XI.II

Как бы это… сказать? И стоит ли вообще говорить… Сознание Гарруса работало по правилам добротной цензуры: всякий раз, прежде чем родиться, мысль проходила сквозь пяток фильтров, и на выходе, обескровленная, лишённая половины смыслов, она превращалась в молчаливого карлика рядом с буйным многоголосьем внутренней бессмыслицы. И сейчас, швыряя ещё не оформившуюся мысль, — которая и не мысль даже, а её эмбрион, беспомощный комок нейронов, — словно мячик об стену, он гадал: достойна ли она озвучивания, и поймёт ли Шепард, что он на самом деле имеет в виду. Задачка сложная, учитывая, что он и сам пока ничего не понял. Минуло ещё три дня — будто и не было. Они действительно своровали фигурку из бывшего кабинета Паллина: новый хозяин, какой-то посол, оставил её в качестве симпатичного сувенира, и Гаррус бесстыдно снял её со стены, пока Шепард заговаривала тому зубы так, как умеет только она. Теперь некогда значимый знак отличия СБЦ, ныне безделушка, валялась у кровати, ожидая своего часа — поднявшись на Нормандию, он обязательно заберёт её в сумку с самым важным. В Сверхновой они просадили почти тридцать тысяч — часть ушла на напитки и съестное, но в аппараты казино тоже слился немалый процент. Причём Шепард везло так, что на её месте Гаррус, не признающий всерьёз ни казино, ни лотереи, натурально приобрёл бы себе билет и, возможно, не один. Они целовались на заднем сиденье аэрокара, пока тот на автопилоте нёсся по самым популярным туристическим маршрутам, сделав три больших круга: Шепард сидела на его коленях, руки Гарруса не вылезали из-под платья, и она нежно двигалась на нём, не отрывая взгляда, пока он облизывал её грудь и вжимался лицом в податливую нежность. И закончили своё путешествие на крыше Президиума, стреляя по банкам на рассвете станции. Гаррус заслуженно завоевал звание лучшего снайпера, а Шепард извинилась за всё, что недоговаривала и умалчивала так долго. Призналась, что её самую капельку гложет чувство вины. Гаррус небрежно перебил: «Я всё понимаю, не зацикливайся. Отстань от себя», — отсылая к давней древности времён первой Нормандии, к любимой фразе Шепард, обращённой к нему. А потом добавил: «Ты, кстати, самая красивая», — и целовал так долго, что на шоссе успела образоваться пробка. Следующие сутки после сна целиком пожрала мигрень Шепард, именуемая «гулом в затылке и за глазами». Гаррус изучил всё, что только мог, про эту странную болезнь: оказывается, свет, тепло и даже звук собственного дыхания становятся личными врагами. Он обеспечил ей тихую, безопасную зону, а сам бродил по квартире. Правда, больше он ничего не делал — только бродил по первому этажу, а порой, ради разнообразия — по второму. Шепард была бледная, слабая, вялая, никакущая, а он накручивал себя, представляя, как обычно в подобном состоянии, когда она даже стоять не может, вкалывала себе стимуляторы — и вперёд, ломать и строить. Сейчас — он рядом, да. А обычно? Вопрос, разумеется, риторический, потому что последнее время Гарруса не было рядом. И началась весёлая игра под названием «А кто же присматривал за Шепард?». Варианты: Чаквас, Джокер или никто. Вариант «никто» предполагал, что она просто лежала с закрытыми глазами, вежливо дожидалась, пока боль соизволит уйти, а затем поднималась и шла спасать галактику. Собственный пульс отдавался в висках. Дальше мысли, как это часто бывает, когда руки нечем занять, а мозг решает, что скучать не время, отправились в путешествие по первым попавшимся ужасам — по хронологии травм. Гаррус начал подсчёт: сколько раз её тело подвергалось тому, что вообще не предназначалось для человеческого организма. Пункт первый: Торианин на Феросе. Она надышалась спорами, которые могли управлять целой колонией как послушным оркестром. Чаквас, весьма ответственно заявившая, что следов не обнаружено, забыла уточнить один маленький нюанс: она видела следы подобного организма впервые в жизни. Как и все остальные. Это был, так сказать, юбилейный, первый в истории контакт. «Первый» — замечательное слово. Оно означает, что никто, включая самых умных докторов, понятия не имеет, что будет через час. Пункт второй: Новерия. Эксперименты с рахни. Что всё-таки распылялось в тех лабораториях, пока команда прорывалась сквозь коридоры станции? Хороший вопрос, на который нет ответа, зато есть карантинный блок на входе, который, несомненно, был рассчитан на стандартные патогены, а не на то, что корпорация с нулевой этикой назвала «инновационными решениями в области биооружия». Потом Шепард, руководствуясь, очевидно, скверным чувством юмора, освободила матку рахни. И матка, прежде чем удалиться по своим делам, наверняка оставила после себя нечто, феромоны с микроспорами. «Спасибо за освобождение, удачи с последствиями, ещё встретимся». Встретились, и она наконец-то отправилась к праотцам, как и должна была с самого начала, но… Вермайр. Пункт третий. Лаборатория Сарена, где он пытался создать лекарство от генофага. Кроганы, которых пичкали экспериментальными препаратами с такой регулярностью, что они сами стали экспериментальными препаратами. Шепард и её команда вошли, потрогали консоли, подышали, сожгли всё за собой и ушли. Молодцы. Проверка на предмет того, что именно осело в лёгких у женщины, которая таскала на себе спасение цивилизации, не проводилась. Возможно, потому что все были слишком заняты. Или потому что никто не хотел знать. Гаррус хотел. Гаррус очень хотел знать, но мог только ходить по огромной квартире и перебирать пункты. Даже хорошо, что она такая большая — к концу дня он находил двенадцать километров и чувствовал себя чуточку полезным хотя бы для своего организма. Пункт четвёртый и довольно пыльный: Тучанка. Радиоактивные руины, Жнец, распыляющий чёрт знает что, воздух планеты — сам по себе оружие. Да, у них были фильтры и броня минимизировала фон. Но они дышали этим десятки часов. Вычитав в тот день, что из продуктов может помочь при мигрени, выйдя в обычный магазин (имбирь, тёмный шоколад, жирная рыба и ничего героического), Гаррус задержался у гражданского сканера в медпункте Президиума. Проверил себя и обнаружил, что радиоактивен, хотя не должен был. Да, несильно — на верхней границе допустимого для турианца с Палавена. На Нормандии такое наверняка не отсвечивало — датчики, настроенные на патологии, молчали, а допустимый верх для турианца тревог не вызывал; для кратковременных контактов с людьми безопасно, но не для того, чтобы спать рядом каждую ночь. Хотя… разве СУЗИ не сказала бы? Гаррус решил не рисковать: в процедурном отсеке он скинул верхнюю одежду, встал под излучатель и закрыл глаза. Пять минут, лёгкое покалывание в теле — индикатор на панели сменился с тревожно-жёлтого на спокойно-зелёный. Можно было возвращаться. Вернувшись, он ненадолго вырвался из цикла ходьбы и нагнетания — приготовил ей рыбу, убеждённый экстранетом, что омега-3 помогает с сосудистыми спазмами. Налил себе хороска, выпил залпом и продолжил свою высокопрофессиональную деятельность. Горизонт. Дважды. Первый раз — коллекционерская дрянь с роем. Мордин тогда нашёл контрмеру, все выжили и не окаменели. Но «выжили и не окаменели» не значит «не получили дозу хер знает чего». Наночастицы не выводятся почками, они могут лежать в тканях годами, никак себя не проявляя. Омни-инструмент тренькнул где-то на грани слышимости. Гаррус покосился на всплывшее сообщение:

— Люцис Феррус 14:51

Гаррус. Буду на Цитадели послезавтра, сутки на передислокацию. Ты где сам? Увидимся?

Задержав взгляд на имени, он выключил экран. Не сейчас. Горизонт второй раз и чудо-место, в котором Цербер превращал беженцев в собственную армию. Сколько часов она провела внутри, где каждая поверхность была заражена их экспериментальной версией безумия? База Коллекционеров и Омега-4. Тысячи замороженных людей в стазис-капсулах, биомасса, переработанная в жидкую органику. Трубы, по которым эта жижа текла на переработку. И они прошли через это. Все. Дышали воздухом, в котором ещё висели частицы сотен тысяч растворённых тел. После этого они вернулись на Нормандию и… просто полетели дальше. Никакого карантина. Никакого углублённого сканирования. Пара анализов крови по стандартному протоколу — и всё. А протеанские маяки? Первый, на Иден Прайм, насколько Гаррус знал, едва не убил её. Второй, на Вермайре. Третий на Тессии. И каждый — прямое нейровоздействие неизвестной природы на мозг, который просто принимал, перерабатывал и продолжал функционировать. А что, если оно накапливается, как лучевая нагрузка? Что, если каждый такой контакт оставлял после себя микроскопические разрывы нейронных связей? Семнадцатый раз проходя мимо спальни на первом этаже, Гаррус заметил, что покрывало лежит криво, и поправил, прежде чем идти дальше. А дальше Цербер. Грёбаный Цербер, которому, конечно, безмерное спасибо, но… Они собрали её заново. Использовали технологии, которые не тестировались на людях — просто потому, что никого до неё не воскрешали. Кибернетические импланты нового поколения, синтетические ткани, которые не отторгаются, но никто не знает, как они стареют. Наноинтерфейсы между нервной системой и кибернетикой. Миранда гордилась этим проектом — но Миранда не знала, что будет через десять лет. Никто не знает. А главное — они собирали её с нуля или воспроизводили то, что осталось? Если второе — они могли воссоздать её вместе со всем накопленным? Та же Миранда, кажется, упоминала принципиальность Призрака в части щепетильного отношения ко всему оригинальному. Значит, с микроразрывами связей и клеточной памятью о каждой ране? Просто залатали поверху и сказали: «Готово». Могли? Могли. Подумав, что, возможно, он рассуждает о тонких материях как сантехник о микрохирургии, Гаррус усмехнулся. А когда Шепард была на Земле после Аратота — шесть месяцев домашнего ареста, пока Совет и Альянс имитировали бурную деятельность — её хоть раз отправили на полное обследование? Или им проще было проводить заседание за заседанием с политическими консультациями, а человек, который дважды спас галактику, сидел под замком без единого нормального медосмотра? Уроды. Он выпил ещё. Хороск начинал казаться почти вкусным — верный признак того, что пора останавливаться. Дело, если честно, даже не в этих конкретных уродах. Дело в концепции: никому — ни Альянсу, ни Совету, ни Призраку, ни даже Андерсону с Хакетом, которые вроде как свои, вроде как переживали, — никому из них не было дела до того, сколько она протянет. Главное, чтобы протянула ещё немножко, а потом… потом есть же другие. Или нет. Но это уже будет не срочно. «Какая разница?» — спросил бы любой бюрократ, и был бы совершенно прав с точки зрения логики военного времени. Разница начинается только тогда, когда ты шляешься по безразмерной квартире, пьёшь хороск, слышишь из спальни тихое дыхание женщины и понимаешь: разница — это ты. И ты понятия не имеешь, что с этим делать. А он сам? Он тоже не проверялся. Ни разу. И про её проверки не думал. За всё время, что они были вместе, ему не пришло в голову, что её тело — не стандартный человеческий организм, что к ней нельзя применять те же критерии, что к обычным людям, и опасности, с которыми они сталкиваются, — абсолютно необычные. Он должен был подумать об этом. Должен был, но не думал. До определённого момента казалось, что она неуязвима, а после — дел навалилось невпроворот… Он ходил по квартире кругами, мимо кухни, мимо лестницы, заглядывал в тёмную спальню, смотрел на неё, бледную и уставшую даже во сне и чувствовал, как внутри закручивается спираль, которую не разорвать ни хороском, ни калибровкой, ни стрельбой. Потому что каждая мысль цепляла следующую, и следующую, и следующую: — торианин — Новерия — Вермайр — Тучанка — Коллекционеры — Горизонт — Святилище — маяки — артефакты — Цербер — Земля — стимуляторы — радиация — наночастицы — И где-то в конце этой цепочки — вопрос, который он боялся сформулировать даже мысленно: если они не помрут от шальной пули, если удастся авантюра с Горном, сколько лет у неё осталось, если никто никогда не проверял, что всё это с ней сделало? Ноги, которые, очевидно, были умнее головы, привели Гарруса прямиком к кровати. Она пошевелилась во сне, что-то пробормотала, причмокнула — и её лицо разгладилось, стало таким безмятежным, каким Гаррус видел его, может, три или четыре раза за всё время их знакомства. Он стоял и смотрел, как она дышит. Так. Решение. Завтра. Завтра он запишет её на всё, что можно пройти на Цитадели. На полный спектр, на каждый анализ, который существует в галактике для людей. А если понадобится — найдёт саларианских специалистов, которые разбираются в долгосрочных эффектах ксеноконтактов. Даже если для этого придётся влезть в долги. Плевать. Но пока — она спала. Живая (это главное), тёплая (щупать не стал, но и так понятно, под таким-то одеялом), настоящая (никакой Цербер не подделал бы такое лицо во сне). Гаррус осторожно лёг рядом, приобнял так, чтобы не придавить, закрыл глаза и попытался уснуть — вместо сна пришла чушь, бесконечно выталкивающая из безмятежности в явь. На бесчисленном пробуждении он сверился со временем и решил: пора. Шепард ещё спала, свернувшись клубком у него под боком, и он тихо, почти шёпотом, начал: — Шепард… я тут подумал… Она не открыла глаз, но по тому, как изменилось её дыхание, Гаррус понял, что она слушает. — Нам нужно к врачу. Без шуток. Полное медицинское обследование. Для двоих. Я уже подготовил список — довольно внушительный, между прочим… — Не сегодня, — прошептала она, и это не походило на каприз. — Пожалуйста. Я не хочу тратить один из наших дней на эту чепуху. — Это не чепуха. То, что мы накопили за эти годы… — Я знаю, о чём ты, — Шепард открыла глаза, приподнялась — лохматая, с отпечатком подушки на щеке — и посмотрела на него. — Я знаю, Гаррус. Но я не хочу сидеть в очереди к лаборанту и ждать результаты, которые всё равно ничего сейчас не изменят. Выживем — и вперёд. А так… — её пальцы нашли его ладонь, сжали. — Шепард, пока ты спала, я проверился, и, оказывается, фонил. Нужно проверить хотя бы это. — Сузи бы сказала. Плюс, после Цербера мои границы слегка иные. — Не факт. — Гаррус. Давай лучше потратим время друг на друга, а? Пожалуйста. Он хотел возразить, даже открыл рот, чтобы сказать всё, что надумал, нарезая километраж на квадратных метрах, но она смотрела на него с такой очевидной просьбой — дай мне просто побыть с тобой, — что весь заготовленный список аргументов разлетелся к чертям. — Ладно, — выдохнул он. — Но только попробуй умереть — я воскрешу тебя сам, чтобы лично отвести к врачу. Будешь сидеть в очереди, терпеливо листать глянцевые журналы. — Договорились, — улыбнулась она, чмокнула его в мандибулу и упала обратно на подушку. А потом он закрыл глаза всего на минуту, чисто символически. Чтобы доказать своему организму, кто тут главный. Организм воспринял это как сигнал к капитуляции, и Гаррус провалился в глубокий сон без сновидений, из которого его выдернула целая очередь сообщений:

— Коммандер.❤️ 12:14

найди меня

ау дубина подъем сколько можно спать

рыба кстати огонь

найди меня

найди меня!!!

спорим не найдешь

Гаррус списал это на остатки сна, поворочался из стороны в сторону, потом всё-таки проморгался и решил проверить. И правда, написала…

— Вакариан 12:16

Ты в квартире?

— Коммандер.❤️ 12:16

да

Он поднялся и пошёл, обыскивая по пути все закоулки, и нашёл её на первом этаже. Задача оказалась несложной — вещи в шкафу дрыгались, и оттуда доносилось придушенное хихиканье. Гаррус тоже засмеялся, и всё стало неважным — ни Тучанка, ни маяки с артефактами. Важно только то, что посреди кучи тряпья сидит лохматая Шепард и совершенно ужасно прячется. Полдня ушли на прятки, догонялки и игру, суть которой Шепард так и не смогла вспомнить, потому они модернизировали её до обескураживающей простоты — замирать в пространстве по сигналу и стараться не засмеяться, а кто засмеялся… тот засмеялся. День определённо попал в топ-5 лучших дней всей его жизни. Стоило взять паузу и обняться, развалившись на диване, организм опять поспешил отрубиться напрочь. День накануне, видимо, оказался тяжелее, чем он хотел бы признавать. За следующие двенадцать часов он проснулся всего раз от того, что рядом кто-то сосредоточенно дышал и скрипел. Шепард сидела, скукожившись, и что-то записывала настоящей ручкой на настоящую бумажку. Гаррус приподнял веки ровно на щёлочку. Она это заметила третьим глазом, шестым чувством, телепатией и сказала, не поворачивая головы: — Глаза закрой, сладенький. И спи. Гаррус закрыл. И уснул. Весь следующий день они провалялись и смотрели «Песни Бездны». Шепард — чудо из чудес — ни разу не отключилась, втянулась, начала подмечать детали и даже реагировать на сюжетные повороты. Гаррус сидел и чувствовал себя так, будто опять выиграл галактическую лотерею. После этого они совершили вылазку в народ — встретились с Заидом и Джейкобом, выпили по паре бутылок пива (пиво было холодным, разговоры — тёплыми). Вернувшись домой, они разложили диван — огромный до безобразия, — и под надзором Гарруса натянули на него постельное бельё (Шепард под его чутким руководством победила пододеяльник с первого раза и была так собой довольна, что Гаррус не мог перестать улыбаться). Затем они завалились на диван, ради приличия включили новости, чтобы хоть немного подержать руки не только друг на друге, но и на пульсе событий, и Шепард взялась разминать ему мышцы на руках и ногах, провожая поцелуями каждое движение — долго, очень долго, весь экономический и спортивный блок умудрился расслабить до основания, а потом они поменялись ролями. Гаррус начал со ступней — Шепард одобрительно вздохнула. Затем пожаловалась на икры — Гаррус переключился на икры. Затем, слегка помедлив, она пожаловалась на попу. — То есть, — уточнил Гаррус, — у вас болит именно попа, верно? — Невыносимо, — выдохнула Шепард тоном, не оставляющим сомнений в природе боли. Гаррус, как добросовестный массажист, принялся за ягодицы. Сначала руками — профессионально, с вниманием к деталям, будто всю жизнь только и делал, что разминал людей. Затем, поскольку руки — не единственный инструмент, доступный разумному существу, он со всей нежностью подключил зубы. С такой нежностью, что новости остались досматривать сами себя. Теперь они лежали на огромном диване и смотрели мультик про крогана и пыжака. Гаррус почти вник в историю: два друга нашли на протеанских развалинах устройство — оказалось, пульт перемещения по параллельным мирам, — и прыгали по реальностям, то решая мелкие проблемы, то устраивая. По весьма уважительной причине основного сюжета Гаррус пока не уловил: ноги Шепард, длинные, изящные, с приятными изгибами и мягкими пространствами лежали прямо перед лицом, занимая, по субъективной оценке, не менее 87% поля зрения. Он не мог не думать об этих ногах. Не сравнивать её с кем-то ещё он тоже не мог, пусть и пытался, — но всякий раз, когда после хорошего времяпрепровождения взгляд падал на какой-нибудь мягкий кусочек её тела, сравнение происходило само собой. Турианки — как и он сам — жёсткие, угловатые, твёрдые. У них та же температура тела, что и у него, из-за чего отсутствует трепетный контраст. Может, в этом основная причина? В прикосновениях к ней определённо таилась загадка. Касаясь её прохладной кожи запредельной степени нежности, каждый раз ощущая, как под ним насыщается теплом и будто оживает она… Словно была не человеком вовсе, а терморегулируемым прибором, что заряжался от прикосновений. Гаррус осознал: он окончательно и бесповоротно повреждён. Он никогда, никогда больше не сможет быть с турианкой. Или, во всяком случае, не сможет получить с ней столько же чувственного наслаждения. Потому что чувственное наслаждение в том объёме, который он теперь считал нормой, вообще не входило в список базовых функций турианской физиологии. Проект закрыт. Гаррус подвинулся поближе, потёрся мандибулой об её живот, Шепард немедленно поёжилась, напомнив ему о фундаментальном биологическом противоречии: жёсткие турианские пластины против мягкой человеческой кожи. Реакция варьировалась от «возбуждает» до «прекрати немедленно», и Гаррус, как ответственный исполнитель, должен был отслеживать эти режимы в реальном времени. Она лежала на спине, голова слегка свешивалась с края разложенного дивана, и кончики волос касались пола. Диван уместил бы десятерых, но они вдвоём жались друг к другу, занимая едва ли четверть. Её рука лежала на его бедре, и в изломах этих хрупких, настолько тонких, что почти прозрачных пальцев читалось нечто неизмеримо сильное. Отчего-то перед внутренним взором встала картина: Шепард, укрывающая его стазисным куполом, Тарак, выпускающий из своего летуна ракеты. Стягивало челюсть болью, кровь заливала глаза, но сквозь пелену Гаррус видел напряжение её пальцев, до излома и выверта, что теперь так по-хозяйски покоились на его ноге, пока его пальцы лежали на её. Да… Гаррус всегда знал, что его сознание — это странное место, и лучше бы там ввели военное положение. Который день кряду вертелся беспомощный пучок нейронов, разгонялся чудовищный эмбрион смыслов, а глаза никак не могли выбрать приоритетную цель для фокусировки. Вариант А: её грудь, ритмично поднимающаяся при дыхании. Вариант Б: кроган на экране, который вещал окружившим его врагам нечто пафосное про последние мгновения их жизни. Кроган, судя по тону, не блефовал, и Гаррус ему даже завидовал — у того не было выбора между грудью Шепард и сюжетом. У Гарруса был. — Надо купить турианскую подушку, — внезапно заявила Шепард. Гаррус, чьё лицо в этот момент находилось в опасной близости от её живота, чувствовал, как вибрирует её тело при разговоре. Слышал, как наполняются воздухом лёгкие. И сердце — ровно, спокойно — стучало где-то под рёбрами. — Угу, — выдохнул он в её кожу. — И антч. Ты пьёшь его так много. — Угу, — Гаррус закрыл глаза и, почти не давя, прижался лицом к её животу. Мягкому, тёплому. И зачем ему какие-то дурацкие подушки? — Угу, угу, — повторила Шепард. На экране поползли титры. Впереди был последний сезон из двадцати серий. — Я плохой турианец, — констатировал Гаррус. — Совсем перестал спать на спине. Зачем мне подушки? Она повернулась, положила голову на изгиб его ноги. Гаррус, в свою очередь, уместился на её бедре. — Что ещё ты делаешь не как нормальный турианец? — спросила Шепард, сдувая прядку с лица. Прядка, впрочем, тут же вернулась обратно. Голые, образуя странный, замкнутый круг, они лежали и смотрели друг на друга. — Сплю с тобой, — заметил Гаррус без намёка на шутку. — Ну, тогда я тоже плохой человек, — заявила Шепард. — Спать с турианцами, знаешь ли, не значится в списке одобренных человеческих… — Нет, я не об этом, — мягко перебил Гаррус. — Мы… не спим в одной постели с нашими партнёрами. Почти никогда. С глаз Шепард моментально сошла сонная пелена. — А… как? — она приподнялась на локте, и без её веса ноге стало одиноко. — Вот так. Турианцы занимаются сексом, и на этом всё. Расходятся. Спят отдельно. Чаще всего в разных комнатах. — А как же… — брови Шепард напряглись и поползли к переносице. — Ужас. Ты же после… бр-р… — Что именно тебя удивляет? — Просто… я не думала об этом, — призналась она. — Хотя теперь понимаю: вы слишком жёсткие, наверно, это приносило бы неудобства… и вы слишком параноики. — Угу… — согласился Гаррус. Ему показалось, что пару раз в его жизни паранойя была вполне оправдана. Но говорить не стал. — Но всё же, — не унималась Шепард, — ты ведь… когда кончаешь, ты чувствуешь то же самое? Ну, такую… всепоглощающую уязвимость? Будто… — она подбирала слова с таким трудом, словно они были покрыты скользкой смазкой и выскальзывали из пальцев. Гаррус едва сдерживал улыбку. — Вот ты был на вершине удовольствия, а потом рухнул в самую дерьмовую клоаку этой… мерзкой реальности… ну, когда всё возвращается… наваливается… как можно… то есть… ты ведь чувствуешь это после оргазма? — Да, — сказал Гаррус. — И вы что… не обнимаетесь? Не говорите друг другу ободряющих глупостей? Не лежите вместе? Не засыпаете? — Мы мужественно остаёмся каждый со своей… как ты выразилась? Дерьмовой клоакой? — Гаррус задумался. — Это не тавтология? — Да при чём тут… — Шепард махнула рукой. — Вы странные, Гаррус, — он кивнул, поддерживая. — Всё держите в себе, не проявляете эмоций, постоянная дистанция… доверяете только государственному аппарату… У вас, кстати, как с самоубийствами? — Первая причина смерти среди турианцев от пятнадцати до двадцати восьми, — ровно ответил Гаррус. — Ты сейчас серьёзно? — Вполне. Экзамены после первой службы, конкурентность на старте… довольно жёсткий процесс, как его ни смягчай. У нас есть ущелье рядом с главным полигоном. Курсанты, провалившие специализацию… некоторые выбирают путь туда. Иерархия предпочитает не афишировать, но статистика есть статистика. — Господи, Гаррус… а ты?.. — А что я? Я сдал с отличием. И даже если бы не сдал… — Тебя убил бы отец. — Ха. Это — да. Но всё-таки… самоубиваться? Что может быть глупее? Настоящий турианец, — Гаррус выдержал паузу для пущей серьёзности, — не заканчивает свои страдания раньше времени. Он их смакует до самой смерти. — Смерти в глухом одиночестве, — подхватила Шепард. — В отдельной комнате. — Точно. Если серьёзно… — чуть тише продолжил Гаррус, коснувшись подушечками пальцев её живота. — Я не знал, насколько приятно разделять не только сам процесс удовлетворения, но и последующий… гм… экзистенциальный ужас на двоих. Даже в голову не приходило. Да. Этому меня научила ты. Твоя заслуга. — Пожалуйста, — легко ответила Шепард, убирая непослушную прядку за ухо. — Что будем делать? — Ни малейшей идеи, — признался Гаррус, устало разглядывая черты её лица. Слишком устало, чтобы придумывать планы. Неужели после ночи в парке, элкоров, аэрокара, Сверхновой, суток мигрени, вылазки за пивом и вот-этого-всего — после всего этого! — она ещё и планирует что-то делать?! Кошмар какой. Ужас. Катастрофа. Возможно, конец света, просто без инопланетного вторжения. Лично он жаждал только одного: провалиться в сон часов на пятнадцать, а потом проснуться, чтобы поесть, помыться и заснуть снова. Гаррус уже хотел умолять о помиловании — но мысль, вызревшая в круговороте последних событий, заставила пойти на попятный. — Говори, что задумала, — смиренно произнёс он. Шепард шустро поднялась на коленки, бесцеремонно лишив его опоры. — Нужен список, — объявила она, активируя омни-инструмент. Открыла календарь, расписание, добавила его туда и дала права на редактирование. Так по-семейному… Гаррус зациклился на простом жесте, пока Шепард продолжала, не придав ему ни малейшего значения: — Я предлагаю тренировки хотя бы раз в три дня… думала раз в два, но это уже не отпуск, да? — Раз в три дня — оптимально, — прокомментировал Гаррус, с трудом принимая вертикальное положение. — Можем ходить в симулятор, там же работать в тройке, чтобы… — Да-да-да, — Шепард отмахнулась. — Я предлагаю с Вегой либо Кайденом, решай сам. — Вега. — Потому что…? — Потому что одного биотика на группу вполне достаточно. Ничего личного. — Твоя правда. Тогда пусть… чёрт, как бы… Гаррус устроился напротив, подтянул к себе одеяло и укутался с явным намерением больше никогда не вылезать. Ещё одна человеческая привычка, перекочевавшая к Вакариану и органично вплетённая в быт. Турианцы укрываются во сне только в случае крайней необходимости — обычно их тела выделяют достаточно тепла для комфортного существования, но теперь… Он не замёрз. Вообще. Просто когда тебя накрывает нечто мягкое и огромное, это так чертовски приятно. — Поставь Лиару с Явиком и Сузи, — сказал он, превращаясь в кокон. — Может, за эти пару недель им удастся сработаться хотя бы немного… — Да, боюсь, появится необходимость отправлять их всех параллельно с нами, я что-то совсем расслабилась в этот раз и забыла про слаживание… — задумчиво произнесла Шепард и принялась грызть ноготь. Гаррус мягко отвёл её руку ото рта. — Расслабилась, — усмехнулся он. Расслабилась — самое неестественное слово для её состояния в последние месяцы. — Правильно боишься. Надо отталкиваться от худшего, — изрёк он из-под одеяла. — Думаю отправить Тали координатором работы с флотом гетов. Ей это, конечно, не понравится, но рулю я, так что… Получается, только Кайден не у дел. — Отчего же. Он Спектр. — И что? — Может, Совет придумает ему занятие? — Гаррус… — Ничего личного, — добавил он. — Просто я первый раз вижу, чтобы один Спектр был в подчинении у другого. Или у вас есть договорённость, о которой я не знаю? Шепард замолкла, уставившись в мерцающий экран. Прекрасная, налитая грудь с расслабленными сосками захватила всё его внимание… и кожа на коленях, которая слегка натянулась, потому что она поджала их под себя... Он знал по опыту: после всех их сегодняшних приключений, лизнуть её в плечо — кожа окажется солёненькой… Он уже собрался было перейти к действию, подползая в укутанном одеяле — зрелище, которое можно было описать фразой «огромный котоподобный червь направляется к цели», — как Шепард продолжила: — Я бы хотела пойти на живой концерт. Через две недели. Гаррус, будучи при ней самым дипломатичным турианцем из возможных, сделал вид, что не заметил, как его собственный вопрос повис в воздухе и бесследно исчез. Возможно, её тоже смущало странное назначение, которое Совет придумал для Кайдена? В любом случае, он решил не уточнять. — Без проблем. Одна или…? — С тобой. Если тебе будет интересно. — Кинь, я послушаю. А там решим, — сказал Гаррус, хотя уже знал, что согласится в любом случае, потому что Шепард могла предложить ему пойти на конференцию по утилизации отходов, и он бы пошёл. — Хорошо. Ещё… театр, — она сделала паузу. — Не элкоров! Мне понравилось, но за эти паузы мы успеем посмотреть два других спектакля… Я подобрала шесть постановок, четыре из них пересекаются по времени, так что нужно будет выбрать. Там есть человеческие и турианские. Я буду рада, если ты выберешь что-то из вашего репертуара — я в этом вообще не разбираюсь. — Шепард… — волна благодарности, нежности и чего-то ещё, что в иных обстоятельствах вылилось бы в длинную сбивчивую речь, заполонила мозг. Он с огромным трудом подавил этот порыв и всё-таки дополз до неё, сохраняя одеяльный кокон, и лизнул колено. Да. Действительно солёненькая. Вкусная. — Ещё нужно встретиться с Мирандой, Касуми, Лиарой, Джек, Арией, — Шепард прокрутила список, похожий на телефонную книгу небольшой колонии, и поджала губы, прикидывая, сколько кофе ей понадобится. — Постараюсь уместить всех в пару дней. Не хочу терять время. Также предлагаю каждый второй день смотреть новый фильм. А на завтра я забронировала нам столик в Пике Президиума… — Шутишь? — Гаррус приподнялся с усилием, высвободил руку из кокона и продемонстрировал свой заказ в том же ресторане. Шепард засияла. — Ты хотела сходить в самый дорогой ресторан на свидание. Я взял это на себя… — Я ещё хотела в самый дерьмовый бар, — напомнила она, многозначительно поведя бровью. — Получишь самое злачное место Цитадели. Обещаю, тебе понравится. — Места былой славы, Вакариан? — Вроде того. Слушай, добавь кое-что в свой грандиозный план. — Что? — Шепард мгновенно открыла новое напоминание, её палец завис над клавиатурой. — План такой. Поднимаемся пораньше. С явной необходимостью кое-что сделать. — Что? — повторила Шепард. — Тс-с. Ты начинаешь одеваться. А я тебе говорю: послушай, — Гаррус придвинулся так, чтобы вибрация рокочущего, двухтонального голоса достигла её нервных окончаний самым коротким путём, и соблазнительно произнёс прямо в ухо: — Детка, сладенькая, любовь всей моей жизни, давай будем весь чёртов день валяться в кровати, заказывать еду, смотреть всё, что пожелаешь, и облизывать друг друга в самых разных местах? По коже Шепард побежали мурашки, глаза закрылись сами собой, губы растянулись в ласковой улыбке. — Ты скажешь, — продолжил Гаррус и отодвинулся, кашлянув в кулак. — «О нет, Вакариан», — пропищал он тонко, и Шепард засмеялась, не открывая глаз, — «у нас тысяча дел, нам нельзя…», а я скажу, — он опять придвинулся, и голос приобрёл ту интонацию, от которой у Шепард обычно отказывали конечности, — какие дела могут быть важнее моего желания облизнуть тебя между ножек? Она поджала губы, зажмурилась ещё сильнее, щёки запунцовели — Гаррус продолжал: — Ты засмущаешься… да, как сейчас. Спасибо, что подыграла. Ляжешь ко мне в кровать и скажешь: «Ох, чёрт возьми, Гаррус Вакариан, обаятельнее тебя я никого не встречала!» — снова тонко, почти пискляво, спародировал он. Шепард открыла глаза. — Обаятельнее тебя, Вакариан… — Можешь не продолжать. Я знаю, — перебил Гаррус, приподнимая одеяло. Шепард мгновенно юркнула к нему, будто только этого и ждала; тёплая рука накрыла её вместе с одеялом. Несколько движений по омни-инструменту — и на экране уже носились главные герои в своём последнем приключенческом сезоне. Сериал, конечно, был интересный и немного безумный, а переплетение параллельных миров и количество внезапных поворотов могло бы удивить любого персонажа с синдромом гиперактивности, но Гаррус никак не мог сосредоточиться на сюжете. То грудь, то спина, то прекраснейший из запахов упирался прямиком в нос. Он вдохнул поглубже, разглядывая пряди так, будто пытался постичь глубину молекулярной структуры волос… — Параллельные миры… — задумчиво проговорила Шепард. — Как думаешь, кем бы ты был в параллельном мире? Гаррус глянул на экран — пыжак носился среди кубического пространства, и сам стал кубическим… Когда успел? — Надо понять, в каком, — почесал мандибулу Гаррус. — Если это мир, основанный на кремнии? Вся биохимия другая. Мы бы с тобой, скорее всего, вообще не были белковыми. — Занудел… — ласково протянула Шепард. — Или… если физические константы те же, то принципиальная разница только в определённых точках: где-то мы повернули не туда, где-то — туда. Но если константы другие… Например, что если там другая хиральность аминокислот? Не просто лево-правый сдвиг, а принципиально иная геометрия белковых цепей… — Гаррус. — Да? — Занудел. Сильно. — Думаю, я был бы кем-то рядом с тобой. — В параллельном мире? Опять я? — Да. А теперь представь: мир, где я — человек, а ты — турианка. — Ну… — она прищурилась, примеряя картинку. — Интересно, насколько волосатым ты бы был человеком…? Ты — Спектр, а я — гроза всех негодяев с проблемами с отцом. — Логично, — кивнул Гаррус и укутал её так, что торчала только макушка и два любопытных глаза. — Ты — волус, а я — ханар. — Или так: мы остаёмся собой, но во времена Первого Контакта. Я попадаю к тебе в плен… — И? — И ты меня… пытаешь, — её филейная часть ласково, с намёком, прижалась к его паху. — Ради какой-нибудь важной информации. Секретных кодов, координат флота, конечно… Иного мотива у турианского офицера быть не может. — Кхм. Звучит… захватывающе, — признал Гаррус. — Если не считать, что через полчаса мы оба умерли бы от взаимной аллергии. — Ну почему ты вечно всё портишь своей дурацкой рациональностью? — беззлобно проворчала Шепард. — А вот что я тебе скажу, — проговорил Гаррус, прижался носом к шейным позвонкам и вдохнул полной грудью. — В 99,9% параллельных миров я тоже тебя люблю. — А в оставшихся…? — В оставшихся 0,1% мы, с высокой долей вероятности, являемся слизняками, — сообщил он тоном учёного, зачитывающего статистику. — И знать друг о друге не знаем. Так что в 0,1% миров я ползаю по своему листику, объедаю его с краёв и чувствую, что мне чего-то остро не хватает. Чего-то очень мягкого… — он провёл ладонью по её бедру. — Податливого и сладкого… и родного. — Гаррус сжал ягодицу, прижимая к себе крепче. — Ты не загорайся, — заявила Шепард. — Я устала от секса. Больше никогда не буду им заниматься. — И тут же покрепче прижалась к паху, вильнув бедрами. Гаррус цокнул и отодвинулся. — Не смей двигаться от меня, Вакариан! Гаррус цокнул и придвинулся. Её бёдра начали выписывать медленные, извилистые па — будто она пыталась нарисовать ягодицами восьмёрку в густом сиропе. Гаррус представил сценарий: он расслабляется, полностью отключает контроль, выпускает себя, а она двигается так же, но он — нет. Просто она на нём, насаживается и ездит туда-сюда, снова и снова… — Знаешь, — заметил Гаррус, — я сейчас скорее злюсь, чем возбуждаюсь. — Злишься?! — Шепард приостановилась. — Да. Ты двигаешься слишком медленно. Я возбуждён с примесью раздражения. Трясёт от желания показать тебе, как это делается. — Тебе не нравится медленно? — спросила она с искренним недоумением. — Ну, под настроение — бывает, — признал Гаррус. — Но в целом — нет. Определённо нет. — Какой ты… с особенностями, — заметила Шепард. — Обычно всем нравится медленно. — Обычно… — Ой, чё я сказала… — Обычно. Всем. — Э-э… — Я теперь ещё больше злюсь, Шепард. — Да, всей ораве нравится. Всей моей знаменитой толпе, — парировала она. — А твоим всем нравится скорость? Всем твоим двумстам пятидесяти? Или сколько их там было? Напомни цифру, я запишу. Рассмеявшись, Гаррус обнял её и сжал в объятиях. — А когда ты был с двумя девахами, — не унималась Шепард, — ты тоже был такой же быстрый? Как… ну… — Всё, Шепард, — перебил Гаррус, прикрывая ей рот ладонью. — Не отвлекай меня. И сама не отвлекайся. Там новый прыжок в параллельную реальность. А я пока подумаю о твоих ягодицах. Это продуктивное занятие. — А я пока подумаю о том, — отозвалась она в ладонь, — как ты до комичного быстро разбираешься с двумя турианками одновременно. — Не так всё…! Всё. Никаких параллельных миров. И никаких цифр. Гаррус отодвинулся — и Шепард тотчас подползла, вновь упёршись в него спиной в поисках тепла; руки побежали по телу в ласке, начав с главного оружия — одних только когтей, вызывая полчища мурашек по всей коже. Гаррус давно и быстро выучил: подобное прикосновение доставляет ей огромное удовольствие, и с такой нежности легко переходить к более глубоким, чувственным. Но для мирного отдыха или сна эта техника не годится — мешает уснуть. Поэтому вскоре он сменил её на обычные поглаживания всей шершавой поверхностью ладони, и лишь когда заметил, насколько ровным и глубоким стало её дыхание, а веки с густыми ресницами сомкнулись в полной безмятежности, он выключил экран. Тишина. Цитадель. От неоновых реклам до жужжащих аэрокаров, габаритами задевающих потолок — тысячи огней раскинулись по высоким стенам квартиры. С выключенным светом здесь было достаточно ярко, чтобы без труда разглядеть очертания почти всех предметов. Пианино блеснуло в углу при повороте каров с центрального шоссе. Мерцали тусклые лампочки холодильника. Реклама на соседней высотке вспыхнула ярко-розовым, демонстрируя новую броню «Хене-Кедар» с прототипом защиты от телепатических импульсов Жнецов — и стены второго этажа окрасились в светло-коралловый сквозь затемнённые стёкла. Следом появились трое военных — человек из Альянса, турианец из Иерархии и невысокая, но суровая на вид азари. «Программа «Второй рубеж»: пройди подготовку в спецподразделениях. Рассматриваются кандидаты с ограниченными возможностями» — побежала спешащая строка адресов и контактов, отражаясь от стёкол декоративного фонтанчика у лестницы. Кандидаты с ограниченными возможностями... Столько лет он не видел никого с ограниченными возможностями вне Омеги, а тут, на Цитадели... Оставшийся мир не поспевал за событиями, здравоохранение не поспевало за покалеченными, а военные программы так вовремя предлагали взять медицинскую канитель на себя, ты только приходи... Понеслась реклама концерта (возможно, того самого, куда Шепард хочет попасть), затем — объявление о комплексном ужине в лучшем ресторане лепестка всего за девять сотен кредитов. И так, ярко переключаясь, он наблюдал за светопреставлением, пока глаза не заныли от усталости и избытка света. Он отвернулся от созерцания огоньков к её тёплому телу. Обнял, уткнувшись в копну спутанных волос. Зная её музыкальные предпочтения, ему, вообще-то, стоило бы запереживать… Всё — пустяки. В любой другой жизни, в любой другой период, если бы ему не нравилась её музыка, Гаррус бы просто не пошёл. Они бы спокойно разделились, занявшись каждый своим делом; сейчас — другое. Напрочь отсутствовало желание расставаться с ней по доброй воле — ни на час, ни на несколько часов, каким бы музыкальным пыткам ни пришлось подвергнуться. Потому что мысль, сколько бы она ни крутилась, беспорядочно заволакивая в себя окружение, пытаясь перерасти в связное целое, которое не стыдно было бы озвучить, проста сама по себе — пусть и глубоко, беспросветно отчаянна. От неё веяло холодом конечного пункта каждого бравого солдата с рекламной вывески, и сами бравые солдаты в своём конечном пункте веяли совершенно по-особенному: в каше перемолотых черепов, в вытекшем под распухшие тела содержимом, в тёмно-сиреневой, раздутой коже, что как переваренные консервы. Наступаешь на такое — оно тотчас лопается, и на тебя летит чёрная вонючая жижа, внутри которой кишат черви. А та девочка лет пяти, чей труп Шепард обнаружила в разбитом челноке и смотрела на него гораздо дольше необходимого? Девочка, которая не успела узнать, насколько бывает прекрасна жизнь, и вот так сходу узнала только её конец. Ну, зато хотя бы не одна. С мамой. Уже хорошо. Гаррус поелозил, поелозил, и замер, остро ощутив ясное и простое: скоро всё закончится. В эту самую секунду, ворочаясь на диване, он словно надавил на кнопку, не предназначенную для живых, и всем телом рухнул в безвременье запредельного уровня бытия, по которому вовсю разносятся отголоски духовых инструментов траурного марша, что донесётся до реальности только через мгновения. Переведя дыхание, оглянувшись, чтобы проверить, точно ли он ещё на диване в квартире Шепард, Гаррус сообразил: как не меняй позы, как не перебирай мысли в поисках той самой, с которой можно будет спокойно заснуть — всё равно ничего не получится; придётся вставать, глушить себя вполне закономерным способом. Хорошо, если Шепард не проснётся от его возни. Не тратя времени на попытки побороть наваждение, он поднялся и отправился на кухню как есть, голышом, на поиски холодного лекарства. Пара сотен грамм — и несколько часов счастливого анабиоза. В день, когда они арендовали аэрокар для весёлого, наглого и абсолютно бездумного приступа обоюдной страсти, Гаррус краем глаза заметил сотни новобранцев, что загружались в транспортники до точки сбора. Сейчас, на кухне, под вспышки рекламы, их лица всплыли в памяти с пугающей чёткостью. В основном — молодые, беззаботно болтающие… Сама болтовня — не показатель, но расслабленность, с которой живёт существо, не ожидающее угрозы из-за каждого угла, ясно видно в развороте плеч и наклоне головы. Стояли толпами, шли кривой кучкой, не бывавшие на поле боя, не знающие запаха горелой плоти; слышали обо всём лишь с голомониторов, новостных лент или от беженцев, которые в большинстве своём тоже не видели эпицентра. Те единичные счастливчики, кто побывал в самом пекле и каким-то чудом выжил, попусту рта не открывали. Сотни юношей и девушек, мотивированные ими, — им, Гаррусом, ею, Шепард, и прочими громкими счастливчиками, чьей подготовке улыбалась удача — отправлялись туда, а перед глазами Гарруса стояли площади, усеянные трупами продолжительных сражений. Руки, ноги, разбросанные с такой небрежностью, будто их владельцы просто бежали-бежали, и вдруг решили разобраться на запчасти. За все свои года Гаррус не видел ни одного утончённого возлежания с тонкой струйкой крови из носа, которая приличествовала бы героической смерти. Ничего красивого и близко не стояло с желтовато-зелёным месивом, раздавленными, разорванными, распотрошёнными телами, из которых вместе с кровью ушла сама жизнь, оставив медленно разлагающуюся материю. Гаррус едва заметно качнул головой и опустошил полный стакан хороска. От холода свело зубы. Второй стакан пошёл легче, проще. И гадкий привкус почти не ощущался. Если они выживут, он обязательно завяжет с алкоголем. Готов дать все клятвы каждому известному божеству, любые обещания и подписаться под каждым словом… только если выживут они оба. Упираясь в столешницу, Гаррус смотрел на дно пустого стакана, а затем, словно притянутый магнитом, перевёл взгляд на спящую Шепард, укрытую по самую моську, и сразу затрепетало в груди. То, каким превосходным полукругом выпирало её бедро, стоило лечь на бок… будь Вакариан художником, он бы обязательно запечатлел в веках этот естественный шедевр творения природы, не нуждающийся в доработке. Мы любим то, что можем потерять, — неизвестно кем и когда брошенная фраза всплыла в голове с неизбежной ясностью. — То, что можем пережить. Я боюсь потерять тебя каждую грёбаную секунду. Как только желудок загорелся огнём и тепло побежало по телу, устремляясь к онемевшим конечностям, Гаррус пошёл обратно. Не хотелось провести ночь в поисках аналога калибровки вдали от Шепард, не касаясь её, не чувствуя кожей. Вернулся на диван, лёг под её бок. Сквозь сон она, мурлыча, потянулась к нему, уткнулась в кожу возле ворота, защекотала дыханием. Порой во сне она произносила его имя — и на него накатывала совершенно первобытная, животная радость. Так и сейчас: — Мхм… Гаррус… — выдохнула Шепард, и сонная тишина вновь воцарилась в гостиной, нарушаемая лишь мерным аккомпанементом её дыхания. Это мило. Как можно быть такой милой? Просто произнесённое имя сквозь шебаршение ткани и сонное причмокивание, а он уже счастлив донельзя. Помимо прочих своих достоинств, Шепард частенько пускала слюни во сне, и зачастую — прямиком на него. Это вызывало улыбку, и любовь к ней, если её можно измерить хотя бы гипотетически, росла пропорционально их количеству. Мило. Чертовски мило. Что, если она умрёт? Зачем эти варианты? Зачем? Руки сами сжали её крепче, прижали к себе. После первой её смерти Гаррус растормошил такой дикий рой негодяев в поисках гибели — и ведь не знал о своих чувствах. А теперь… а теперь… А теперь они ещё и взаимны. Какой кошмар… Первой? Стоп. Первой?! Это что за хрень такая? Откуда взялось это «первой»? Нельзя думать об этом. Нельзя. Остановиться. Потянуть стоп-кран. Есть стоп-кран в этом бестолковом мозгу?! Тело собиралось было подняться вновь, как Шепард закинула на него ногу… всё. Командовать себе заткнуться он мог до помутнения рассудка, бессмысленно, малоэффективно, особенно когда отдаёшь приказы посреди ночи на пустой желудок, а в крови ещё плещется хороск. Гаррус не умел контролировать течение мыслей. Он умел калибровать, напевать турианские марши и убивать. Три простых действия, которые отлично отвлекали от необходимости размышлять. И ни одно из этих действий не было доступно. И сколько бы он ни приказывал своему сознанию заткнуться — оно продолжало бомбардировку образ за образом, картинка за картинкой, и каждая следующая — хуже предыдущей. Что делать, если она умрёт, а он — нет? Я мог бы быть полезен в координационной работе штаба… да и вообще. Дела найдутся. Да? Наивный... Что делать… Турианские марши все какие-то похоронные… — Гаррус, — сонно выдохнула Шепард куда-то ему в шею. — М? — Заткнись, — произнесла она хрипло, чуть отодвигаясь в поисках прохлады. — Я слышу, как ты думаешь. Знаешь, как раздражает? — Как? — тупо спросил он, ощущая, что рот устилает наждачная бумага. Неужели двух стаканов анестезии недостаточно? Сколько надо? Три? Пять? Бутылка? — Эй, — она приподнялась, придвинулась, коснулась кончиком носа его носа, грудью прижалась к груди, поцеловала, отодвинулась, пригляделась и повторила. — Ты в порядке? Да. Конечно. Просто меня сейчас разорвёт на куски, Шепард. Просто уничтожит на месте. — Да. — Правда-правда? — Да. — Чтоб я сдох? — Да… нет. Не знаю. Всё так, но… — Но не так? — Нет. Да. — Ты пил? — ладони легли на горячее лицо, и прохлада тонких пальцев подействовала как бальзам. — Да. — И не помогло? Он мотнул головой, задумавшись: как давно она в курсе его терапевтических методов? — Хочешь пострелять? — Всё в порядке, Шепард, — соврал Гаррус и поёжился от омерзения к самому себе. Отчаянно не хотелось врать, как отчаянно не хотелось становиться причиной её ночных пробуждений в единственные, — последние-последние-последние — совместные выходные. Однако это ведь Шепард. Разве её остановишь? Она уже выскакивала из постели, мелькнув аппетитными формами, бодро взбежала по лестнице, будто минуту назад не спала глубоким сном, исчезла на втором этаже в поисках одежды. Гаррус смиренно поплёлся за ней, стараясь совладать с бешено колотящимся сердцем. Меньше десятка минут понадобилось, чтобы переместиться из тихой квартиры в стены симулятора Арены — в эпицентр проступающего пейзажа церберовской базы, утопавшей в непроходимых джунглях. Снайперская винтовка придала стократную уверенность, вернула сознанию несокрушимость, которую так легко потерять в темноте собственных мыслей; она даровала чувство контроля над хаосом… — Как ты нас записала? — уточнил Гаррус, активируя визор под параметры симулятора. Алкоголь слегка вёл, но опыт — великая вещь: ему отлично удавалось скрывать подобные последствия. — Месть — штука приятная, — улыбнулась Шепард, многозначительно поведя плечами. В центре огромного помещения мелькали показатели рейтинга. Когда-то, многие месяцы назад, после их отдыха на Цитадели первое место долгое время занимало простое имя — «Вакариан». Теперь же главенство перешло к грозе Омеги, Арии, и ещё доброму десятку имён — все они были знакомы Гаррусу. Ничего удивительного: лучшие из лучших ныне частенько наведывались на Цитадель и не обходили вниманием Арену. Поза Шепард, её хищный прищур обещали одно: это недоразумение будет исправлено в ближайшее время. В рейтинге значилось одно имя «ШЕПАРД», и за ночь она планировала закрепиться в тройке лидеров. Гаррус не сдержал улыбки. Отомстила. И правда. Возмущаться он не собирался — заслужил. Пока враги пачками неслись на них, захлёбываясь собственным нападением, Гаррус вернул себе полноценное главенство, расправился с каждой тревожной атакой своего разума. И в конечном итоге сформулировал мысль, пробуя её на вкус, как необыкновенное блюдо с горчинкой и долгим послевкусием, и решил, что не будет озвучивать её Шепард. Мысль не заслуживала быть произнесённой вслух. Мысль заслуживала стоять в углу в одиночестве, наказанная, напрочь игнорируемая и Шепард, и уж тем более Гаррусом под спасительным влиянием Шепард. — Ты взбодрился, — усмехнулась она. Наблюдая за биотическими вспышками в искусственных декорациях джунглей и за задором, с которым Шепард сносила группы врагов, Гаррус вспомнил утопающие в песке пальчики на человеческой колонии базы ракет Дротик. Знаешь, когда я впервые видела песок? А купалась ли она когда-нибудь? — У меня появилась идея, — он прервался на три выстрела в спину Атласа, пока тот отвлекался на мельтешащую под ногами синюю стихию, и продолжил, когда робот рухнул. — Сходить в аквапарк. — Ты не умеешь плавать, — раздался запыхавшийся голос в комлинке. — Буду брызгаться с бортика. Позовём Вегу? Можем кого-нибудь ещё. И я бы встретился завтра со своими ребятами. — Как скажешь, нестабильный динозавр, — хмыкнула Шепард. Им не прожить за несколько дней целую жизнь, зато можно впихнуть в них самый сочный кусок.