XI.I

— Господи, я так устала, уже ног не чувствую… Повернув кисть, Гаррус сверился с циферблатом и флегматично протянул: — Мы идём всего десять минут. — Что за пытка… — она задрала голову и тут же об этом пожалела. Наверху, на недосягаемом отдалении, висел другой лепесток Цитадели: жилые дома, офисные комплексы — всё, как здесь, только уходящее в космическую пустоту под безумным углом. И никакого потолка. Открытое пространство, в которое можно смотреть и смотреть, пока не закружится голова. Пять суток на Цитадели. Первые трое — клоновая эпопея, четвёртые — жадное, цикличное, юношеское совокупление до обоюдных натёртостей, к вечеру пятого — прогулка, и стоило только глянуть наверх, казалось, Шепард сейчас оторвётся от земли и улетит прямиком на далёкий лепесток, или будет бесконечно болтаться в пространстве между. Гаррус, кажется, о подобном не беспокоился. Этот вообще редко переживал о том, что не стреляло… Снуют вокруг разнопёрые представители всевозможных видов, двигаются шуршащие роботы-уборщики, хранители делают свои важные дела, перебирая обилием рук, растущих из узкого туловища… Поверхность как поверхность. Смотришь вверх, — и привет, пространственный сюрреализм. Наверху тоже пол. Только перевёрнутый… Желудок у Шепард был крепкий, но окружающее достало даже его. Мутило. Хотелось немедленно свалить к Президиуму, где хотя бы небо, пусть и искусственное, было на своём месте, или забиться в какую-нибудь каморку с потолком. А Гаррусу всё ничего — как рыба в воде. Двигается себе, утаскивая её вслед куда-то, как он выразился, «на десять минут, не больше». Точно! Он же обещал! — Ты, кстати, сказал, что это займёт не… — Путь не учитывался. Хитрая, хитиновая задница. Шепард улыбнулась. Попробовать стоило. Ощутив кожей её настойчивый взгляд, Гаррус предложил: — Не хочешь получить удовольствие от прогулки? Так, для разнообразия. — Хм… — она честно огляделась. Серая прилизанная стерильность оказалась неспособна удержать взгляд дольше трёх секунд, и Шепард вернулась к своему любимому делу — разглядыванию правой стороны его лица. Гаррус повёл плечом, дёрнул мандибулой, вдохнул-выдохнул с особой нервозностью. Кажется, её взгляд вызывал у него щекотку. Сейчас она заговорит, — подумал Гаррус. — Три, два, один… — мысленно отсчитал он, и Шепард не подвела. — Тебя не смущают мои шрамы? Рукав платья, которое она надыбала в шкафу Андерсона, задрался, открывая длинный белый шрам. Гаррус проследил за движением ткани, задержался на рубце взглядом, перевёл на пальцы, сжимающие сгиб его локтя, завис на несколько секунд и опомнился: — Что? Нет. — Ну ладно, — бросила она беззаботно, и опустила взгляд вниз, на то, как из-под платья при ходьбе выглядывали коленки. Платье колыхалось, льнуло к бёдрам, и по её лицу то и дело скользила смесь недоверия и удовольствия, словно она вовсе забыла, что ткань может быть такой. Или нарочно вычеркнула из головы за ненадобностью. Гаррус сразу попросил его надеть — она нравилась ему в платье. Не столько само платье, сколько её радость от нахождения в нём. Гаррус приостановился, смерив её взглядом. — А если бы я сказал — да? — М?.. — Шепард растерялась, уже позабыв о своём вопросе. Напряглась, нахмурилась… — Про шрамы? Ну… я бы спросила, хочешь ли ты, чтобы я их убрала. — А если бы я сказал — да? — Я бы… — Шепард прикусила губу, усердно представляя себе подобное. — Не убрала. Но очень бы на тебя разозлилась. — Так я и думал, — заключил Гаррус и набрал былую скорость, оглядываясь вокруг. По памяти — место должно быть уже близко. — Смею напомнить, ты любишь меня таким, — он продемонстрировал лицо, и Шепард громко фыркнула. — Люблю… я с трудом тебя терплю, зазнайка. Кстати, долго идти? Я уже не могу. — Почти пришли. — Я не могу, Гаррус. — Ещё немного. — В следующий раз бери аэрокар, — защебетала она, заглядываясь на мелькающие из-под платья коленки. Всяко лучше, чем потолок-перевёртыш. — Если есть выбор между «идти пешком» и «передвигаться, сидя попой на мягком кресле», всегда выбирай кресло, если хочешь, чтобы я ехала с тобой. У меня болит икра на правой ноге, а ещё у меня болят пальцы на левой, и мозоль на пятке… ты её видел? Если я могу быть на ногах двое суток и таскать тяжеленные пушки, это ещё не значит, что я хочу заниматься этим на гражданке. К тому же ты натёр мне одно место, и я вообще с радостью посидела бы с чем-нибудь ледяным между ног… — А это не вредно? — перебил он, хотя Шепард была уверена, что Гаррус уже давно её не слушает. — Не знаю, вот и проверили бы, — пожала она плечами. — У меня болит пися, Гаррус, — он усмехнулся. — ПИСЯ! — сказала она громче, топнув ногой при очередном шаге. Кто-то из прохожих обернулся, и чуткий слух Гарруса уловил тихое: «Я думала, она выше…» — Какой грозный Спектр… — хмыкнул он, не сбавляя шага. — И мозоль. И пальцы. И пися болит. Словесный поток физически пригревал. Как и с платьем: Шепард осваивала очередное гражданское умение — ныть, и, судя по энтузиазму, это умение становилось её любимым. — Хватит смеяться, — буркнула она. — Вон, на нас уже смотрят. — Они смотрят на тебя. Ты в платье. И кричишь про писю. Это производит впечатление. — Хорошее? — Незабываемое. Капелька тишины, и Шепард тут же поспешила исправить эту оплошность новым вопросом: — Тебя не смущает слово «пися»? — Духи… — картинно выдохнул он. Манера болтать, между прочим, вполне могла бы стать поводом для раздражения, только Гаррус за этим фоновым шумом умудрялся вообще не думать, и мозг наконец-то получал свою порцию отдыха. — Шепард, ты напрасно пытаешься меня смутить, — улыбнулся он. — Я не смущался, когда ты блевала в писсуар в мужском туалете, а я держал тебе волосы. Просто напоминаю. Живо вспомнив неудачный опыт по проверке способностей имплантов Цербера, Шепард в голос рассмеялась. Гаррус тогда действительно держал её волосы, перегородив от лишних взглядов плечами и отпугивая редких посетителей туалета грозной рожей. А вот Заид, прислонившись к стене, ржал во всю глотку, отпуская ехидные комментарии. Правда, при этом он нервно почёсывал затылок и как-то подозрительно оглядывался на дверь — будто прикидывал, не пора ли свалить, пока эта молодая бестолочь не испортила ему репутацию. — Не знаю, — сказала она, кашлянув. — Я просто готова на всё, чтобы не двигаться пешком. Даже капризничать, Гаррус. И это говорю я. Я. Понимаешь степень безумия? — Хм. Я ведь не ошибаюсь, если мы арендуем аэрокар, ты будешь капризничать о том, что хочешь гулять. Так? — Абсолютно так. — Отлично. Тогда идём дальше, — заключил он, и добавил: — Ты, между прочим, часто капризничаешь. — Я?! Как ты… как ты смеешь?! Я — волевая! — говорила она коленкам. — Только и делаю, что терплю и действую, действую и терплю, и не… не ропщу, и… а тебя не смущает слово «ропщу»? Оно у тебя там звучит так же идиотски, как у меня? Выключи переводчик, послушай. Ропщу… ропщу… — Оглянись, — произнёс он, касаясь пальцами её пальцев. Шепард посмотрела по сторонам и замерла. Серое, давящее — исчезло. Вместо него в лицо дохнуло влажной прохладой, запахло землёй и чем-то сладким, а под ногами мягко пружинила трава. Узкие каменные дорожки убегали вперёд, садовые камушки, вросшие в почву, поблёскивали от полива. Кусты, цветы — повсюду, разных оттенков, форм, запахов. От удивления у неё приоткрылся рот. Они стояли на входе в парковую зону. В поисках тошнотворного перевёрнутого пола Шепард быстро посмотрела наверх, но там оказался лишь матовый, плотный купол, надёжно укрывающий помещение. Здесь дышалось иначе. Здесь дышалось естественно… Когда где-то справа запела птица, Шепард, выброшенная из удушающей тесноты мегаполиса прямиком в поющее, благоухающее чудо, совсем растерялась. — Что… — Этот квартал почти полностью принадлежит человеческой диаспоре, — произнёс Гаррус. Шепард сделала шаг назад, разрывая касание, зачарованно оглядываясь по сторонам. — После 83-го года диаспора открыла сбор пожертвований на мемориал, посвящённый… — Пятому флоту Альянса, — закончила Шепард за него, вглядываясь в монумент перед тропинкой, показавшийся из-за широкого куста. Она отчётливо разглядела стеллу и врезанный в неё знак Пятого флота. — …жертвам человечества в битве за Цитадель, — закончил Гаррус и кивнул. — Приказ, отданный мной, — прошептала Шепард, едва двигая губами. — Да. — Можно я…? — она потянула руки к обуви, и разрази Гарруса гром, если он не знал, что она сделает это. Он улыбнулся, забрав у неё ботинки, и когда Шепард, вволю наигравшись пальчиками в траве, пошла дальше, Гаррус продолжил рассказ, двигаясь следом: — Была заявлена небольшая сумма на незначительную территорию, памятник… Шепард остановилась перед кустом диких роз, не веря своим глазам. Это розы? Настоящие, земные розы?! Живые?! Трава щекотала ступни, ласкала влагой. Что-то щёлкнуло в голове, вызвав замурованное, позабытое ежедневными заботами ощущение, как она выходила на задний двор, где в клубах сигаретного дыма на крыльце сидел дед. Маленькая Шепард ловко собирала волосы на затылке в пучок, пока из-за верхушек раскинувшихся на горизонте гор медленно выплывал огненный шар, окрашивая небосвод нежно-розовыми нитями, и трава под ногами мокрая, покрытая капельками рассветной росы, влажными поцелуями покрывала ступни. Поле в тонком слое тумана до самого видимого края, будто кто-то мазнул краской по холсту, и мазок этот явно был импрессионистским. Розы. Здесь — розы. Минуту она стояла, принюхиваясь, жадно вбирая в себя атмосферу родного мира, резво оглянулась и пошла так, будто знала, куда. Гаррус — за ней. — …обслуживание. Сбор начали в одиннадцать часов утра, объявив об этом по местному человеческому эфиру. Ты должна понимать, что эфир этот не охватывает и одной десятой населения Цитадели… Вереск… Кассиопея… Рододендрон… Стоп, что объединяет эти пёстрые, разноцветные, как праздник какой-то, кустарники? Это вересковые, верно? Так, а ягоды здесь есть? Какие они там… крыжовниковые, что ли?! Откуда я всё это помню… — …сбор длился десять часов, они собрали в сотню раз больше, чем планировали. — В сотню? — вскользь переспросила Шепард, спеша, но резко остановилась и глянула на кустарники с ветвящимися стеблями и розоватыми бутонами. Название «Кальмиопсис» вызвало интерес. Она нагнулась, чтобы понюхать, и поспешила подняться, поморщившись. — В сотню. Больше ста миллионов кредитов. Шепард остановилась, чтобы посмотреть на Гарруса. — Руководство станции вмешалось в план, расширив необходимую зону строительства. Саларианцы подсуетились со сметой и грамотным перемещением растительности и живого мира. Это начиналось… как наивный порыв любителей увековечить память о вашей отваге, который в итоге разросся до полномасштабного межвидового проекта. — Ого… Какая площадь этого… что это. Заповедника? — спросила Шепард, оглядываясь. Да, здесь пели птицы. Много птиц. Начинали петь с одной стороны, и только собирались закончить, как подхватывали новые, с другой. Стрекотали насекомые. Нет. В настоящем лесу пахнет прелью, валежником, чем-то гнилым и живым одновременно, а здесь… здесь слишком идеально, и это — единственный минус. — Тридцать пять гектаров. — Тридцать пять?! — прошипела Шепард и вновь оглянулась. Впереди виднелось что-то, напоминающее пышные верхушки невысоких деревьев. — Да. Ну… без фанатизма. Его уместили между двумя бизнес-центрами. Есть место, где в ширине он сужается до десятка метров и опять разрастается, но… — Ты знаешь, что я ищу, — перебила она со всей серьёзностью. — Знаю. — Здесь есть? Гаррус протянул свободную руку, и Шепард вложила в неё свою. — Давай ты не будешь спешить. Мы никуда не торопимся, — тихо напомнил Гаррус и медленно повёл её по тропинке вглубь парка. — Если ты, конечно, не устала идти, — усмехнулся он, за что сразу получил нежный пинок локтём. Стоило перестать контролировать скорость, как она торопилась разогнаться до привычного полубега. Гаррус тормозил её, удерживая за ладонь, в конце концов обнял и вёл так, что выбора почти не осталось — либо подстраиваться, либо разрывать объятие. Она выбрала тот вариант, в котором его рука покоилась на плече. Обойдя разноцветные деревья сакуры и сирени, плоскую хвою араукарии, вечнозелёные карликовые ели, яблони, Шепард остановилась напротив таблички с голограммой причудливо изогнутых деревьев с надписью «Осина изогнутая (Populus tremuloides f. tortuosa). Уникальный генетический фенотип. Происхождение: Саскачеван, Канада, Земля». На табличку Шепард не глядела — она глядела на невысокое деревце с идеально ровным, будто по линейке вычерченным стволом. — Гаррус. — М? — Эти деревья должны быть кривые. — Что? — он подошёл ближе. — Вот, смотри, — она ткнула пальцем в голограмму. — Они должны быть изогнутые, деформированные. А эти — как шеренга солдатиков. Переведя взгляд на мелкий шрифт в нижней части таблички, его мандибулы дрогнули. Ещё секунда — и он издал короткий, сдавленный смешок. — Тут написано… — он прокашлялся, подавляя смех. — «При транспортировке оригинальных саженцев была применена технология ускоренного роста под надзором саларианских биоинженеров. Обнаружив генетическую мутацию, ответственную за искривление стволов, специалисты сочли её дефектом и успешно скорректировали. Приносим глубочайшие извинения за временное несоответствие экспоната его заявленному фенотипу». Шепард медленно повернула голову к безупречно ровному дереву. Абсурд ситуации с запозданием доходил до сознания, когда Гаррус не выдержал и расхохотался в голос, уже не сдерживаясь. Эхо прокатилось по аллее, спугнув пару птиц, а Шепард замерла, наслаждаясь его громким, искренним смехом, полным такого мальчишеского задора… — Дальше… — он перевёл дыхание и продолжил зачитывать, утирая выступившую влагу под глазом, — …дальше: «Саларианское объединение приносит глубочайшие извинения за временное отсутствие оригинальной кривизны. Новые саженцы вместе с нефункционирующим геном гравитропизма уже доставлены на станцию и проходят карантин. Ожидаемая дата восстановления изуродованности — первый квартал следующего года». — Дата восстановления изуродованности, — усмехнулась Шепард. — Знаешь… я почти слышу этот разговор. «Коллега, вы понимаете, что вы наделали? Это была не мутация, это была особенность», «Но она была неэффективна с точки зрения гравитации», «Оправдываться вы будете перед людьми». Ну, — Гаррус оглядел безупречно прямые стволы, — зато теперь мы знаем, как выглядит саларианское понятие «правильности». — Идеально ровно не так, — кивнула Шепард. Они постояли ещё немного перед табличкой, и Шепард потянула Гарруса за руку дальше по тропинке, к цветущим кустам, которые, к счастью, никто не догадался «улучшить». Птица, заливавшаяся где-то в глубине парка, умолкла на полуслове, и на смену ей тут же вступила другая — с совсем иной трелью. — Знаешь, что мне непонятно? — Шепард шла, ведя ладонью по шершавому листу какого-то кустарника. — Как они всё это совместили? Здесь, — она кивнула на приземистые, обсыпанные мелкими цветами кусты, — явно что-то горное. А там, — она махнула рукой в сторону, где над прудиком нависали широкие, глянцевые листья, — влаголюбивая дрянь. Мы в одном помещении. Как они заставили это расти вместе? Гаррус проследил за её взглядом. — Ты хочешь знать в подробностях или поверхностно? — уточнил он. — В подробностях. — Ладно, — хмыкнул Гаррус, сделал пару шагов в сторону, утягивая за собой, присел на корточки у ближайшего соцветия и приподнял листья. — Видишь мох у корней? Шепард присела рядом и увидела, что у оснований растений стелился тонкий слой чего-то зеленовато-фиолетового, поблёскивающего в искусственном свете. — Это не мох, — продолжил Гаррус. — Во всяком случае, не в обычном смысле. Всё это — верхний слой мицелиального буфера. Саларианская разработка. — Грибы? — Да. Модифицированные. Фактически, всё вокруг — единый организм, который опутывает корни каждого растения в парке. Вот этому кусту, — он указал на колючий, суховатый на вид экземпляр, — она подаёт к корням сухой субстрат с повышенным содержанием… — он пригляделся к табличке, — соды. Буквально имитирует почву пустыни. А вот тому… ну, что ему требуется. И всё это одновременно. Просто биохимия. Эта разработка так же используются при терраформировании. Дорогая вещь. Шепард медленно протянула руку и коснулась мха кончиками пальцев. На ощупь он оказался тёплым, почти как кожа. — То есть… каждому растению — свой персональный климат? — Верно. Это и фильтр, и насос в одном флаконе. Она самостоятельно анализирует потребности и доставляет каждому растению ровно то, что нужно, и так — для всех тридцати пяти гектаров. Она убрала руку и выпрямилась. — И что, оно само? Без управления? — Почти. Саларианцы заложили программу на генном уровне. Грибница «знает», чего хочет каждое растение, потому что её этому научили. Единственное, что требуется извне, — вода и питательный раствор, который подаётся в несколько центральных узлов. Дальше сеть справляется сама. Шепард с новой толикой уважения оглядела траву под ногами, пышные кусты, тянущиеся к искусственному солнцу деревья. — Если я тут постою подольше, — медленно проговорила она, — эта грибница узнает мои предпочтения и начнёт подавать к ногам кофе? — Боюсь, что нет, — усмехнулся Гаррус и поднялся. — Но тут прохладно и мокро, так что с босыми ногами в туалет тебе захочется гарантированно. Там, кстати, за вот… э-э… этой. Что это? — Забота о ближнем… — хмыкнула Шепард, беря его под руку. — Это — пиерис. Ладно, лектор, веди дальше. Среди обилия разномастных запахов цветения, — от резких, до едва цепляющих, растворяющихся, заставляющих ловить их, жадно вдыхая, — в окружении отдалённого чириканья прячущихся птиц, Шепард потянулась пальцами к пушистому кусту, когда Гаррус сказал: — Когда… кхм… у вас очень красивая природа. Задумчиво, без обычной чёткости, как говорил всегда, когда внутренние шарниры, что вечно перемалывали каждую фразу перед тем, как выпустить наружу, не срабатывали. Лучший показатель его расслабленности. — Когда — что? — спросила Шепард. — Не знаю, как сказать. — Как есть. — Ладно. Хм. Когда я… я поражён тем, что вижу. У вас очень… нежный мир? Не знаю. Это всё… оно твоё. Не в смысле принадлежности, а… Духи, я не знаю, как сказать. Ты… подходишь. — Угу… — То есть… — он остановился. — Ты не могла появиться в другом мире. — Угу… — Ты смотришь так, будто я несу чушь. — Сложно понять… — Ты — такая, — он оглянулся по сторонам в поисках подтверждения у кустов и деревьев. — Такая же… понимаешь? — Возможно… — Такой же турианский парк был бы полон булыжников, аналогов вот этих… штук, — он махнул рукой в сторону колючего кактуса, — птиц, которые при большом желании могут откусить пальцы… — И ты бы органично смотрелся в подобном окружении, — закончила за него Шепард. — Да… Да. Но ты — нет. Ты отсюда. И это не комплимент, это просто… факт. — Просто факт. — Да. — Ты сильно постарался, чтобы его озвучить. — Я… уже и не помню, что хотел сказать. — Ваш парк действительно был бы таким уж страшным? — Я утрирую. Колючки у нас тоже красивые, — задумчиво добавил Гаррус. — И деревья… и люминесценция… Ну, в общем… ты просто не могла быть из другого мира, понимаешь? Твоя мягкость и красота… — он оглянулся, не зная, чем закончить. И надо ли заканчивать? И так всё ясно. Или неясно. Ну и пускай. Темнело. Оглянувшись, Гаррус понял, что посетителей стало меньше: пара гуляла вдалеке, двоих детей за руки вела азари, компания подростков обходила дальний водоём. — Мы всё-таки не успели до ночи… — сказал он, провожая взглядом затухающий свет, оставляя после себя только цепочки фонариков вдоль тропинок и мягкую подсветку у корней отдельных деревьев. Вместо ответа Шепард вдруг приблизилась, приподнялась на мысочках, упёрлась лбом в его лоб. Движение было таким тихим и неожиданным, что Гаррус на миг забыл, где они, только спешно закрыл глаза и подался вперёд, в её тепло. Как это возможно — спустя столько времени — всё ещё так реагировать? С придыханием, с трепетом? Он не знал, что так бывает. Во всяком случае — не с ним. Может, дело в их жизни: постоянный страх её потерять лупит по нервам сильнее, чем хотелось бы. А может, это нормально для подобных чувств. Он не знал. До неё он никого не любил, и теперь шёл вслепую, без каких-либо протоптанных дорожек и прогалин: всему приходилось учиться на ходу. Шепард улыбнулась — он почувствовал это в изменившемся напоре её дыхания. — Я вспомнил, — прошептал он. — Что хотел сказать. Мы — очень разные, и как-то умудрились… — …сойтись? — она коснулась носом его носа, и внутри всё напряглось как при неожиданном падении. — Да… — Всему виной моя гибкость, — ухмыльнулась Шепард. — Знаменитая гибкость дровосеков. — Шепард… — сказал Гаррус тоном, не терпящим насмешек. — Знаешь, у нас, людей, вообще-то есть целое учение на тему того, что противоположности притягиваются, а вселенная стремится к балансу, — сообщила она тоном экскурсовода. — Так что мы с тобой не уникальны. — То есть… то, что я сейчас пытался сказать, у вас уже упаковано в готовую концепцию? — Да, — кивнула она серьёзно. — С зачётом в конце семестра. — И как, ты сдала? — Я прогуляла всю нудятину и пошла с турианцем в парк. Доказываю на практике. — Похвально… Она тихо рассмеялась и Гаррус притянул её ближе, уткнувшись подбородком в макушку. Она прижалась щекой к вороту, чувствуя, как под пластинами размеренно и сильно бьётся сердце. — Просто скажи, что я тебе нравлюсь, Гаррус, и ты до сих пор в шоке. Без нудятины. — Ты мне нравишься, — послушно повторил он. — И я в шоке. Без нудятины. Они постояли так, пока одни фонари не потухли, а другие — не зажглись. Шепард тихо, в ткань его костюма, проговорила: — Я люблю дедушку, хотя он давно умер. Странно, да? С точки зрения продуктивности — зачем я его люблю? — Ты хочешь сказать, что… — Нет. Не знаю, Гаррус, что я несу. Я хочу… — она глубоко вдохнула носом и улыбнулась. — Найти её. Веди. — Шепард… — Идём, — он заметил влагу, накопившуюся в уголках глаз, без лишних слов вновь обнял её, прижимая, и повёл сквозь цветастые кустарники, насыщенные редкими, едва заметными отсветами. Позже он узнал, что это — светлячки, а спустя время Шепард звонко поцеловала его в мандибулу в благодарность за то, что не стал допытываться. Сквозь кусты разноцветных цветов, широкие листья, узкие и игольчатые, хитрые ветки растений, закрученных вокруг небольшой ограды, переплетённых, украшающих, словно рамка картины, но естественной, живой… из-за пушистого растения показалась отлитая из бронзы модель крейсера Варшава. И следом, один за другим, остальные: Джакарта, Каир, Кейптаун, Мадрид, Перуджа, Сеул, Шэньян, Эмден… Крейсеры, пошедшие на гибель её приказом. Ведя её сюда, Гаррус опасался этого момента: что она увидит не парк и цветы, а только эти корабли и людей за ними, и замкнётся в каменной тишине, в которую порой проваливалась — вроде стоит с открытыми глазами, а на деле уже далеко не здесь. Когда Шепард скользила взглядом по бронзе, когда он почувствовал, как напряглось её тело, то мысленно уже приготовился к худшему, но Шепард выдохнула, покрепче перехватила его руку, переплетаясь пальцами, и улыбнулась. Шаги, шаги. Десятиминутная прогулка плавно вылилась в несколько чарующих часов. Оказавшись перед кустом благоухающей чёрной смородины, Шепард шлёпнулась перед ней на коленки, испачкав платье и не обратила на это и капли внимания. Прижалась носом к листьям, вдохнула, и вместе с воздухом сознание принялись бомбардировать кадры её довольного детства: дед, рассказывающий сказки народов мира; показывающий, как надо ударять в нос, чтобы наверняка вырваться из захвата если вдруг что; играющий с ней в шахматы в саду или на пальчиках в очередях к многочисленным докторам. Этот запах открыл врата в воспоминание о другом запахе: от его кожи пахло жаром, потом, землёй и растениями, не только резкой смородиной, но многим-многим другим, например, кукурузой. Шепард вдыхала, пока не пресытилась, перестав отличать один запах от другого. Посмотрела на Гарруса, довольная до ужаса. — Он… пахнет иначе, — произнёс Гаррус, задумчиво теребя плотный лист и принюхиваясь. — Конечно. Шампунь-то не из его листьев состоит, он — химическая реплика. — Хм. — Тебе не нравится? — Нравится. Это, — он указал на чёрную, сочную ягоду. — Съедобно? — Да. — Жаль, нельзя их срывать, — он оглянулся в поисках патруля. Двое турианцев в форме вышагивали в десятках метров плечом к плечу. Когда он обернулся, Шепард уже бесцеремонно оторвала ягоду и закинула её в рот, хмурясь. — Кислая, — прокомментировала она. — Шепард! Хочешь штраф платить…? Она замерла, удивлённо на него покосившись, а затем рассмеялась так звонко, что патрулирующие турианцы синхронно обернулись, разглядывая парочку, сидящую перед растением. Шепард смеялась раскатисто, совсем не стесняясь. Попыталась прекратить, когда поняла, что это слишком затянулось, но в итоге рассмешила себя ещё сильнее, до ощутимой боли в прессе, и завалилась телом набок, пряча лицо в траве и ладонях. И тут до Гарруса дошло. Он, бывший офицер СБЦ, чья выучка как хроническая болезнь в терминальной стадии, является без спросу. Волноваться о выговоре, штрафе и правилах сейчас — всё равно что переживать о краске на машине, стоящей на пути пятибалльного торнадо. Абсурд. Он засмеялся тоже, осознав, насколько нелепы его переживания. Отсмеявшись, посидев немного перед кустом и разговаривая о детстве, незаметно пролетел ещё час. Когда Шепард порядочно замёрзла, влезла в ботинки и юркнула ему под руку, они двинулись прочь из потрясающего Земного оазиса. — Я запомню этот день навсегда, — пообещала Шепард. — Спасибо большое, Гаррус. Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Отлично. У меня есть ещё одна идея, которую мы… — свершись с циферблатом, Гаррус закончил: — успеем воплотить сегодня. — Ух ты. У тебя много вариантов досуга? — Я… не могу сказать, что хорошо подготовился к отпуску, он стал неожиданностью. Но держал план-минимум на случай, если ты захочешь провести время вместе. — Так-так, и куда мы идём? — Это сюрприз. Нелепый, — он склонил к ней голову, коснувшись подбородком и вдыхая запах волос. Всё же, пусть смородина оказалась и приятной, волосы её пахли так, как не пахло ничто и нигде. Неповторимо. — Чуть больше чем на десять минут, но мы в любой момент сможем уйти, если захочешь. — А путь учитывается? — Что, арендовать аэрокар? Шепард нахмурилась, раздумывая. — Ехать в мягком кресле… С другой стороны — пропадёт целый пласт для нытья. Придётся искать, на что ещё поныть… — она качнула головой. — Пошли пешком. — Пошли. — Отлично! — Шепард театрально вздохнула и начала: — Гаррус… сколько ещё идти? У меня болит пятка. И палец на ноге. И ПИСЯ! # Через полчаса он привёл её к высотному непримечательному зданию, обогнув которое они очутились в переулке, среди живописных мусорных баков, где уже клубилась публика. Над самой обыкновенной дверью мигала голограмма: «Театр элкоров и ворка. Сегодня: «Размышления о вечности в четырёх актах» (сокращённая версия, всего три часа. Не рекомендуется лицам с повышенной чувствительностью к паузам)». Шепард прочитала надпись глазами, минуя мозг — тот был занят держанием за руку и следованием. Лестница, красный ковёр поплыл под ногами, приглушающая шаги, зрители неторопливо заполняли зал перед началом трёхчасового сокращённого представления о вечности… Стоп. — Три часа?! — Я взял билеты на балкон. Там мягкие кресла. И можно заказать чай с имбирём и мёдом. И плед. И спать, не опасаясь взглядов. Кроме моего. Она посмотрела на верхние ярусы, на полукруглые ряды маленьких лож, и решила, если представление будет похоже на «Песни Бездны», — или как их там, — пункт про сон будет архиважен. Вкусы Гарруса порой нешуточно пугали… В зале было полутемно и удивительно уютно. Их укромная ложа нашлась с краю, с двумя массивными креслами, стоящими на расстоянии вытянутой руки, перед которыми затаился низкий кофейный столик. Сидушка приняла её со всей мягкостью и заботой; когда принесли напитки, закрылась дверь, отсекая шум шагов, потянуло запахами имбиря, мёда и антча, а Гаррус опустился рядом, в этом маленьком, укрытом ото всех пространстве, Шепард позволила себе подумать, что вот такой отдых, в добром заточении балкончика напополам с прекрасным турианцем, идея далеко не худшая. Включился прожектор, на сцену выплыл настолько потусторонне-медленный элкор, что любой земной ленивец на его фоне выглядел бы гиперактивным хорьком. За ним ещё один элкор, и ещё; каждый их шаг отнимал у жизни по десять полноценных секунд. Четвёртый участник — ворка — семенил следом, взобрался на крошечный выступ, более всего напоминавший перевёрнутую мыльницу, и прочистил горло. Шепард подалась вперёд, прищурилась и разглядела на массивной голове одного из элкоров конструкцию, которая отдалённо напоминала турианский гребень, другой элкор носил на голове нечто плоское и чёрное, что при ближайшем рассмотрении оказалось стилизованной человеческой причёской. Бровь изогнулась сама по себе. Она оглянулась на Гарруса, тот сидел, утонув в кресле, уперевшись в собственную ладонь и выглядел… странным. — Что происходит с твоими мандибулами? Вместо ответа Гаррус мотнул головой. — Они дрожат, — добавила она. — Это смех? — Ш-ш-ш. Я смотрю. — И пыхтишь. Точно смеёшься. Первый элкор поднял переднюю конечность. Медленно. Очень медленно. Словно преодолевая сопротивление желеобразного пространства-времени. Прошло секунд пятнадцать. Ворка вскинулся на своём балкончике, прижал руки к груди и затараторил, глядя куда-то поверх зала: — КОСМОС! БЕСКОНЕЧНЫЙ! ХОЛОДНЫЙ! ГДЕ-ТО В НЁМ ПЛЫВУТ КОРАБЛИ. СЕЙЧАС ОНИ ПРОСТО ПЛЫВУТ. НО НАПРЯЖЕНИЕ РАСТЁТ! ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО. Шепард улыбнулась его визгу, смеси свистящего чайника и будильника, закрыла глаза и, потирая лоб, шепнула в никуда: — Три часа… — Ш-ш-ш, — отозвалось с соседнего кресла. Бровь её, уже наученная за вечер самостоятельной жизни, вновь поползла вверх. — Ты ещё шикать на меня будешь?! — Ш-ш-ш! — повторил он. — Воинственно-недоумевающе… — прогремел первый элкор. — Неопознанные… корабли… нарушают… устав. Ворка подпрыгнул на своём выступе и застрочил с пулемётной скоростью: — ОН ГОВОРИТ О НЕИЗВЕСТНЫХ ТЕПЛОКРОВНЫХ! ЛЮДИ В КОСМОСЕ! ЛЮДИ! БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ! БЕЗ СПРОСА! АКТИВИРОВАЛИ! РЕТРАНСЛЯТОР! НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛОВ! БЕЗОБР-Р-Р-РАЗИЕ!!! Нелепое БЕЗОБРАЗИЕ вызвало внезапный и звонкий смех, Шепард тут же зажала себе рот обеими руками, но смех уже подхватили: он укатился вниз, к залу, разнесся по нему, точно вирус, чужие смешки отозвались в темноте с разных сторон. Она обернулась на Гарруса — плечи его едва заметно вздрагивали. Второй элкор повернул голову. Медленно. Десять секунд. Шепард заворожённо глядела, как его туша смещается, а «Гребень» на голове опасно покачивается. — Сдержанно-раздражённо… — сказал он. — Мы… действуем… — Вот уж не думала, что буду смотреть с тобой выступление элкоров про Войну Первого Контакта, — шепнула Шепард. — …по протоколу… открыли… огонь. — Жизнь может удивлять? — спросил Гаррус. Третий элкор с «причёской» поднял конечность. Пятнадцать секунд. Шепард отхлебнула чай. — Только и делает, что удивляет. Особенно с момента, как рыба попала в лифчик. — Испуганно-оборонительно… Мы не знали… — Или угроза гетов оказалась Жнецами, — подсказал Гаррус. — Или что я, вопреки всему, выжила на Мендуаре, — она сделала ещё глоток, поставила чашку на столик и безмятежно добавила: — Или что у моего турианца член вкуснее карбонада. — Э-э… — выдохнул Гаррус. — …что это… за корабли. Их было… много. Мы… защищались. — Нет ничего вкуснее карбонада, — озадаченно прошептала Шепард в пространство. — Думала я. Заблуждалась. — Кхм. Ворка всплеснул руками и заорал: — ЗАЛПЫ! ВСПЫШКИ! В КОСМОСЕ БЕЗЗВУЧНО, НО ОЧЕНЬ ГРОМКО! ТИХО. НО ГРОМКО. ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ! Шепард тихонько засмеялась. Несколько человек в зале — тоже. Первый элкор опустил конечность. Пауза. Тридцать секунд. Успела бы заварить новый чай, передумать его пить и начать скучать по тому времени, когда пауза ещё не началась… — Скорбно-констатирующе… — сказал он. — Война… началась… с недопонимания. Элкор-турианец стоял неподвижно. В зале кто-то кашлянул. Прошло пятнадцать секунд. Кашлянули с другой стороны. Элкор наконец заговорил: — Холодно-отстранённо… — его голос завибрировал ниже. — Мы… осадили… колонию. Шан-Си. Это… демонстрация… силы. Третий элкор-человек опустил голову. Его «причёска» съехала набок и закрыла один глаз. — Дрожаще-вспоминающе… — сказал он. — Мы… сдались. Но потом… пришёл… флот. Неугомонный, наэлектризованный ворка заметался по пространству, точно пойманный мотыль: — ПОДКРЕПЛЕНИЕ! АЛЬЯНС СИСТЕМ! КОРАБЛИ ИЗ РЕТРАНСЛЯТОРА! ТУРИАНЦЫ В ШОКЕ! ЛЮДИ В ШОКЕ! ВСЕ В ШОКЕ! ШОК — ЭТО НОРМАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ ДЛЯ ПЕРВОГО КОНТАКТА! — Воистину, — согласилась Шепард. С соседнего кресла раздался смешок. Первый элкор, — фигура, явственно выпадавшая из нарратива, не то нейтральный наблюдатель, не то сама История, облёкшаяся в тучную плоть, — поднял конечность, и все прожекторы зала сошлись на нём. — Задумчиво-философски… — произнёс он. — Война… это форма… диалога… в котором… никто не слушает. В зале повисла тишина. Шепард перестала смеяться. — Мне показалось, или… — Не показалось, — сказал Гаррус и чуть подался вперёд. — Правда неплохо. Теперь оба смотрели на сцену с изрядным вниманием. Заодно, раз уж подался, Гаррус налил ей чаю; Шепард не глядя забрала чашку, пригубила. Двадцати секундным поворотом элкор-турианец обернулся к элкору-человеку. — Устало-признательно… — сказал он. — Мы… обрели… союзников. «Причёска» элкора-человека окончательно сползла набок, закрывая всю половину лица. — Осторожно-надеясь… — произнёс он. — Мы… учимся… доверять. — ТИШИНА! ПЕРЕГОВОРЫ! ПОДПИСАНИЕ МИРА! ПРОБЛЕМА С КПК! ПРИШЛОСЬ ЖДАТЬ НОВЫЕ! НО ДОЖДАЛИСЬ. Первый элкор поднял конечность. Прошло тридцать секунд. — Торжественно-всеобъемлюще… — прогремел он. — Из пепла… недопонимания… рождается… союз. Прочный… как скала. Элкор-турианец протянул конечность элкору-человеку. Это заняло пятнадцать секунд. Ещё десятки ушли на то, чтобы их конечности встретились. Шепард засекла время и шепнула Гаррусу: — Почти полторы минуты. — Вообще-то, минута сорок восемь, — поправил он. — Надеюсь, ты чувствуешь эпичность момента. — Я очень чувствую. Ворка вскочил, раскинул руки: — ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ! РУКОПОЖАТИЕ УЖЕ МИНУТУ! НЕТ, СОРОК СЕКУНД! НО ЭТО ТОЖЕ ДОЛГО! ЭТО СИМВОЛ! ЗНАЧИТ, КОНФЛИКТЫ МОГУТ КОНЧИТЬСЯ, ЕСЛИ ДАТЬ ИМ ВРЕМЯ! И ТЕРПЕНИЯ! В ОСНОВНОМ ТЕРПЕНИЯ! И АЗАРИ! МНОГО АЗАРИ! Элкор-турианец обратился к элкору-человеку: — Благодарно-примирительно… Ты… был… врагом. Теперь… ты… теплокровный… брат. — Так вот кто я тебе… теплокровный брат. «Причёска» элкора-человека наконец свалилась, и теперь он по ней топтался. — Смиренно-взаимно… — ответил он. — Вы… тоже… ничего… так… для… птице-динозавров. — Смотри, и никаких крокодилов. — ЗВЁЗДЫ МЕРЦАЮТ. ГДЕ-ТО ВДАЛЕКЕ ИГРАЕТ МУЗЫКА. У НАС ПРОБЛЕМА С АППАРАТУРОЙ. ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ИГРАЕТ. ОЧЕНЬ ТРЕВОЖНАЯ. Ворка ненадолго зажмурился, открыл глаза и замер, уставившись в точку над зрительным залом. — ТЬМА, — прошептал он, и микрофон донёс шёпот до последних рядов. — ТЬМА СГУЩАЕТСЯ НАД ГАЛАКТИКОЙ. ЭТО ОНИ. ЖНЕЦЫ. Ворка медленно повернулся к двум элкорам, которые всё ещё держались за конечности. — ТЕ, КТО ВЧЕРА СТРЕЛЯЛ ДРУГ В ДРУГА, — голос ворка окреп, зазвенел. — СЕГОДНЯ СТОЯТ ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ! ПЕРВЫМИ, КТО ОБЪЕДИНИЛСЯ ПЕРЕД ЛИЦОМ ВРАГА, БЫЛИ ОНИ! ЛЮДИ И ТУРИАНЦЫ! ВРАГИ, СТАВШИЕ БРАТЬЯМИ! — Фактически, — заметила Шепард, — мы давно перестали быть врагами. — Хочешь лишить их драмы? — Ни в коем случае. Ворка воздел руки к потолку: — И ТЬМА ДРОГНУЛА! ДАЖЕ ТЬМА НЕ МОЖЕТ УСТОЯТЬ ПЕРЕД ТЕМИ, КТО ПРОШЁЛ ПУТЬ ОТ ВРАЖДЫ К БРАТСТВУ! ПЕРВЫЙ СОЮЗ! САМЫЙ ХРУПКИЙ! САМЫЙ НАДЁЖНЫЙ! ОНИ — ПЕРВЫЕ! ЗА НИМИ ПРИДУТ ДРУГИЕ! НО ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ! А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ НА ДРУГИХ, НЕ РАСХОДИТЕСЬ, А ЕСЛИ РАСХОДИТЕСЬ — НЕ ПИШИТЕ ПЛОХИЕ ОТЗЫВЫ! Все три элкора синхронно подняли по конечности к потолку. Ворка замер с воздетыми руками, тяжело дыша. Свет погас. — Что думаешь, теплокровный брат? — Элкоры заставили меня нами гордиться, — шепнула Шепард. — Ну, мы и правда объединились без чепухи, в отличие от некоторых… Было забавно. Мне даже понравилось, а тебе? — Очень! А долго будет перерыв? — Не знаю. А что? — Хочу ещё чая. — Уже заказал. Тут на кресле есть сенсор… — А… — Шепард ткнула в кнопки, и на панели высветилось нечто, подозрительно похожее на «подтверждение вызова официанта». — Ой… — и убрала руки. — А ещё мне холодно. — Плед справа от тебя. — Здорово, — Шепард разулась и забралась в кресло с ногами, завернувшись в плед. Прожектор зажёгся. На сцене оказался заваленный бумагами стол. За столом — элкор в нелепой конструкции на голове, отдалённо напоминающей судейскую шапку. Перед ним — стопка бланков выше головы. Ворка вернулся на своё место и заорал: — ПЛАНЕТА ДЕКУУНА! РОДИНА ЭЛКОРОВ. ЗДЕСЬ ТИХО И ТЯЖЕЛО. ВЕТЕР ДУЕТ МЕДЛЕННО. ВОДЫ ТЕКУТ МЕДЛЕННО. ЗДЕСЬ ВСЁ МЕДЛЕННО. — А что, после нас объединились элкоры? — Да. — Ого… я со всеми кроганами и кварианцами вообще забыла, что в галактике есть кто-то ещё. Из-за другой кулисы вышел второй элкор с конструкцией из шести лазурных лент… — Азари? — Похоже. — Осторожно-оптимистично… Мы… подали… заявку… на вступление… в галактическое… сообщество. — О, это интересно, — заметил Гаррус. — Что? — Они зашли с самого начала. Вступление элкоров длилось тридцать семь лет. Сложно представить что-то более скучное. — Но ты сказал — интересно. Ты перепутал слова? — Нет. Мне правда интересно, как они обыграют вступление. Тридцать семь лет… — он помолчал, глядя на сцену. — Хотя, на самом деле, всё это было не совсем смешно. Пока они тянули с формами, у них на Декууне шла гражданская война. — Элкоры? Воевали?! — Дорогая, все воевали. Даже волусы. Шепард усмехнулась раз, другой, третий, и Гаррус улыбнулся. — Что, представила бой волусов в формате бесконечных перекатов? — Пугает, как хорошо ты меня знаешь… Кстати, волусов и ханаров легко представляю на войне. Мне кажется, дай им волю, они мир геноциднут похлеще Жнецов. — Почему? — У них явно национальные комплексы. Посмотри, что комплексы делают с мозгами. Хотя бы на примере Ленга. — Хах. Точно. — Так, и что там с гражданской войной? Сколько погибших? — Нисколько, — сказал Гаррус, отпил антча и поспешил добавить: — Я не шучу. Они просто перестали друг с другом разговаривать на восемь лет, а раскол называют «Великой Тихой Войной». Ни одного выстрела. Всё, что требовалось, — разногласия между двумя фракциями Старейшин. Шепард замерла с чашкой у губ. — Они восемь лет молчали? Дверь за спиной открылась; ворка забрал опустевший чайник, принёс новый, и быстро смотался. Дверь закрылась. — Одна фракция считала, что нужно вступать в Союз, — продолжил Гаррус. — Другая, более консервативная, отнеслась к вопросу скептически. И так хорошо живём, зачем нам какой-то Союз? И всё это время они продолжали собирать налоги, поддерживать инфраструктуру и даже проводили совместные заседания по экономическим вопросам. Просто начинали каждое заседание с официального заявления: «С прискорбием отмечаем, что между нашими фракциями сохраняются непреодолимые разногласия». И переходили к утверждению бюджета на следующий год. Шепард опустила чашку, не в силах оторвать от него взгляд. — Гаррус… мне хочется назвать это безумием, но, возможно, безумны мы?.. — В наших гражданских войнах? Это да… Если бы они стали воевать по-настоящему, то сначала пятьсот лет разрабатывали бы стратегию, потом двести лет искали бы компромисс, потом поняли, что пора уже начать… — …но забыли, из-за чего спор… — усмехнулась Шепард. — Именно. — Ты сказал, что всё было не смешно, а рассказал самую уморительную историю… — Ах, да. Видишь ли, пока они не разговаривали, на Декууне случилась крупная авария на химическом заводе. Старое оборудование давно требовало замены, безопасность уже не соответствовала нормам. Они разработали новые реакторы, более надёжные, с двухфакторной системой аварийного отключения, но чтобы утвердить модернизацию и начать её, нужно было общее решение Совета Старейшин. — А Совет не работал. — А Совет не работал. Заявка лежала в очереди вместе с их документами на вступление в Союз, и фракции даже не садились за один стол, чтобы её продвинуть. Так, в период «Тихой Войны», старый реактор рванул. Погибло пятнадцать элкоров — и ещё сорок получили тяжёлые ожоги. Впервые за восемь лет Старейшины экстренно созвали объединённое заседание, и спустя шестеро суток утвердили замену реакторов. Финансирование выделили задним числом, заявки продвинули вне очереди — все единогласно признали ситуацию чрезвычайной. — Шестеро суток для элкоров — это… — Мгновение. Да. И вот… Пятнадцать элкоров погибло. Пятнадцать. Для нас с тобой это звучит как ничто, верно? Для элкоров, — колоссальная цифра. И каждой из этих смертей можно было избежать, если бы раскола не было вообще. С тех пор элкоры, знаешь, какой вывод сделали? Что гражданских войн вообще быть не должно. Никогда. Любой конфликт, даже самый принципиальный, надо доводить до конца, искать компромисс, уступать. А если компромисс никак не находится… мучить ВИ расчётами, пока он не выдаст решение, устраивающее всех. Хоть на трёхтысячной итерации. Глупость несусветная… не вывод. Вся ситуация, начиная от гражданской войны игнорированием, заканчивая… Он осёкся, когда понял, что Шепард неотрывно глядит на него с загадочной полуулыбкой и чем-то в глазах, что напрочь отказывалось поддаваться интерпретации. — Что? — спросил Гаррус. — Я читаю тебе лекцию, да? Прости. Я и сам не знаю, зачем начал рассказывать… — Нет-нет, — Шепард коснулась его запястья. — Мне интересно. Правда. Очень интересно. — Тогда почему ты смотришь так, будто… — Будто что? — Так не смотрят, когда слушают про элкорскую бюрократию. Шепард убрала руку и поправила плед на коленях. — Давай досмотрим второй акт, а в перерыве расскажу. Не хочу, чтобы ты из-за меня отвлекался. — Ладно. Элкор-азари, если Гаррус правильно определил конструкцию из лазурных лент, поднял конечность, чтобы указать на карту. Это заняло некоторое время, за которое Шепард неспешно отхлебнула чай. На сцене ворка комментировал что-то про «СЛОЖНОСТИ С АЗАРИЙСКОЙ СИСТЕМОЙ, ВОТ УЖ У КОГО ПРОЦЕДУРЫ…», но Гаррус не слышал ни слова. Он честно пытался сосредоточиться на сюжете, но мысль о том, что он, возможно, замучил её своими непрошенными лекциями, неприятно царапала изнутри. Он покосился на Шепард, которая со всем вниманием и некой отстранённостью смотрела на сцену, пока пальцы рассеянно гладили край пледа, и вся она разом стала словно бы дальше… Надо немедленно выяснить, всё ли в порядке. — Шепард. — М? — Я не могу сосредоточиться. — Почему? Интересно, — она кивнула на сцену, где элкор-азари как раз завершал движение конечностью. — Мне интереснее, о чём ты думаешь. Спектакль подождёт. Я всё равно уже не помню, на какой они форме. Седьмой? Восьмой? — Седьмой-же, — машинально поправила Шепард, разглядывая события на сцене. — Вот. Ты слушала внимательнее меня. А теперь говори. Она помедлила, потом вздохнула и оглянулась, заправив волосы за ухо. — Мне немного стыдно, — призналась она, глядя в пространство между креслами. — Потому что мне правда нравится, когда ты рассказываешь вот такое… и одновременно мне так хорошо оттого, что ты рядом, вот… вместо того, чтобы слушать, я любуюсь тобой и вспоминаю, каким ты был прошлой ночью… а ты был… очень. Шепард подняла на него взгляд, и тут же перевела на сцену, будто на ней произошёл внезапный поворот событий, который невозможно не зафиксировать. Нет, это просто седьмая форма сменилась на восьмую; в зале кто-то звучно зевнул. Слова не сразу добрались до сознания — сначала они прошли сквозь тело, поднимая жар из глубины груди, растекаясь под пластинами, и перед глазами, перебивая и сцену, и ворка, и элкоров, понеслись яркие картинки: её лицо в полумраке, её влажный, приоткрытый рот, и то, как она смотрела на него снизу вверх; руки на её бёдрах, запах волос… Всё разом обрушилось, накрыло с головой, и Гаррус обнаружил, что не дышит. — Извини. Я не хотела отвлекать. И ты здорово рассказываешь. Он шумно вдохнул и отвёл взгляд. На сцене орал ворка: — ГРАФИКИ! СХЕМЫ! ВСЁ ЗАВЕРЕНО! ВСЁ ПОДПИСАНО! ПОДПИСИ ПРОВЕРЯЛИСЬ ТРИ МЕСЯЦА! ЭТО НОРМАЛЬНО! — Задумчиво-уточняюще… — произнёс элкор. — Пункт… четвёртый. Может ли… элкор… поклясться… на Конвенции… Цитадели… если… конечности… не дотягиваются… до стойки? — ЭТО… ЭТО ХОРОШИЙ ВОПРОС. Зал взорвался смехом. Там, внизу, никто больше не сдерживался — даже одинокий ханар булькал вместе со всеми. Гаррус не слышал. Он смотрел то на свои руки, то на потолок ложи, то в тёмный угол, и никакая точка окружающего пространства не смогла перебить картинки прошлой ночи. «…вспоминаю, каким ты был ночью… а ты был… очень». Взяла и сказала. И то, как на слове «очень» её голос провалился ниже, и то, как она в ту же секунду уткнулась взглядом в сцену, — снесло в голове Гарруса неведомый блок на откровенность. Он сам не понял, как со всей резкостью подался вперёд, и раньше, чем успел придумать, что именно хочет сказать, выдал: — Я тоже кое-что… Я не ожидал… что тебе настолько нравится… ну… ну… Слова испарились. Он изобразил руками нечто, что должно было помочь в намёке на её губы, но получилось не пойми что, способное означать буквально что угодно… отчаянно-неясное движение непослушными руками он проводил взглядом. Шепард тоже озадаченно глядела на его руки. — Про что ты? — медленно уточнила она. — Я не знал, что тебе настолько нравится… это. — Что «это»? — она прищурилась. — Ты про спектакль? Он неплохой. Элкоры отлично играют. Мне нравится, как они сделали этот блок комичным. — Шепард. — Про плед? Про то, что я закуталась? — она поёрзала, укутываясь сильнее. — Очень уютный. — Ты понимаешь, о чём я. — Понятия не имею, — она сделала глоток чая. — Ты сказал «это». Что «это»? Моя любовь к чаю? Так он правда вкусный. Закажи ещё, пожалуйста… — Шепард, — со смесью раздражения и беспомощности протянул Гаррус. — Что? — она невинно захлопала глазами. — Ты сказал «я не ожидал, что тебе настолько нравится…» и замолчал. О чём ты? Скажи. Вслух. — Шепард, — от порыва откровенности не осталось и следа. — Мы в театре. — Мы в ложе. Нас никто не слышит и не видит, — она откинулась в кресле и посмотрела на него с откровенным вызовом, лениво водя пальцем по грани чашки из стороны в сторону. — Скажи. Словами. Что именно тебе понравилось, что понравилось и мне? Знает. Железно знает. Знает же? Понимает? Почему она, со своим мастерством залезать в его голову, делает вид… или не делает? — …мы… понимаем… процедуры… — донёсся со сцены голос элкора. Мандибулы слегка подрагивали — Гаррус нервно, сдержанно молчал. Она могла бы сжалиться, но разве это возможно, когда он так великолепен в своём замешательстве, и так трогательно беспомощен перед её игрой? — Так что? — Шепард подалась чуть вбок, к нему. — О чём ты? Может, это как-то связано с… Она сделала паузу, подняла руку, задумчиво приложила палец к губам, повела им в сторону, отчего нижняя чуть смялась по направлению фаланги, и Гаррус заворожённо глядел на неё, не отрываясь и не моргая. — …с тем, как я вчера ела пиццу? Мне правда очень нравится пицца… — Ты… ты издеваешься надо мной? — Немного, — призналась она. — Совсем чуть-чуть. Гаррус… ты что, стесняешься? — Нет. Смущаюсь, — он отодвинулся и упёрся в спинку кресла, окинув взглядом сцену с таким видом, будто элкоры внезапно стали самым увлекательным зрелищем. — Это ведь разные вещи. Да? — Наверно, — протянула Шепард, наслаждаясь его напускным безразличием. — Ладно, прекращаю. Ты говоришь о том, как я целовала твой прекрасный половой орган? — Кхм, — невозмутимо выдохнул Гаррус, не отрываясь от сцены. — КХМ — и всё? — помолчав, Шепард с искренним расстройством спросила: — Тебе что, не понравилось? — Духи, Шепард… — он опять подобрался. — Понравилось. Конечно, понравилось. Просто я не ожидал, что ты так… увлечёшься. — …ЭЛКОР И АЗАРИ В ОДНОЙ КОМНАТЕ! ЭТО ПОЧТИ КАК САММИТ! — Почему? — Не знаю. — Почему? — Я же сказал — не знаю. — Нет… почему? — она облизала губы, заметив, как его взгляд метнулся к её рту. — Не вижу ничего странного. Тебе же нравится облизывать меня. Вот и мне нравится облизывать тебя. Что непонятного? — Это другое. — Почему? — Потому что… — он замолчал, подыскивая слова. — У тебя бывало такое, что ты вдруг… выигрываешь в лотерею? Или отец, который последний раз говорил тебе доброе слово при рождении, вдруг признаётся, что гордится тобой? Или все враги в один момент берут и помирают от какой-нибудь случайности, а ты стоишь и не знаешь, куда теперь податься? Шепард молчала, и он продолжил, глядя в темноту над сценой: — Ну вот. А потом ты просыпаешься, потому что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вот… — он осёкся и беспомощно качнул мандибулами. — Здесь то же самое. Смех, пусть и прикрытый ладонью, получился звонким — Гаррус с теплотой смотрел на содрогающиеся плечи Шепард. Отсмеявшись, небрежным движением поправив волосы, она чуть наклонилась к его креслу и прошептала: — Это правда, Гаррус. Нравится чувствовать тебя во рту. А ещё жуть как нравится, как ты теряешь контроль. Весь такой собранный, а тут вдруг срываешься, забываешь, что нужно быть нежным… Потом, правда, резко вспоминаешь… А стоит взять поглубже, и опять забываешь… Он шумно втянул воздух, наклонился к столику, сделал глоток из своего стакана. На сцене третий элкор медленно поворачивал голову. Ворка подпрыгивал у микрофона, не в силах стоять смирно: — ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ! ПУНКТ ПЕРВЫЙ: КАКОВА СРЕДНЯЯ ПЛОТНОСТЬ АТМОСФЕРЫ ДЕКУУНЫ В СРАВНЕНИИ С ПЛОТНОСТЬЮ АТМОСФЕРЫ ЦИТАДЕЛИ… — Ты специально завела этот разговор здесь? — Это ты попросил сказать, я не хотела отвлекать. А что? Тебе некомфортно? — Мне… нормально. — …СКОЛЬКО ЭЛКОРОВ МОЖЕТ УМЕСТИТЬСЯ В СТАНДАРТНОМ ПОСОЛЬСКОМ КАБИНЕТЕ, ЕСЛИ ДЕЛИТЬ ЕГО С ВОЛУСАМИ! ПУНКТ ТРЕТИЙ… Шепард посмотрела на него, прикидывая расстояние между креслами, протянула руку, взялась за край его подлокотника и решительно дёрнула на себя. На миг воздух на балкончике прорезала яркая вспышка биотики — кресло, вместе с сидящим в нём Вакарианом, проехало по полу и встало вплотную к её собственному. Гаррус удивлённо оглянулся по сторонам. — Извини, — бросила Шепард без капли раскаяния в голосе. — Так лучше шепчется. Она прижалась плечом к его плечу и прошептала: — Знаешь, что ещё мне нравится? Когда он просто лежит у меня во рту и отмокает… — Духи… — под грудиной полыхнуло, в животе — скрутилось, и Гаррус резко выровнялся; руки поправили её плед, сбросили с подлокотника несуществующее, засуетились в поисках антча… — …дико нравится, — продолжала Шепард. — А ещё мне нравятся твои ноги… — Шепард, прекр… Что? — Гаррус оглянулся и замер. — Сами… ноги? — Нет. И да. Да. Ноги классные. Но именно быть там, между ними… облизывать и целовать, и смотреть в глаза. У тебя такое лицо, будто ты увидел чудо, и оно вот-вот исчезнет. — Так и есть. — Я не исчезну. — Шепард… — Что? — Ты ужасная, — заключил он. — Ты опять это делаешь. А я ведусь. Я повёлся с первого предложения. Ты и говорить не хотела, чтобы я сам тебя вынудил… Шепард пожала плечами. — Ну ты не делай из меня такого уж тактика. Никаких провокаций. Просто ты говорил об элкорах, а я думала совсем о другом. Потом ты спросил, и… Ладно, извини. Прекращаю. Стоило ей отвернуться к сцене, Гаррус понял: невзирая на смущение обстановкой и трезвостью момента, ему вовсе не хочется прекращать. Наоборот, хочется знать каждую мысль, спрятанную за улыбкой, каждую деталь, спрятанную за ласковым взглядом, каждое… всё. Они толком никогда не говорили о сексе, не обсуждали предпочтений друг друга кроме одного: ей нравится, когда главная не она, а ему нравится, когда главный — он. Идеальная балансировка, что ещё нужно, казалось бы? На самом деле — потенциально масса всего. Даже в буклетах Мордина было чётко прописано: проговаривать, выяснять, делиться впечатлениями. Верно? Верно. Почему бы не сейчас? Очень рациональная, логически-необходимая причина выяснить чуть больше… немедленно. — Нет уж, — сказал Гаррус. — О чём… О чём ещё ты думала? — Всё о том же, — невозмутимо ответила Шепард. — Что у тебя самый невероятный член из всех, что я видела. Это не просто орган, это какое-то… произведение искусства. Понимаешь? Куда менее грязно чем всё, что она говорила той ночью, но отчего-то впечатление производило куда большее. Сердце застучало, голову едва заметно повело. Может, обстановка? Они не тонут в похоти, когда химия в крови говорит за тебя, мешая думать. Оттого и… Рациональность поймала его за шиворот, доходчиво пояснила собственные кульбиты: такое нужно обсуждать дома, в кровати, максимум — на кухне, но уж точно не выносить в рамки культурно-развлекательного досуга, поддаваясь собственным слабостям. Гаррус одёрнул себя, кашлянул и проговорил: — Нет. Шепард. Я передумал. Тебе стоит прекратить. — Почему? — Ты говоришь какие-то вещи, от которых… — он провёл рукой по груди, пытаясь угомонить разогнавшийся под пластинами набат, и замолчал. — Что? — Ну, конечно. Теперь ты будешь делать вид, будто не знаешь, как твои слова на меня влияют. — Я знаю, как они влияют. Просто хочу слышать. — Это… — Хочешь, помогу? Сказать за тебя? — Нет. Хочу, чтобы мы просто посмотрели. — Тебя уже стало неудобно сидеть? — Давно, — кивнул Гаррус и попытался вернуть внимание к сцене. На сцене опять появился элкор с гребнем, изображавший турианца; стоял у грубо сколоченного ящика, из которого ворка, надрываясь, вытягивал длинную полосу полупрозрачной ткани и оборачивал её вокруг элкора-азари. Ткань изображала то ли пламя, то ли бюрократическую волокиту, то ли всё сразу. Ещё один элкор, которого Гаррус раньше не замечал, завис над ними с конструкцией, отдалённо напоминавшей гигантский огнетушитель. Конструкция угрожающе покачивалась… — Гаррус, — выдохнула она в самую мандибулу, прижалась лицом вплотную, и губы задвигались так близко, что он услышал каждый влажный звук, с которым они соприкасались и размыкались, каждый короткий вдох между словами, каждую тонкую ниточку слюны, что тянулась и рвалась в такт шёпоту. Её голос был тише тихого, и чтобы расслышать слова, пришлось замереть целиком, выключить всё, кроме единственного места, где горячее дыхание касалось его кожи. — Я готова петь оды твоему члену… — её губы скользнули по краю мандибулы, и он почувствовал, как она чуть улыбнулась, не разрывая касания, — …хотя я не умею петь и это будет нелепо. Но когда… о-ох, — выдох получился особенно сладким, — когда ты водишь им по моему лицу и размазываешь мою же слюну… Внизу резко, требовательно дёрнулось, и дыхание сорвалось раньше, чем он успел его поймать. — …я так счастлива… — кончик языка на долю секунды коснулся его пластины, влажно и горячо, — …а твоя смазка на вкус… — Шепард… — …капелька эта, знаешь? ох… будь я каким-нибудь поэтом, я бы, наверно, смогла подобрать правильные слова. Но я не могу. Могу только сказать, что эта капелька вкуснее всего, что когда-либо попадало на мой язык… — Шепард… — …меня так раздражало, когда в армии парни шутили над нашей командиршей, когда та была злая. Чем там муж занят, что она так отыгрывается на нас? Я злилась: неужели вы, малолетние спермотоксикозники, считаете, нет ничего важнее члена? Вот я так противилась этой мысли, пока твой не увидела… — Шепард… — Оказалось, вот так. Нет ничего важнее твоего члена, и я хочу… хочу, чтобы он был во мне всегда… Элкор на сцене загудел. Ворка, захлёбываясь, что-то кричал — Гаррус не разбирал слов. Он вообще не был уверен, что всё ещё находится в театре. — Я хочу тебя прямо сейчас, — проговорил он, и собственный голос показался чужим. — Мы в театре. — Поехали домой. — …давай пешочком? — Определённо нет… Шепард прижалась языком к открытому участку кожи у лицевой пластины и медленно провела по всей поверхности, — и кожа на руках Гарруса покрылась мурашками. Он дёрнулся, издал низкий, гортанный звук, и Шепард засмеялась, уткнувшись лицом в его шею. — Ты издаёшь те же звуки, что и они. — Я тебя сейчас покусаю. — Попробуй. Насколько позволяло кресло — а позволяло оно преступно мало, — Гаррус развернулся к ней всем корпусом и прижался ртом к её рту, язык скользнул между губ, проник глубоко, заполняя собой; Шепард ответила тем же — её язык встретил его, обвил жарким, влажным сплетением; сбитое дыхание и привкус чая. Ладонь Гарруса легла на её затылок, пальцы зарылись в волосы. Вторая рука вслепую пошла на охоту за бедром и, найдя цель, пальцы впились в мышцу, сминая платье. Шепард выгнулась, прижимаясь грудью к его груди, и застонала в поцелуй. — Я подам жалобу на дизайн кресел, — пробормотал он ей в губы. — Поехали домой. Сейчас. Немедленно. — Нет. Ты что… Надо досмотреть про бюрократию. И вся в секунду отстранилась, оказалась поодаль, смотрела ясным, невинным взглядом, накидывая плед на его колени с видом заботливой сиделки, пока Гаррус пытался понять, как произошло всё, что произошло. Вот он говорит ей перестать, и вот уже ничего нет, кроме имбирного привкуса её слюны и податливых мышц под пальцами… — Что-то холодно тут, да? Гаррус моргнул, опустил взгляд к пледу и почувствовал, как её пальцы под тканью движутся по бедру — выше, выше, — а он всё ещё пытался успеть за событиями. — Шепард… — голос дрогнул, и он прокашлялся. — Уймись. Пойдём домой. Но её пальцы уже добрались до паха, и последнее слово вышло сдавленным. Она прошлась по плотной ткани, нащупывая, ища — раз, другой, — и нахмурилась. — Гаррус… ты что, его там запер? — Шепард… — Не запирай его там. Ему же там плохо. Выпусти. Не мучай. Дай мне. Духи. Она разговаривает с ним о члене, как о живом существе, которое нуждается в заботе и ласке. Гаррус не знал, смеяться ему или… — Мы… в театре, — выдавил он. — Ты вроде хотел меня только что. И хочу доставить тебе удовольствие прямо здесь. Я знаю, что это ненормально. Мне плевать, Гаррус, извини. Мне на всё плевать, кроме тебя. Выпусти его, пожалуйста. Пожалуйста… Когда-нибудь она скажет пожалуйста, задуши того Жнеца, и Гаррус полезет в рукопашную с километровым кораблём… А тут всего-то выпустить себя на волю. Под её пальцами, гладящими его через ткань, он сдался. Член выскользнул из-под пластин, упираясь в плотную материю. Шепард выдохнула — почти мурлыкнула. — Спасибо… — проворковала она. — Теперь покажи мне, как засунуть руку. Где у этого дурацкого костюма доступ? Ошарашенный и возбуждённый до звона в ушах, он направил её запястье к хитрой застёжке на поясе. Прохладными и ловкими пальцами она нырнула внутрь, обхватила его член и театр перестал существовать. Гаррус не мог бы сказать, продолжается ли спектакль, аплодирует ли зал, взорвалась ли сцена к чертям; органы чувств переключились в моноканал: пальцы Шепард и её голос. — Вот… — слова вновь ударили в мандибулу, шёпот заполонил сознание, проникая в самые дальние его уголки; Шепард выдыхала с таким неподдельным благоговением, что у него перехватило дыхание. — Самый прекрасный член в галактике в моей руке. Я так его обожаю… Ты даже не представляешь. Я готова молиться на него каждый день. Готова брать его в рот, когда ты скажешь. Готова сидеть под твоим столом и ласкать, пока ты работаешь. Ты бы хотел этого, скажи? Хотел бы? Прийти в батарейный отсек, а я уже там, у панели, на коленях, жду тебя… Что произошло — где и когда — что он, Гаррус Вакариан, сидит в тёмной ложе театра, а Джейн, мать её, Шепард, выдыхает все эти вещи ему на ухо, и каждое слово пробирает до дрожи? За какие заслуги и деяния, по какому праву? Мир явно перегнул палку. Перепутал адресатов. Ошибся дверью. Он что, в прошлой жизни спас галактику? Или вселенную? Мир сошёл с ума. Или он. Или всё вместе. Медленно, выкручивая, рука начала движение — и он вцепился в подлокотники с такой силой, что покрытие жалобно скрипнуло. — Шепард… — только и смог выдохнуть он. — Скажи, мечтал об этом когда-нибудь? — Шепард… — Скажи. — Да… — Мечтал, чтобы я ублажала тебя по одной просьбе, одному приказу? — Да… — Чтобы я глотала воздух и надрывалась, а ты даже не смотрел вниз? — Шепард… — Мечтал? — Да… — Мне нравится, какой ты твёрдый. Такой горячий… Нравится всё: форма, размер, цвет, вкус, запах. Я повержена твоим членом. Каждый раз, когда ты раздеваешься, мне хочется упасть на колени и молиться. Я — твоя главная поклонница. Твоя, Гаррус. И я хочу тебя постоянно — даже когда там всё болит… Мышцы живота сводило судорогой, бёдра дрожали, воздух в лёгкие врывался неровно. Она ускорялась — и вдруг замерла. — Сухо… Гаррус не сразу понял, что она сказала — просто её рука вдруг выскользнула из-под ткани, и он издал жалобный звук, который — будь он в сознании — никогда не признал бы своим. — Шепард… — Ему сухо, — повторила она с ноткой обиды. — Мой хороший… Я сейчас. Слова почти сорвались с языка — неважно, всё в порядке, просто продолжай… особенно словами… — но не успел: она подалась вперёд, язык коснулся рта, и Гаррус впустил её на автомате. Точка фокуса сместилась — теперь существовал только вкус чая на её языке и тепло дыхания, а рука исчезла под пледом. Слишком занятой, чтобы что-то замечать, он растекался во влажном поцелуе, забыв обо всём. Не заметил, как двинулось её плечо, как на миг язык её усилил движение, а дыхание сбилось. Даже когда она отстранилась, тяжело дыша, и он увидел блеск её глаз — всё ещё не доходило. Потом её рука скользнула обратно к паху, и когда мокрые, скользкие пальцы обхватили его снова, Гаррус едва не простонал. Мокрая… его… тягуче-мокрые пальцы. Её смазка. Её запах. Она накрыла его собой. Осознание отразилось на его лице вспышкой: дёрнулись мандибулы, надбровные пластины, расширились зрачки. Шепард улыбнулась. — У меня для тебя есть всё, что нужно, — прошептала она, улыбнувшись. — Всё, что нужно — это я. Он хотел подтвердить, сказать твёрдое «да», только голос испарился. Он кивнул одним сломанным движением. — Вот, — прошептала она. — Теперь тебе хорошо. Рука задвигалась быстрее, слова полились — и Гаррус растворился в их убийственном потоке: — Ты — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Знаешь, чего я хочу? Я хочу просыпаться с твоим членом во мне. Хочу будить тебя язычком. Хочу чувствовать всю твою твёрдость в себе. Гаррус… мне так нравится, когда ты смотришь вниз, когда он во мне… Когда смотришь, как… боже мой, — она сглотнула, голос дрогнул, пальцы на члене чуть сжались, и Гаррус задышал ртом. — Твоя сперма — это самое прекрасное, что я видела в жизни. Клянусь. Нет ничего красивее. Она замедлила руку, изменив ритм на более глубокий, выкручивающий. — Знаешь… то место… — она улыбнулась, заметив, как дёрнулись его мандибулы, — то место, о котором ты думаешь… Я иногда трогаю там себя и фантазирую: вот сюда он войдёт. И у меня всё сжимается от одной мысли. Больно, не больно, как это делается вообще, я знать не знаю, но знаю, если мы озадачимся этим, то ты всё выяснишь и не перейдёшь черту; мне не страшно с тобой. Потому что это ты. И я хочу быть полностью, абсолютно твоей. Каждая дырочка. Каждая. Твоя. Гаррус судорожно вдохнул. Отдельные удары сердца размылись, слились в сплошной гул. В ушах — звон, перед глазами всё плыло, будто кровь разом отлила от головы и от конечностей, оставив только одно средоточие — там, где её рука творила нечто невообразимое. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только рваный, хриплый выдох без единого слова. В скольжении пальцев, во влажном шёпоте ему казалось, если он сейчас умрёт, то умрёт счастливым. Её слова разгоняли её же руку, её рука разгоняла её слова, она вся — разгоняла его каждым признанием. Превосходнейший из циклов. — Мой клитор, — продолжала она шёпотом прямо в его мандибулу, — он ведь мой только по названию. На самом деле он твой. Ты единственный, кто знает, как с ним обращаться. Я трогаю его и представляю твои пальцы. Я трусь об одеяло и представляю твой язык. Я не могу кончить без мысли о тебе, Гаррус. Пробовала. После воскрешения я пробовала, и знаешь? ничего. Вообще ничего. Тело не отзывалось, будто чужое. Я думала — ну всё, Цербер спаял на совесть, заодно и клитор отключили, чтоб не отвлекалась. А потом… — она усмехнулась, и её дыхание стало чаще, — потом я случайно подумала о тебе, ещё когда между нами ничего не было. Просто картинка: ты рядом, твой голос, твои руки. Твой взгляд. И меня прошибло. Так прошибло, что я кончила за минуту, хотя до этого полчаса мучилась без результата. Понимаешь? Он на тебя реагирует ещё до того, как ты прикоснёшься. Ты мог бы заставить меня кончить, просто глядя на меня. Просто сказав «давай». Потому что всё это — твоё. Всё… — Духи… Шепард… — Я обожаю тебя. Обожаю твои руки, твои мандибулы, твой голос. И особенно обожаю твой член, Гаррус. У меня не только самый лучший парень, у этого лучшего парня ещё и самый сочный член, и когда он во мне… боже… боже мой… — горячо выдохнула она и вдруг замерла на секунду, провела большим пальцем по головке, собирая смазку. — Ты когда-нибудь хотел кончить мне на лицо? — Н-нет… — выдохнул он рвано, едва дыша, голова мотнулась из стороны в сторону, мандибулы дрожали так, что он едва мог говорить. — Нет… только в тебя… всегда… Она улыбнулась и на мгновение прижалась лбом к его виску. — Само собой, — прошептала она с улыбкой, полной абсолютного, запредельного обожания, и движение руки стало быстрее, резче. — Твоя сперма должна быть только внутри меня. Везде, где я могу её сохранить. Хочу хранить твоё семя. Хочу, чтобы ты залил меня до краёв, чтобы ты был везде, Гаррус. Членом, пальцами, языком. Везде. В каждой моей дырочке только ты. Чтобы я была полностью заполнена тобой. Чтобы я не могла сделать вдох, не чувствуя тебя внутри. Чтобы ты кончил в меня столько раз, сколько захочешь. И чтобы каждый раз это было… боже… боже мой… я хочу, чтобы ты был везде… везде… Гаррус… пожалуйста… Повело куда-то вбок, сжались мышцы живота — мощно, слепо, с такой силой, что он на секунду испугался, что тело сейчас просто разорвётся от напряжения. В голове вспыхнула пустота, вытеснившая зрение, слух, чувство равновесия. Он уткнулся лицом в её плечо, сжимая челюсти до скрежета, и кончил, стараясь не издавать никаких звуков, хотя те рвались из глотки животным рыком. Сперма толчками выплеснулась в её ладонь, тёплая, густая, пульсирующая в такт ударам его сердца, пока она продолжала двигать рукой, выжимая из него всё до последней капли, дыша так сладко и часто, будто это она сейчас испытала экстаз. Раздался голос ворка на сцене — тот визжал про вечность, и это было так абсурдно, так нелепо, что на грани оргазма он едва не рассмеялся — или не расплакался, он и сам не понял. Когда всё закончилось, он откинулся в кресле, тяжело дыша. Её пальцы скользнули наружу, большая часть семени осталась на внутренней стороне штанины, впитавшись в плотную ткань подкладки — там, где никто и никогда не заметит. На то, что осталось между пальцев, Шепард некоторое время задумчиво смотрела, поднесла к губам и слизала: один за другим, не сводя с него глаз. Гаррус смотрел и чувствовал, как земля уходит из-под ног, не успев встать на место. — Что ты со мной делаешь… Шепард поправила плед на его коленях, наклонилась и прошептала: — Мне не стыдно. Сделав глоток чая, она откинулась в своё кресло и невозмутимо уставилась на сцену, где ворка поднимал какую-то шарманку, разнося по залу скрежещущий звук. Как будто ничего не произошло. Гаррус смотрел на неё, всё ещё не в силах отдышаться. В голове крутилось — Духи, что ты наговорила… ты сама понимаешь, что ты наговорила? Он попытался уложить это в слова, но слова не шли — всё рассыпалось, ускользало, оставляя только смутное, тяжёлое ощущение где-то под грудиной. Понимает. Конечно, понимает. И, может, даже лучше него. Он не знал, что делать и как теперь быть. Может, сделать то же самое с ней, просунуть руку туда, под плед, где чудесное платье позволяет коснуться её без лишних движений? Или подняться и поехать отсюда, прямиком домой, как она того и хотела — на аэрокаре? Или… Шепард рассмеялась над чем-то на сцене, и разом вернулся окружающий мир. Гаррус запоздало огляделся, с облегчением понял, что балкончик плохо просматривается, и это хорошо… не хотелось бы увидеть в новостях, как Шепард слизывает с пальцев сперму, пока Гаррус сидит рядом с ней с перекошенным лицом. На сцене что-то происходило. — Шепард… — М? — Уйдём? — Нет, ты что. Я хочу досмотреть. Гаррус помолчал. Потом его рука, всё ещё лежавшая на подлокотнике, двинулась к ней, под плед, коснулась бедра сквозь ткань платья, и Шепард тут же накрыла его ладонь своей. — Не надо, — прошептала она. — Ты не хочешь? — вырвалось с лёгкой тревогой. — Хочу. Но не сейчас, — она посмотрела на него со всей теплотой и нежностью, и чуть сжала руку. — Я хочу, чтобы ты просто… принял. То, что я сделала. И что сказала. Ни капли лжи, Гаррус. И не надо мне ничего взамен. Не сейчас. И вообще — не надо делать из этого… ну. Ты понимаешь? — Наверно. А… просто подержать там руку — можно? Босая ступня утопала в пледе, подол платья сбился к бедру. Шепард улыбнулась уголком губ, отвела колено в сторону, пробежала пальцами по его запястью, направляя ладонь под ткань, в горячую влажность, и получше укрылась. Его пальцы скользнули под бельё, без настойчивой спешки замерли между складок, просто касаясь. Несколько секунд так, ладонью в её тепле, а потом указательный палец начал медленное, едва ощутимое поглаживание — не для того, чтобы довести до оргазма, этого было слишком мало, слишком нежно. Просто чтобы дарить ей приятное, успокаивающее тепло. Выдохнув, Шепард чуть подалась бёдрами навстречу, откинулась на спинку кресла, на секунду прикрывая глаза. На сцене элкоры рассуждали о вечности, ворка что-то истерично визжал про звёзды, а Гаррус просто сидел, гладил её там, в этой тёплой, невероятной мягкости, и смотрел, как на её губах расцветает едва заметная улыбка. — Так, — прошептала она. — Так приятно. Шепард упёрлась ему в плечо, снова уставилась на сцену, позволяя ему тихую ласку, и Гаррус продолжал поглаживать без цели и спешки. Только она, он и абсурдный спектакль. # Плечо под ладонью было слишком холодным. Рассекая народ, лавируя между зелёными насаждениями и фонтанчиками, стараясь слушать каждое её слово и ничего не упустить, Гаррус крутился вокруг одной мысли: плечо слишком холодное. Ему стоило додуматься, что на прогулку надо брать с собой какой-то предмет одежды, которым можно было укрыть её плечи. Будь он человеком, он бы дал ей свою куртку, и не было бы проблемы. Впрочем, будучи турианцем он тоже мог бы дать ей куртку. Да, она укрыла бы её плечи не столь же удобно, но укрыла. Куртки не было. И никакой другой ткани не было. Да. Можно было бы и додуматься. Шепард всё посмеивалась, вспоминая, как элкор в последнем акте «стремительно» (так прокомментировал ворка) поднял переднюю конечность и зал взорвался аплодисментами. — Я думала, он никогда не закончит движение. А когда закончил — я чуть не прослезилась. — Это называется «катарсис», — со знанием дела сообщил Гаррус, удерживая её за плечо и самую малость его пожимая, чтобы кровь поскорее прилила к коже, и конечность потеплела. — Ты пережила элкорский катарсис. — Ты чего меня наминаешь? Я тебе тесто что ли… — Я тебя грею. — Мне не холодно. — Конечно, — продолжил растирать Гаррус, убеждённый в обратном. — Гляди! — дёрнула она плечом. — Я никогда не видела ребёнка ханара… Как… как живое желе. — И что? — Фу… — Шепард… — Что? Ну что?! — Ничего, — усмехнулся Гаррус. О чём он действительно не мог додуматься, так это о том, что в Президиуме, по пути в кофейню Шаиры, ночью, им встретится такое количество народу. Обычно Президиум ночью железно затихал — редкость для Цитадели, где отключались только спальные районы да этот клочок представительской тишины. А сейчас — толпа. Плечо всё ещё занимало его внимание, так что разобраться, почему Президиум вдруг оказался перенасыщен народом, Вакариан решил попозже… Шаги Шепард замедлились, ноги Гарруса замедлились вслед за ней. — Я не знала, что здесь это есть, — тихо сказала она. Широкий фонтан, где днём толпились туристы и дипломаты, оброс сотнями восковых свечей. Их огоньки мерцали на каменных плитах, а на ступенях лежали цветы — одни увядшие, другие совсем свежие. Над ними парили голограммы, сменяя друг друга: межвидовая процессия, сплошная интернациональная лента — турианцы, саларианцы, азари, люди, волусы, ханары, дреллы… Жертвы налёта Цербера. В центре кто-то оставил детский ботинок без пары, рядом — потрёпанный датапад с открытой перепиской, чей-то браслет, чьи-то мелочи. — Видимо, стихийный мемориал, — сказал Гаррус. Хотел было сделать шаг в сторону, кивнуть туда, где их ждали коктейли, но заметил её взгляд, устремлённый на огни, и передумал. Не торопил. В толпе у фонтана началось движение — перед кем-то беззвучно расступались. Показался подол длинного платья, затем изящные руки в длинных перчатках. Шаира подошла к фонтану в окружении охраны, сказала несколько слов — и все затихли, склонив головы. Папарацци с камерами ждали у края площади, но охрана держала их на расстоянии. Тогда ушлые репортёры перевели взгляд на Шепард, а за взглядом — камеры. Гаррус отпустил ледяное плечо, поменялся с ней местами, закрывая собой. — О, так у них прям процессия. Сегодня какая-то дата? — Понятия не имею, — Гаррус бросил короткий взгляд на омни-инструмент, — да. Два месяца прошло. Несколько мгновений Шаира стояла с закрытыми глазами, опустив голову в тихой молитве, когда открыла глаза, взгляд её мягко скользнул по толпе и нашёл Шепард. Лицо азари осветила тихая улыбка. Она передала что-то одному из телохранителей и, сохраняя всю свою грациозность, направилась к ним. Путь был неблизким — от центральной части фонтана до края площади, где они стояли. — Коммандер. Давно не виделись. — Шаира, — кивнула Шепард. — Провожаешь в последний путь? — Верно, — она оглядела мемориал. — Столько душ ушло разом. Им нужен свет. Гаррус счёл папарацци интересным объектом для осмотра. Столько душ ушло разом… Столько душ разом уходит везде. Если ей так хочется всем помочь, она из своих молитв вообще вылезать не должна. — Даришь свет… душам? — поинтересовалась Шепард. — Нет, — голос Шаиры был мягок, и Гаррусу показалось, что она смотрит прямо на него, хотя говорила вроде бы с Шепард. — Тем, кто остался. Им это нужнее. Он краем глаза заметил, как её взгляд скользнул по его лицу и задержался. Пристальный, изучающий. Гаррус неуютно дёрнул мандибулой и сделал полшага в сторону, заслоняя Шепард собой от камер. Вот так: коммандер Шепард на фото будет прикрыта этой злой физиономией. Да-да… — Ты поэтому здесь? — спросила Шепард. — Я поэтому везде, — Шаира снова перевела взгляд на Шепард. — Выглядишь уставшей. Но светишься. Это хорошо. — Спасибо. Ты как всегда проницательна. — Хочешь совет? Предсказание? Я помню, ты не любишь, когда я говорю загадками, но… — Твоё прошлое предсказание мне не понравилось, — перебила Шепард с усмешкой. — Давай лучше я тебе погадаю. Гаррус обернулся, чтобы на это посмотреть, Шаира распахнула глаза в удивлении, кивнула. Шепард сделала серьёзное лицо, прищурилась, не касаясь провела рукой над ладонью азари и закатила глаза так, что остались только белки. — Вижу… вижу… завтра ты получишь большое пожертвование. И купишь себе новые свечи. Очень много. Очень вонючие. И будешь счастлива. Шаира искренне, мелодично рассмеялась. — Неплохо, Шепард. Может, тебе стоит открыть своё дело? — Я подумаю. А пока — вот, у меня тут турианец. Может, ему предскажешь? Гаррус, только что с любопытством следивший за их гаданием, замер. Мандибулы дёрнулись. Он перевёл взгляд на Шепард, потом на Шаиру — и демонстративно уставился в сторону, будто его внезапно заинтересовала архитектура очередного моста. — Я думал, мы просто гуляем. Зачем мне предсказание? Шепард хмыкнула. — Просто интересно, почему Гаррус Вакариан, бывший офицер СБЦ, снайпер, гроза преступности… боится гадалок? — Я не боюсь, — он скрестил руки на груди. — Это даже становится смешным… — Шепард склонила голову набок. — Я видела, как ты с кроганом в баре переглядывался с видом «давай, подойди, если хватит духа, я тебя голыми руками…» — и ничего, не отводил взгляд. А тут хрупкая азари… — Я переглядывался не с такой мыслью. — А с какой? — Давай, подойди, если хватит духа, моя женщина выпнет тебя одной вспышкой на другой лепесток. Шепард чуть было не захохотала в голос, но вовремя вспомнила о процессии вокруг и кашлянула. — Ты… А на Шаиру так и не смотришь. — Ты сегодня меня довести решила, — Гаррус раздражённо дёрнул мандибулами, но всё ещё избегал прямого взгляда. — Ну да, ну да, — Шепард подтолкнула его локтем. — Давай, красавец, сделай лицо попроще. Она не укусит. По крайней мере бесплатно… Шаира наблюдала за этой перепалкой с лёгкой, понимающей улыбкой. Когда Гаррус, смирившись, перевёл на неё взгляд, она чуть склонила голову. — Ты не хочешь, — сказала она мягко. — Но она — хочет что-нибудь о тебе услышать. Обычно я не… — Шепард, если ты хочешь что-то обо мне узнать, ты можешь просто спросить. — …навязываю себя кому-то, но просьбу спасителя галактики проигнорировать не могу, — она медленно протянула руки к его ладоням. — Позволишь… — Не надо меня трогать, спасибо, — Гаррус отступил на полшага и сцепил руки за спиной. Мандибулы дёрнулись. — Я… предпочитаю дистанцию. С незнакомыми… всеми. Шепард фыркнула. — Знаешь, — сказала Шаира, обращаясь к Шепард, — ты зря смеёшься. Он прав, что держит дистанцию. Но не потому, что боится меня. Он боится того, что я могу сказать вслух. Гаррус нахмурился: — Вряд ли ты скажешь что-то, чего я не знаю. — Именно. Неспешно тянулись секунды под взглядом азари. Гаррус стоял неподвижно, изображая каменное изваяние, хотя взгляд Шаиры неслабо действовал на нервы. Казалось, она уже достала лупу и принялась перебирать его извилины. Сначала было неловко, затем — так весело, что едва удалось удержать мандибулы от предательского подрагивания. Гаррус живо представил, как она видит всё, что Шепард делала с ним в ложе, и мысленно усмехнулся: посмотри-посмотри, что делает со мной эта дикая женщина. — Вы оба… — начала она, и её голос стал ниже, мягче, почти шёпотом. — Небесное и земное, — продолжила она, переводя взгляд с одного на другого. — Она — свет, ты — тень. Да… — выдохнула она. — Да, турианец. Ты, — она кивнула Гаррусу, — тень. Всегда был тенью. Сейчас — её тень. Гаррус нахмурился. — В каком смысле — тень? — В самом лучшем, — Шаира улыбнулась чуть шире. — Тень без света — просто пустота… Свет без тени слепит. Вы дополняете друг друга… прекрасный баланс. Береги его, турианец. И пусть она бережёт тебя. И всё будет так, как должно. Шаира чуть склонила голову и добавила совсем тихо, почти про себя: — Главное, чтобы тень не забывала, какой длины она может стать. Гаррус моргнул. Шаира тут же мягко рассмеялась, разрушая мимолётное напряжение. — Впрочем, я слишком стара и слишком люблю красивые фразы. Не берите в голову. Идите, у вас сегодня много хорошего впереди. И много хорошего завтра. И ещё, и ещё… Я пойду. Свечи сами себя не зажгут. Она кивнула и растворилась в толпе. Гаррус проводил её взглядом и пожал плечами. — Это было не так страшно, — заметил он. — А «небесное и земное» звучит вообще как комплимент, да? Но что значит «длина тени»? Это вообще…? Шепард фыркнула: — Это значит, что ты ужасно высокий. — Я низкий. — Это в сравнении с кем? — С другими турианцами. — По-моему, это тоже был комплимент, — пожала плечами Шепард. — Азари одарила тебя комплиментами. А ты боялся. Пойдем. Попробуем её коктейли. Он на мгновение задержался, глядя в толпу, где скрылась Шаира. — Ладно. Просто тень. Я не против быть твоей тенью. — Тогда не отставай. # Они заказали стаканчики с коктейлями и сели за столик в углу, подальше от чужих глаз. Гаррус заказал что-то терпкое, Шепард — сладкий коктейль с зонтиком. Он покосился на зонтик. — Зонтик — это обязательно? — Да. Это часть терапии. — Чьей? — Моей. Я пью сладкое, с зонтиком, в кафе, после элкорского театра, с турианцем, который боится азари-гадалок. Это лучшее, что со мной случалось за последние года. — Боюсь азари… — усмехнулся он. — Я выдержал. Видишь, какой я смелый? — Да, я в восторге, — улыбнулась Шепард. Типичная азарийская эстетика: плавные линии, приглушённый свет, парень в углу клевал носом над чашкой кофе. Гаррус следил за тем, как Шепард пила свой коктейль. Трубочка ходила ходуном, а маленький бумажный зонтик, застрявший во взбитых сливках, норовил ткнуть её в нос, но Шепард каждый раз ловко уворачивалась, упорно не убирая эту дурацкую штуковину и просто с завидным удовольствием пила дальше. Покрутив свой стакан, немного полюбовавшись этой картиной, Гаррус спросил: — Расскажи мне, почему ты выбрала именно такой код? Хатка бобра? — А… — Шепард улыбнулась и выпустила изо рта трубочку. — Дед у меня был геологом-разведчиком, я не рассказывала? Суровый такой мужик, ему леса Мендуара заменили родную мать. И потащил он меня как-то на реку у дамбы. И вот… я — лет шесть, метр с кепкой и хреновым зрением, он весь — «щас научу тебя жизни». Показывает на дальний берег, говорит: «Видишь хатку бобра? Смотри на двенадцать часов». Я мало того, что ничерта не вижу, так ещё и не знаю, как оно выглядит. Там была тина и, возможно, торчала коряга. Но дед смотрел на меня так выжидающе, «не позорь фамилию перед бобрами». И я киваю: «Вижу, деда, вижу. Хатка — высший класс». «А бобра видишь?» «И бобра вижу, красивый, хвостом машет». — Ты врала? — Я спасала его веру в моё зрение. Дед, возможно, и сам-то видел только галлюцинацию после двенадцати часов на солнце. Но мы друг другу поверили. Идиллия. — То есть, ты с шести лет работала под прикрытием. Понятно. Дальше? — Гаррус ухмылялся. Она отпила из стакана, откинулась на спинку и продолжила: — Проходит время. Прихожу на то же место с мамой. Встаю в ту же позу, шесть лет, минус четыре, тяну палец: «Мам, смотри, хатка бобра!» Мама щурится — ноль реакции. «А бобра видишь?» — спрашиваю с надеждой. «Нет». И я выдаю: «Вот и я не вижу». Мама зависла, конечно. Потом, методом расспросов, выяснила, что дочь держит лицо даже при встрече с воображаемыми грызунами. С тех пор я стала свидетелем невидимого бобра в нашей семье. — Получается, — Гаррус поднял палец, останавливая её. — Ты в шесть лет провернула операцию прикрытия. Солгала деду, чтобы он не расстроился, а потом немедленно завербовала мать честностью. — Я бы сказала «выстроила доверительные отношения в семье», но твоя формулировка мне тоже нравится. — Я восхищён. Продолжай. — Ну и всё. Догадайся о маминой логике, как это можно использовать? — Не могу представить, — Гаррус покрутил стакан и добавил: — То есть могу представить много способов использовать человека, который врёт с каменным лицом, но не уверен, что твоя мама думала именно о диверсионной работе. — Когда я задерживалась в Академии или шлялась допоздна, она писала: «Ты видишь хатку?» Логика: бандиты оглушили меня, забрали инструменты, пытаются изображать живую дочь по переписке. Они там сидят, потные, с моим терминалом: «Так, она пишет про хатку. Это сленг? Может, клуб? Или явка?» И пишут в ответ: «Э-э… нет? Хатки кончились». И мама тут же поймет, что дочь в беде. Потому что настоящая Шепард никогда, слышишь, никогда не признает отсутствие хатки. Бобры — семейная шизофрения, и я с гордостью её несу. — Хорошая история, — Гаррус кивнул, но тут же задумался, постукивая когтями по столу. — Но знаешь, в системе есть уязвимость. — Конечно… — Шепард приподняла бровь. — Просвети. — Твоя мама исходила из того, что похитители будут импровизировать. А если они профессионалы? Проведут разведку, снимут показания с твоих устройств, найдут старые сообщения? Увидят слово «хатка», пробьют, поймут, что это пароль. И ответят правильно. Твоя мама получила бы «вижу хатку» и выдохнула, а ты будешь в багажнике. В лучшем случае. — Твои предложения? — заулыбалась Шепард. — Нужна была привязка к тому, чего нет в сообщениях. Например, ты и мама договариваетесь: «вижу хатку» — это зелёный свет. Если ей кажется, что что-то не так, она пишет: «А бобёр чешет ухо?» А правильный ответ — последние две цифры текущей даты плюс день рождения деда. Или просто количество букв в названии вашей улицы. Бандиты перехватят вопрос — и сломают голову, что за бобёр и какое ухо. А мама проверит тебя, и ты быстро посчитаешь в уме. И никакой переписки с подсказками. Шепард уставилась на него с выражением, в котором смешались умиление, гордость и лёгкий ужас. — Гаррус. — Что? — Ты… — она покачала головой и широко улыбнулась. — Тебе бы нашлось место в моей семье. Ты с ходу понял, что одного бобра недостаточно и надо добавить ещё абсурда для страховки. — Хорошая история, Шепард. Мама у тебя была тревожной? — Очень. Что плохое могло произойти, даже самое неожиданное, она об этом точно думала и держала в голове какой-нибудь план на такой случай. Хм… Тема матери повисла в воздухе невысказанным пластом. Гаррус отпил из стакана, поставил его и уставился в столешницу. Лениво пиная зонтик носом, Шепард наблюдала, как его взгляд становился всё более рассеянным, уходя в себя. Она спросила: — О чём думаешь? — М? Думаю, зря мы тогда Совет спасли, конечно. Сборище дегенератов. — Если бы не спасли, это дискредитировало бы человечество. — Они дискредитируют компетентность. Шепард рассмеялась, и Гаррус оторвался от созерцания столешницы. — А ты о чём думаешь? — Вспоминаю, какой сон мне на днях приснился. Что я кусаю тебя за живот и оттягиваю кожу, а ты такой «ай-ай-ай». — Любопытно. — А расскажи, что в тебе самое плохое? — спросила она, откидываясь на спинку стула. — Какие качества? — Во мне? — Нет, я со стаканом общаюсь, — Шепард поднесла стакан к глазам и уставилась на него с видом следователя, застигшего подозреваемого на месте преступления. — Стакан, скажи, что в тебе самое плохое? Что ты не держишь температуру? Или что ты… потеешь, когда в тебя наливают что-то холодное? А, молчишь? Воды в рот набрал? — Понял-понял, — усмехнулся Гаррус. — Так. Самое плохое… ты же всё знаешь, Шепард, — выпалил он с надеждой, и тут же вспомнил Шаиру и её «хочет о тебе что-нибудь услышать». Может, и правда чего-то не знает? Или думает, что не знает? — Ладно. А самое плохое-смешное, или по серьёзному плохое? — Давай по серьёзному, но чтобы было весело. Помнишь, как ты мне написал когда-то? Когда вот выворачиваешь себя наизнанку, а мне нравится. Сможешь? — Обожаю твои задачи, — процедил Гаррус, и уставился в потолок. — Что ж… Постараюсь. Самое плохое. Отсутствие полутонов? Ну, знаешь… честность или жестокость? Храбрость или идиотизм? Я начисто лишён чувства меры… Если представить шкалу от одного до десяти, я на ней либо минус один, либо одиннадцать. Он сделал глоток и спросил: — Этого достаточно? — Нет. — Ладно… Ближайший пример — Лиара. Сидит, плачет, хоронит свою планету, а я смотрю на неё и знаешь, что делаю? — я ведь допрашиваю. Будь я чуть более заведён, Шепард, я бы довёл её похлеще Явика. Она теряет дом, а я ей про политику. И я ведь даже не считал, что делаю что-то не так. Мне казалось — я просто говорю правду. А на деле — добиваю лежачего. — А где весёлое? — А весёлое в том, что я искренне не понимаю, почему правда должна кого-то расстраивать, — он развёл руками. — Так… ещё — у меня в голове есть специальный отсек, в котором хранятся все, кого я хочу убить. И для каждого я придумываю отдельный способ убийства, с подробностями и особенностями. Это неправильно, но мне… да. Мне нравится. Я могу часами лежать и представлять, как убиваю кого-то, кто обидел тебя. Или меня. Или просто встал не с той стороны, когда у меня было плохое настроение. И я абсолютно счастлив, пока не вспоминаю, что надо быть цивилизованным турианцем, и просто разбираю винтовку в шестой раз за день. Он помолчал, глядя в глубину стакана. — Ещё, — подтолкнула Шепард. — Ещё… Ещё я не умею просить и признаваться в чём-то личном. Совсем. Когда мне нужна помощь — я выворачиваю так, чтобы ты подумала, или чтобы я подумал, что помощь нужна тебе. Это очень удобно: не показывать слабость. Но потом однажды лежишь в медотсеке, и какая-то маленькая женщина с веснушками требует открыться, и ты понимаешь, что лучше бы тебя ещё раз тридцать приложили биотикой — это хотя бы не так унизительно, как признаться, что внутри сплошная путаница. Взгляд его оставался спокойным, почти весёлым. — Хочешь самое плохое? — Шепард кивнула. — Я понятия не имею, где заканчивается моя принципиальность и начинается обыкновенная злость. Ты знаешь, я пошёл к Виктусу требовать перевода ребят с протеанского направления, верно? Я тогда был зол, но в целом говорил правильные вещи: нельзя подставлять бойцов под удар ради политических игр. Только я до сих пор не уверен: я их спасал — или мстил? Без них система сильно ослабла, много кто умер, и я это знаю. И мне всё равно. Я заботился о своих, или просто хотел, чтобы кто-то заплатил за мою ярость? Если честно, я не могу провести черту между этими вещами. Она просто исчезает. И это, наверное, самое плохое: я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается моя… одержимость? Так со всем. С тобой. С работой. С правосудием. Я без предохранителя, Шепард. Если я во что-то включаюсь, то на полную. И это отлично работает, когда я защищаю тебя. Но когда я допрашиваю Лиару, убитую горем, или мысленно убиваю кварианского адмирала и надеюсь только, что, когда его увижу, между нами будет кто-то стоять, чтобы я не нарубил дров, — это уже не работает. Это просто пугает. — Ого. Спасибо, весьма неплохо. Если резюмировать… — Если резюмировать: я нетерпимый, одержимый, не умеющий просить бунтарь, который либо молчит, либо взрывается. Хорош, да? — Идеален, — улыбнулась Шепард, подперев подбородок рукой. — И ты стал гораздо спокойнее, не будь так строг к себе. — Да уж, — усмехнулся он. — Мне кажется, я и сейчас невыносим, а как ты раньше меня терпела — вообще непонятно. — Всё-таки весёлого маловато. Давай весёлое. — Так… ладно. Пару дней назад я подсчитал, сколько раз я разобрал и собрал Фестон за последний месяц. Восемьдесят девять. Гаррус прервался на глоток. — А ещё мне кажется, если я сейчас не остановлю этот разговор, или ты не переведёшь его в приятное русло, то когда мы вернёмся домой я найду себе занятие, например, разберу кровать и соберу обратно, потому что вчера мне совсем не понравился звук подъёмного механизма… А ещё я сейчас понял, что мне не нравится цифра восемьдесят девять. Надо добить до чётного. Может, метнёмся до квартирника, дашь мне десять минут? Шепард напрочь проигнорировала последние слова. — Хм, — протянула она задумчиво. — Кажется, я придумала тост. — Ого. Не помню от тебя тостов примерно никогда. За что? — За то, чтобы в твоей жизни появилась кнопка «выкл». — Неплохо! — они чокнулись и допили потеплевшие коктейли. — Так. Ладно. Ты? Самое плохое. — Я — бытовой инвалид. Гаррус хотел было усмехнуться, но заметил, что она говорит вполне серьёзно. Он задумался. Сколько они вместе — он всегда сам заправлял постель, стирал, убирал, даже не замечая её неучастия. Ему, с юности жившему отдельно и без обсуживающего персонала, было не сложно. Просто делал, и всё. А для неё это, выходит, целая проблема? Он чуть склонил голову: — Насколько? — Я не умею заправлять кровать. — Я… — Гаррус начал говорить и осёкся, прикрыл рот ладонью, делая вид, что чешет мандибулу, и с огромным трудом подавил рвущийся наружу смех. — Да. Понимаю. — Что? — Ничего. — Что?! — Да одеяло у тебя было здорово заправлено… — Что не так?! — Всё так. Просто пододеяльник был наизнанку. — Ты… ты издеваешься? — Нет. — Серьёзно?! Я так собой гордилась… Изо рта едва не вырвалось насмешливое: «чем? заправленным одеялом?!» но Шепард звучала настолько расстроенно, что Гаррус успел себя остановить и с достоинством глянул на стакан. Хорошо, что они пьют безалкогольное. Было бы алкогольное — он бы наверняка ляпнул. — Значит, заправлять буду я. Не беда. Или, если хочешь, я научу тебя этой науке. Она не сложная, правда. Дело практики. — Гаррус… — Что? Шепард чуть подалась вперёд, и он уловил сладковатый запах её коктейля — ваниль и что-то фруктовое. — У тебя такое красивое имя. — Это у тебя красивое… — Замолчи. Ты можешь просто принять и всё? — Мне такое не нравится. — А ты держись. — Мне сложно. Я подавляю. — Как он справляется… У тебя вздулась где-нибудь вена? — Да. Целая развилка на лбу, но под пластиной. Тебе не видно. — Просто скажи спасибо. Давай, потренируемся: Гаррус, у тебя такое красивое имя! — Ты… кхм. Спасибо. — Пожалуйста. Несложно, правда? — Как сказать… — Ладно, а чего бы ты хотел? Ну, вообще. Сделать напоследок. Подушечки её пальцев коснулись его запястья, обогнули выпирающую косточку у кисти, скользнули к его пальцам. Гаррус сжал в ответ, не разрывая взгляда, и погладил её большой палец своим. — Сейчас? — Да. Прямо сейчас. Что угодно. Гаррус задумался, глядя куда-то поверх её плеча. За окном кафе медленно проплывали редкие аэрокары. — Знаешь, что забавно? — сказал он тихо. — Я никогда не скучал по Палавену, но после оккупации приоритеты немного поменялись. Как думаешь, это связано с тем, что это больше невозможно? Запретный плод, или как там…? — Может быть. Ты хотел бы на Палавен? — Да. Но не в столицу, а в предгорья на севере, где бывал мелким. Там… красиво. Я хотел бы тебе это показать. Просто стоять там и смотреть. Шепард молчала, и он спросил: — А ты? Чего бы ты хотела? — Я бы хотела… — она помедлила, покрутила зонтик в пальцах, — на Мендуар. Парк навеял воспоминания. Я хорошо помню запах скошенной травы. Он такой… густой, немного резкий. Кажется. И ветер с гор приносил прохладу. Я хотела бы, чтобы ты это увидел. И понюхал. И понял, почему я вечно жалуюсь на безвкусную вентиляцию. — Скошенная трава, — повторил он задумчиво. — Да. Трава эта уродская… растёт вообще постоянно. И знаешь, что самое мерзкое? Ты её скосишь, а через неделю она опять по колено. Я в детстве думала, что трава специально растёт, чтобы меня мучить. — Травяной заговор. — Да! У нас не было денег на автоматику, поэтому дед каждые выходные выкатывал мне косилку и говорил: «Дорогая, считай, что это воспитание характера». А я стояла и мечтала, чтобы инопланетяне похитили меня прямо с газона. Похитишь меня когда-нибудь с газона? Гаррус усмехнулся. — С радостью. Твой дед был мудрым человеком. — Он был тираном с газонокосилкой и галлюцинациями. Но да, наверное, — она улыбнулась. — Так что насчёт того, что можно сделать именно сейчас? Вообще. Напоследок. Здесь, на Цитадели. — Хм… Не знаю. — Думай, Гаррус. — Ладно. В кабинете Паллина стояла фигура. Там… была звезда отличия, СБЦшная чушь за службу. Он постоянно тыкал в неё, когда говорил о моей своенравности. Что мне она не светит из-за врождённого неумения исполнять идиотские приказы. — Так и говорил? — Это… вольная интерпретация. Хочу её себе. — Вау. Ладно. И где она сейчас? — Не знаю. Может, там же? Может, её вообще больше не существует? — Ещё что, кроме воровства? — Хочу… в Сверхновую, сыграть в квазар тысяч на двадцать. Шепард присвистнула. — Я… иногда играл там по вечерам. Знаешь, как раздражает, когда до выигрыша ну точно остаётся пару ходов, а денег уже не осталось? — Конечно. Чтобы выиграть, надо всадить ещё больше бабок. Верняк, Гаррус. — Ещё скажи, что оно не так работает. Шепард хихикнула. Поднесла его руку к лицу, прижалась щекой к тёплой ладони и закрыла глаза. Сказала тихонько: — А ещё?.. — Забраться на крышу Президиума, — Гаррус погладил её скулу. — Серьёзно? — Да. И пострелять по банкам. — Ого. Хорошо. Какие-то мальчишеские желания в тебе проснулись, Вакариан. — Могу ещё научить тебя заправлять одеяло. Хочешь? — Да! — она распахнула глаза. — Так… Ещё что-то? — Есть кое-что, — задумчиво протянул Гаррус. — Давняя мечта. Арендовать аэрокар, выбрать автоматический маршрут достопримечательностей, и… целовать тебя на диване, пока вокруг, ну… знаешь… несётся Цитадель. Шепард вдруг покраснела от неожиданности, уткнулась носом в его ладонь и замерла, обжигая дыханием кожу. Потом подняла голову, соблазнительно улыбнулась и приподняла бровь: — Отличный список. С чего начнём?