже несколько лет. Может, в этот раз получится? Хотелось бы верить. Недолго думая, она закрыла морозильное чудище, признавая капитуляцию, и полезла в сервис доставки еды. Похоже, тот ужин, что она состряпала Гаррусу на каком-то спутнике, был верхушкой её скупых кулинарных возможностей. Вряд ли он расстроится. Скорее, даже порадуется. Турианский набор «завтрак-обед-ужин», пара разновидностей антча, алкоголь; следом — человеческий заказ: две здоровенные пиццы, одна мясная, другая овощная, и виски. В ожидании доставки Шепард пошла по большущей квартире, заглядывая в каждую комнату. Хорошая всё-таки квартира. Хотя рядом проходила трасса, значительно снижающая класс жилья. Впрочем, какая, к чёрту, разница? По большому счёту её устроили бы и крохотные каюты на тех лайнерах — лишь бы под боком был один ворчливый представитель турианцев и немного дубового виски. Или много. Шепард уставилась на диван, и только в этот момент по-настоящему проснулась. Она рванула в соседнюю комнату и осмотрела второй диван. Затем вернулась к первому. Диваны… Они были чистые. Абсолютно. Ни пятен, ни складок. Хорошие диваны. Славные. И не скажешь, что здесь творилось ночью, — как её ворочало, прижимало, переворачивало, и снова, и снова, каскад горячих воспоминаний пронёсся перед глазами, и лёгким опять понадобилось чуть больше воздуха, чем обычно. Чистые диваны. Она стояла и не могла поверить. Неужели Гаррус… Она увидела платье — то самое, что собралось кучей на талии и всю ночь представляло собой не больше чем поводок, за который кое-кто мог уцепиться и двигать её к себе, — аккуратно висело на спинке стула, расправленное. Хренов гений домоводства. Шепард усмехнулась и зацепилась взглядом за КПК, лежащий на тумбе возле живого растения под лестницей. Задумчиво повертев его в руках, не припоминая, чтобы тащила сюда личные вещи из каюты, Шепард оглянулась и, недолго думая, включила устройство. С ней заговорил Андерсон: «Привет, дорогая… Как тебе квартирка? Я решил оставить её тебе на случай, если…» Она осторожно прислушалась к родному голосу — так странно слышать его без диких помех и шума, — двигаясь по безразмерной площади огромной квартиры медленно и плавно. Андерсон говорил с ней по-старому, без прикрас: рассказал о первом назначении — какая это была дыра и какой он был зелёный, — о встрече с Каем Ленгом и о том, как того с позором погнали из Альянса. «Переусердствовал, — прозвучало веское. — Такие, как Ленг, не понимают приказов, которые не соответствуют их аппетиту к насилию. Я ещё тогда понял — добром не кончит». Он поведал, через что ему пришлось пройти в молодости: как усердно учился, как зарабатывал каждую заслугу потом и кровью, каким наивным, полным надежд мальчиком был — и какого рода диссонанс настигает человека, когда наивность встречается с реальным миром. Рассказал о Сарене, об их единственном совместном задании, поставившем крест на мечте быть в почётных рядах Спектров. «Он был лучшим. Я ему даже верил. И он предал всё, во что я верил». Шепард заворожённо слушала, разглядывая в панорамное окно бесконечный поток спешащих аэрокаров, приобнимая себя обеими руками. Растворялась в его голосе, как в старые добрые времена, когда, будучи старпомом на «Токио», могла часами слушать его вкрадчивые речи со строгой хрипотцой — перед отбоем, за чашкой неуместного кофе. Когда принесли еду и Шепард расфасовала её по подходящим полкам, она продолжила слушать краткую историю его жизни — чистосердечные признания. О девушке — Келли Сандерс, спасённой ею накануне из Гриссомской академии, — в которую он был влюблён и, судя по всему, любил до сих пор. Во всяком случае, иной претендентки на место любви всей его жизни так и не нашлось. Как, впрочем, и у неё. Шепард покосилась на шёлковый халат… её, что ли? Андерсон говорил об оставленных мечтах о семье и домашнем очаге. О жертве, принесённой на алтарь карьеры. Он говорил долго — так долго, что в спешке налитый чай успел остыть, — и Шепард сделала грустный и закономерный вывод: Андерсон — катастрофически одинокий человек, бросивший все свои ресурсы на стезю, в которой так и не смог полноценно реализоваться. Желанных вершин не достиг, обычное счастье, что ждало его на другой стороне весов, потерял… Он сам всё понимал и смог это принять, смирившись. Но вдруг, в восемьдесят третьем году, на горизонте вновь замаячил смысл, и Дэвид уцепился в него смертельной хваткой. Смысл, открывшийся с непредвиденной стороны, — плата, можно сказать, за его врождённую доброту и широту души. А дальше он говорил то, от чего нехорошими мурашками покрылась кожа. О сироте, когда-то увидевшей в нём опору, — о девочке, что смогла перевести дух под его защитой и теперь принесёт на своих плечах победу всему живому. Я знаю, ты сделаешь это, чего бы тебе это ни стоило. И этой победой ты привнесёшь смысл во все наши страдания и потери. Запись закончилась, и Шепард выдохнула, всматриваясь в ледяную кружку. По коже бежали полчища мурашек. Он знал, что не вернётся сюда? Записал всё это, надеясь, что однажды она окажется тут и сможет прослушать? Записал, прекрасно понимая, что любой день может стать последним, — что знамение уже произошло, взрыв Альфа-реле, что часы уже отмеряют миг и со дня на день… Он записал это, потому что оказался настолько одинок, что не нашёл лучшего кандидата, с кем можно было подвести итог своей жизни? В том числе. Оттолкнул Келли Сандерс ради карьеры — и где теперь эта Келли, и где теперь эта карьера? И все надежды возложены вот так, на меня?! — Фу, — сделала резкий вывод Шепард. Отложила КПК, осушила чашку — пить хотелось неимоверно — и побежала наверх, по пути стягивая с себя халат. Тот красиво спланировал на каркасную лестницу. Она хотела было запрыгнуть в кровать с разбега, но в последний момент сообразила: спящий Гаррус, глубокий сон, инфаркт — и начала тормозить. Босые пятки проскользили по полу с коротким, смазанным скрипом, и она упёрлась коленями в край матраса. Шума было всего ничего, а Гаррус уже открыл глаза, сел, озираясь по сторонам и оценивая обстановку. Замер взглядом на ней. — Всё в порядке? — хрипло поинтересовался он и прокашлялся. — Да, — выдохнула Шепард, усаживаясь на кровать. — Извини. Я хотела красиво запрыгнуть, но решила, что мне нужен живой партнёр без разрыва сердца. Я хочу в кино! — известила она громко, возбуждённо. — В какое… чего?.. — Гаррус опять прокашлялся, с трудом фокусируя взгляд. — Кино. Идём в кино? И ещё хочу в самый охренительно дорогой ресторан, а потом сразу в самый дерьмовый бар. Ещё… — она задумчиво повела бровью, — …в океанариум… — загнула пальчик, уставившись в потолок… — Угу… — …и танцевать. Только не танго, я тебя умоляю. Что-то клубное, может, знаешь, вытрясти всё… И хочу играть в прятки. И… и… что ещё… Пошли? Пошли! Вставай!!! — Хм. Кхм. Ладно, — быстро сориентировался Гаррус. — Да. Хорошо. Конечно, Шепард. Пойдём. Только я бы перекусил для начала. — Я заказала для тебя что-то вроде креветочного рулета. Без понятия, с какой стороны к нему подступиться и не отрава ли это… Она начала подниматься, но порыв тут же оборвался — его пальцы сомкнулись на запястье, увлекая обратно в помятую, тёплую кровать. Взгляд Гарруса уже путешествовал по телу, отмечая самые лакомые местечки; чёрные провалы зрачков ширились, выдавая желание с головой. Он разжал кисть, и на смену захвату пришла ласка: костяшками пальцев он прочертил дорожку по животу, накрыл грудь ладонью, смял её, а затем сдавил между пальцев сосок и с чувством его провернул. Тот самый, укушенный. Между ног угрожающе полыхнуло. — Я не про еду. — Нам надо сходить в душ. Мы пахнем друг другом, будто помеченные. — Меня всё устраивает, — Гаррус мягко провёл ладонью по её шее, пальцы зарылись в волосы у затылка, когти легонько коснулись кожи. Шепард не сдержалась — глаза закатились сами собой. — Если хочешь, я могу поесть и в душе. — Ты неугомонный, — проговорила Шепард, растекаясь от ласки. — Да. — Как озабоченный подросток. — Тридцать два года у турианцев — пубертат, — усмехнулся он, накрывая ладонью её бедро. — Если хочешь, чтобы я вернулся в предыдущий ритм — только скажи. — Гаррус… — Шепард… — медленно, угрожающе-ласково выдохнул он ей на ухо. Один его голос, виртуозная игра интонаций и скользящая по внутренней поверхности бедра рука заставили тело отозваться дрожью, от которой захотелось выгнуться навстречу, что она и сделала. Три недели обещают быть идеальными.