XII.I Левиафан

Тритон уходил в непроглядную тьму; смыкались океанские воды, неумолимо сдавливая боевую машину. Свет прожектора вырывал из мрака жалкий метр замутнённого пространства — как если бы он пытался осветить грязную лужу на дне мазутного озера. Чем глубже, тем тяжелее становились сомнения, наливаясь весом окружающей толщи. Время в беззвучной, осязаемой массе грязно-зелёного океана сменило свой ход, растягиваясь в сплошную неизбежность. Шорох металла и вибрация корпуса усиливали сомнения, подталкивали к запоздалым разумным размышлениям о надёжности конструкции, десятилетия простоявшей под градом из воды… Мысли приходилось вытеснять из головы всеми возможными способами, пока показатели навигации неустанно — пусть и чрезвычайно медленно — сокращались. Наверху наверняка шла бойня… Шепард благоразумно напомнила себе старое правило: не можешь повлиять — не трать силы. О чём тогда думать? Какую утешительную мысль найти? Первым, пришедшим в голову само по себе, стала песня, и Шепард незамедлительно начала её напевать. Приведите меня домой, сельские дороги. В край, которому я принадлежу; к Западной Вирджинии, к горной маме. Приведите меня домой… напевала она чрезвычайно-неуместно-весело для столь непроглядной тьмы, напрочь позабыв все куплеты, кроме второго. Прямо так, без них, заевшая пластинка из постоянных припевов и одного одинокого, как она сама, куплета. О туманном вкусе лунного света, о слезах на глазах. Приведите меня домой. Повторяла, повторяла, пока от этой песни не захотелось блевать. Больше сотни раз? Приведите меня домой, будь оно всё проклято. Часы начали сбоить, глубина застряла на отметке тысячи восьмисот метров и не менялась, хотя движение — ну точно — продолжалось. Спуск не останавливался ни на мгновение. Показатель резко пришёл в себя, нагнал сразу сто пятьдесят метров и опять намертво завис. Шепард принялась мысленно возвращаться наверх, к ветру, путавшему волосы, к холодному дождю и воздуху, который можно почувствовать кожей. К Гаррусу и его взгляду, полному ужаса от того, на что она собралась пойти, и принятия, потому что никак не мог её отговорить, и беспомощной злости, конечно… Чем глубже она уходила во тьму, тем громче скрипел и стонал металл, и тем чаще сердце пропускало удары. И она опять и опять возвращалась к его взгляду там, на поверхности Монарха. Почему ты не остановил меня, Гаррус? Это же просто безумие, а не план. Это же просто маразм. Испугался биотики? Я бы никогда-никогда не применила к тебе биотику с силой. Ты же знаешь. Знаешь? Или потому что думаешь, будто я знаю, что делаю? Мысленный Гаррус кивнул; ливень создавал смешную маленькую лужицу у ворота, но лицо замерло без единой смешинки, пока о борт за его спиной бились волны. — Я никогда не знаю, что делаю, — призналась Шепард кабине, твёрдо решив говорить вслух. — Думаю, это отличительная черта тех, кто ведёт за собой людей. Большинство из нас не знает, какого хрена делает, но так искусно делает вид, что у всех вокруг не остаётся сомнений. Ха! Я просто пру, как танк, котик. И тут так же. Да ещё и голова не болит. Знаешь, как классно, когда не болит голова? Никогда не узнаешь… — Шепард запнулась, кашлянула и оглянулась. И питьевой воды с собой нет, а пить внезапно ужас как захотелось. — Это несправедливо, — продолжила она. — Тебя ведь до сих пор раздражает несправедливость, верно? Мысленный Гаррус кивнул. — Вот. Несправедливо, что не знаешь, как здорово, когда что-то не болит, пока оно не заболит. Что повело тебя сейчас? — задал вопрос Гаррус-из-головы в ответ на мысли, к которым она прибежала, чтобы не-думать. К вымышленному, отвлекающему от ощущения сдавливания в глотке диалогу, от кома, который ни вытолкнуть, ни втолкнуть… — Сюда? На дно? — уточнила она. — Безумие, — и усмехнулась. — Я абсолютно сумасшедшая, ты ещё не понял? Нет. — Тогда у тебя проблемы с вниманием. Нет. Что повело тебя сейчас? — Не знаю. Ты рискуешь всеми. Рискуешь собой. Что повело тебя сейчас? — Надежда. На что? Следить за показателями становилось чуточку страшно. Чудовищное давление изгибало металл, потихоньку сдавливало и корпус, и нервы в плотный узел. На что? — вновь и даже настойчиво задало вопрос собственное сознание в лице Гарруса. На мгновение Шепард поймала себя на мысли, будто за вопрос отвечает не совсем воображение. Не только оно. Сбросив ощущение на разыгрывающийся страх, она ответила шёпотом сама себе: «На всё» и приложила усилия в попытке думать о чём-нибудь ещё. Но воображаемый, жутко живой и не желающий исчезать с глаз Гаррус — слегка размытый, будто за лобовым стеклом в дождь, — оказался куда настойчивее оригинала. На что? За негодованием Шепард не заметила, как прожектор перестал вырывать свет из мрака с хлопьями пыли. Вокруг становилось светлее, и слабенький фонарь Тритона не имел к этому никакого отношения. — Хочу, чтоб они сдохли, — резко выплюнула Шепард, и сразу добавила: — И жить хочется, если честно. А такой союзник, способный уничтожать Жнецов… ты понимаешь? Нет? Стоп. Это чушь какая-то, а не разговор, — Шепард мотнула головой. — Давай ещё споём? Я начинаю: «Я храню мечту в своём кармане и не позволю ей угаснуть. Внутри, снаружи — в этой мечте нет одиночества». Песня с рваным ритмом, — заметил мысленный Гаррус. — Да, так бы ты и сказал, ворчливый хрен. Твоя очередь. Что? — Петь. Припев. Пой. Мысленный Гаррус задумался, опустив взгляд, и запел: «Потом я вспоминаю, как в полнолуние, когда луна была яркой, я уводил тебя в темноту и танцевал с тобой танго». — Ого, — заворожённо выдохнула Шепард и опустила взгляд к рукам, на предплечьях кожа покрылась мурашками. — Ты… ты красиво поёшь. Почему ты никогда мне не пел? У этой песни красивая музыка. — Скажи? Определённо. Затошнило. Она распахнула глаза — давящая вода и свет из ниоткуда. Руки — в броне, и нет никаких открытых предплечий. Закрыла — и снова увидела его. Мысленный Гаррус чуть склонил голову. Мысленный Гаррус просто смотрел. Такой ли мысленный этот Гаррус? — Уйди с глаз моих, — огрызнулась Шепард. Гаррус кивнул и растаял. Время ускакало вперёд, и Шепард с трудом поняла, что была без сознания, обнаружив себя в более чем странном месте — словно её выплюнули из чужого сна. Она раскрыла глаза в кабине, наполненной звуками систем предупреждения о критических перегрузках и собственным тяжёлым дыханием. Спуск давно прекратился; Тритон стоял на твёрдой поверхности и легонько скрежетал левой клешнёй о булыжник. Впереди будто били прожекторы, подсвечивая зеленоватую воду. Оглянувшись, Шепард поняла, что источником света являются камни. Странные, светлые, шумящие? От них исходило что-то… что-то… Датчик перестал показывать направление, все элементы хаотично включались и выключались, не выдерживая перманентной нагрузки. Резким движением, дабы уменьшить визуальный шум, она отрубила все системы, кроме необходимых — в кабине стало совсем темно. На подкорке сознания расползался цикличный и липкий страх. Я что, потеряла сознание? Я что, об этом уже думала? Чувствуя себя облеплённой тёплым киселём, Шепард активировала педаль правой ступнёй, и нога Тритона, вздымая со дна муть, продвинулась вперёд; его поступь отозвалась в кабине долгим металлическим стоном. Шаг. Ещё шаг. Там, за выступом, забурлили пузыри — впереди переворачивалось нечто огромное. Шепард, повинуясь наитию, двигалась к ним, к этим пузырям, навстречу. Маленькие пузырьки превратились в массивные, всё больше и больше вырывались они вверх; за преградой нечто, невидимое глазу, двигалось ей навстречу, пока плавно не показалось оно, вырастая из-за широкого каменистого выступа, взбивая воду в белую пену. Нечто глубоко-тёмное неторопливо поднималось вверх, отвратительно похожее очертаниями на старого врага — Властелина. Следя взглядом за подъёмом массивной туши, Шепард подумала, что размером он не меньше огромного вздымающегося со стартовой площадки корабля. Когда существо заняло почти весь обзор иллюминатора Тритона, а желудок попросился наружу, Шепард решила, что столь огромное создание просто не может быть живым, думающим существом. Хотя… на Земле когда-то были киты длиной больше тридцати метров? Эта дрянь явно больше тридцати метров. Может, это вообще местное млекопитающее? Когда Шепард засомневалась не только в том, на разумное ли существо смотрит, но и вовсе в том, не мерещится ли оно, движение остановилось и существо замерло. Зрение давно адаптировалось к тусклому свечению камней, и найти голову твари в глубокой черноте не составило труда: она находилась внизу туловища, как и два небольших — в сравнении с телом — глаза, что неотрывно смотрели на неё со всем вниманием. Создание замерло впереди, и тишина стала такой плотной, что звук собственного сглатывания показался Шепард оглушительным. Она нервно моргнула, проверяя реальность, — картинка не исчезала, — и быстро смирилась с тем, что смотрит на существо, рядом с которым она — не более чем пылинка под объективом. Будто явилась на собеседование с титаном, погребённым в толще вод. Оно поразительно похоже на Властелина. Властелин. Первый Жнец, виденный ею. И голограмма Предвестника… Жнецы — однозначно созданные по его подобию. Или по подобию ему подобных. Да, — всепроникающее, громогласное ворвалось в сознание, и желудок болезненно сжался. Она стиснула зубы, приказав телу не дрожать, но внутренности продолжали отзываться на эхо вибрации этого голоса. Оно говорит в голове. Никаких сомнений, перед ней прародитель Жнецов. Создание, уничтоженное собственным творением? Вынужденное влачить жалкую жизнь в бесконечном страхе обнаружения среди камушков и зелёной мути… Ты привела их. Ты нашла нас. — Мне повезло, — быстро прошептала Шепард, стараясь контролировать каждую свою мысль. Но это не так-то просто — не думать о слоне. Кожа покрылась мурашками. Мне повезло, — думала, как заведённая, а в голове одна за другой вспыхивали картины, от которых желудок вновь болезненно запросился наружу: повезло оказаться на мельнице; повезло спрятаться в техническом помещении; повезло получить повреждение мозга; повезло лететь в другом шаттле; повезло оказаться биотиком; повезло встретить Андерсона; повезло, повезло, повезло… Ты в милости у удачи, — прозвучало чрезвычайно мягко, нежно, щадя все органы восприятия, но те упорно продолжали свой безумный пляс. — Давай я покажу. Хочешь? Шепард сглотнула, одна мысль легла на другую (а есть выбор/не хочу, но придётся/а может всё-таки хочу?), всё вылилось в простое: — Да. Тритон растворился каплей краски в воде, как испарилась и бушующая Деспойна. Руки перестали существовать, желудок отпустило. Сознание, закрываясь, как веки, мягко провалилось в благостное, безмолвное ничто. # Она проснулась от тёплого, настойчивого лучика, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы; лучик ложился жёлтой полосой на подушку, пригревал щёку и ресницы, слепил сквозь закрытое веко краснючим пятном. Зажмурившись сильнее, Шепард перевернулась на другой бок, подтянув одеяло к подбородку, и вдохнула поглубже — травяной запах с примесью сладкого ударил в нос. Приснится же такое. Какое? Что именно приснилось — она уже не могла вспомнить. Помнила только холодное, тёмное и большое; давящую тяжесть в груди, и тяжесть, глазу невидимую, ничем неизмеримую, но всеобъемлющую. Отступало, таяло, и Шепард села в постели и огляделась. Подоконник с облупившейся краской мелькнул на свету — в детстве она сама покрасила его в белый, когда тот пришёл совсем уж в паршивый вид. Она ничего не знала о том, как красить подобные поверхности, спросила в городском магазине, купила грунт и сделала, как могла, — теперь поверхность местами вспучивалась, но тонкие слои краски покрывали неровности тем же плотным слоем, даже не помышляя отколупливаться. Столько лет… а родители всё так же игнорируют её предложения о финансовой помощи. В следующем месяце надо будет скинуть им побольше денег. Неровная стопка книг замерла на рабочем столе, верхняя опасно свешивалась. Она помнила, как наощупь положила её ночью, уже выключив светильник. Хорошая книга. Весёлая… В углу — коробка со старыми голографическими модулями; она всё собиралась разобрать, да руки так и не дошли. В коридоре послышались шаги, Шепард перевела взгляд на дверь, поднялась, опустила босые ноги на прогретые половицы — значит, солнце уже час-другой как взошло. Напротив кровати стояло зеркало, и на короткую секунду она себя не узнала: волосы, один крупный локон послушно льнул к другому, свешивались по правому плечу, над бровью едва заметной полосой белел шрам из далёкого детства — металлическая кружка и бег по мокрой плитке — плохое сочетание. Из зеркала на неё смотрела молодая, совсем воздушная девушка с тонкими руками и тонкими ногами, чуть загорелая, в шортах выше колен. Глянув на себя пару раз и себя не узнавая, Шепард мотнула головой, выкидывая мысль о том, что слишком много опрятности — это совсем даже не про неё, и подошла к окну. Колония-грядка, — всплыло в голове. Так Мендуар называли переселенцы. Кукурузное поле до горизонта сейчас, в середине лета, уходило в золотистую дымку. Ветер шёл по стеблям волнами; слева, на окраине посёлка, начинались предгорья со скалистыми выступами, поросшие редким кустарником. Справа, в паре километров, виднелись высотки центра, купол института, посадочная площадка для малых грузовиков. Она стояла и смотрела, и что-то внутри вязко отпускало, расслаблялось, разжимая невидимую пружину, и один вопрос крутился в голове юлой: почему она так редко сюда приезжает? Надо чаще. Обязательно надо чаще. Сделав пару шагов по коридору, Шепард остановилась. В доме пахло едой, с первого этажа доносились тихие голоса, такие, будто спящую половину дома старались не будить, сладко позвякивала посуда и — странное дело — в груди дёрнулось беспредметное беспокойство. Она оглядела коридор, выискивая причину тревоги, и уставилась на фотографию на стене: вот она, мелкая, с кривыми зубами; вот родители, смешная мама и совершенно серьёзный отец, не умеющий улыбаться. Вот брат — она задержала взгляд на его лице, и на мгновение показалось, что фотография поплыла рябью, меняя форму наполненности прямо на глазах — волосы стали чуть светлее, ленивые кудри чуть распрямились. Шепард моргнула — всё нормально. Следующая фотография — Джон на выпускном, уже громила. Она смотрела на снимок и не могла понять, почему грудь заполонила щемящая, невыносимая нежность. Как будто не видела его сто лет. Как будто вообще никогда его не видела. Глупости. Память подбросила воспоминание — два месяца назад она встречала его на Цитадели и самолично помогала выбрать институт. Сама возила его на вступительные, на своём аэрокаре. Да, у неё свой аэрокар. Ему уже семь лет, а пахнет всё той же вкусной новизной. — Мандаринка! — голос ударил из кухни, перебивая мысль на середине. — Я слышу, как ты ходишь! Спускайся. Лестница и половицы, нежные шорты ласкали бёдра. Спустившись на пару шагов, она замерла, услышав скрип одной из ступенек, взбежала обратно наверх и спустилась снова — приятный звук недостижимого детства. В сторону кухни, на ходу запуская пальцы в волосы, взлохмачивая их, чтобы объём смотрелся посимпатичнее, дверной проём уже дышал навстречу запахом оладушек. Точно, мать печёт оладьи, — и первый, кого она увидела в дверях, был брат. Здоровый лоб. Сидит, развалившись на кухонном стуле, локти на столешнице, что-то жуёт. Голоса доносились из столовой, а этот, видимо, спрятался от всех тут, в закутке возле плиты. Голова тяжёлая, бритая почти наголо, плечи давно шире отцовских. Заметив её, он расплылся в улыбке прямо так, с набитым ртом. — Думал, ты до вечера дрыхнуть будешь. Она подошла и положила ладонь на его тёплую, колючую макушку. Провела туда-сюда. Он скосил глаза, не переставая жевать. — Чего? — Ничего, — ответила она. — Просто ты вырос. Я посмотреть. — Ты каждый приезд так говоришь, — дёрнул он головой. — В прошлый приезд ты был ниже, — заметила она, продолжая поглаживать голову. — И не такой колючий. Что, не нравится? — Не нравится, — опять дёрнул головой, изогнул губы в гримасе максимального недовольства. — Телячьи нежности. — Продолжишь уворачиваться — я тебя ещё и поцелую, — пригрозила Шепард. Красочно изобразив блевание, Джон терпеливо подставил под ладонь макушку. — Вырос, — с чувством проговорила она. — У тебя с памятью беды. Я с шестнадцати не рос. С шестнадцати. Сейчас ему семнадцать. Ей тридцать три? Ну да. Ну конечно. Она это знала, и не стала зацикливаться на том, что знание пришло только сейчас, именно в эту секунду, когда она касалась его макушки, и одновременно с теплом его кожи в неё влилось новое: как он рос, болел ветрянкой и завалил выпускные экзамены, а отец смотрел на него с осуждением и терпением, которого сама Шепард отродясь не видела; как водил в дом девушку, а мать сходила с ума. Целая, вся его длинная жизнь разверзлась в ней за секунду подробнейшей картой. — Ну чего ты? — спросил Джон, засовывая в рот остатки оладьи. — Задумалась. — О чём? Она не ответила. Она всё наслаждалась его тёплым, колючим затылком и не могла оторвать руку. Вот он — здесь. Он вырос. Он стал таким. И это правильно, естественно, как кукуруза за окном, горы слева, город справа и лучик на подоконнике. Из самой глубины сознания, из-под слоёв покоя, пробивался слабый, заглушённый голос: вспомни. Она не хотела, и от мысли отмахнулась. — Мандаринка, ну сколько можно! — голос матери пробился сквозь дрёму, и она наконец отлепилась от брата, шагнув в столовую. За столом сидели. Мать обернулась и улыбнулась, за её спиной к вытяжке поднимался пар… эта женщина, поцелованная солнцем, всегда слишком много улыбалась. Отец сидел во главе стола с чашкой кофе и привычным, флегматично-задумчивым взглядом мыслителя, погружённого в своё, ценнейшее… А рядом с отцом, закинув руку на спинку соседнего стула, сидел немолодой турианец с палавенскими метками, удивительно похожий на… Она скользнула взглядом левее. Гаррус. Сидит так по-домашнему, будто всю жизнь только и делал, что сидел тут, в её доме, на колонии-грядке. Подбородок подпёр рукой, в другой держит чашку. Увидел её и устало улыбнулся. — Ты пропустила всё самое интересное, — хмыкнул он, явно давая понять, что «самое интересное» — полная его противоположность. — Твой отец и мой отец полтора часа обсуждали принцип двигателей дредноутов и Фариксен. Твой брат сбежал в соседнюю комнату, а я не смог придумать ни одного предлога. — Плохое воображение опять тебя подвело, — усмехнулась Шепард, мгновенно вспомнив, как при знакомстве они и сами угробили на обсуждение Фариксена не меньше пяти часов, и тогда ему было жуть как интересно. Гаррус качнул головой, а она опустила взгляд к своей руке — на безымянном пальце поблёскивало симпатичное колечко. Абсолютно простое и незатейливое, с аккуратным камушком синеватого отлива. Точно. Его Гаррусу помогала выбирать Касуми, а здесь они ради того, чтобы познакомить друг с другом родителей перед… Обогнув стол, Шепард села рядом с ним, машинально ткнулась плечом в его плечо и забрала из рук матери чашку, поднесла к губам, сделала глоток и замерла снова — сладкий. Она не пьёт сладкий чай и никогда не пила. Сейчас, с чашкой в руке и сахаром на языке, она повернулась к Гаррусу. Посмотрела. Сначала — рассеянно, потом — пристальнее. На его лицо. На метки и мандибулы, чуть дрогнувшие в ответ на её взгляд, и улыбка её сползла, и внутри что-то рухнуло в пустоту. — Гаррус? — Ну. — Я… Шепард вернула взор к чашке и полноценно обнаружила себя за знакомым деревянным столом, в её руке — поразительно горячий напиток, сквозь керамику нагревающий пальцы, что чувствуется каждым нервным окончанием ладони. Завороженное разглядывание кружки прервалось речью: — Такая уж наша девочка, — подала голос мать. — Она, конечно, всегда была спокойной, но периодически будто бес вселялся. Всё детство, всё! Если бы вы знали, сколько мы натерпелись, ха-х! Всё в груди сжалось в кулак, пришлось сдавить зубы до скрежета, чтобы не сломаться здесь и сейчас надвое, пополам. Она медленно перевела взгляд на мать — старше, чем она помнила, морщины прочертили глубокие полосы на лице, но красота её мигом затмевала собой весь свет. Может, старше лет на семнадцать? Она. Живая. Её дни не оборвались в сплошном ужасе, растянувшемся на целые годы. Она здесь. По правую руку от Шепард снова зазвучал двухтональный голос — Гаррус наклонился к столу и подхватил: — Она подняла такую бучу из-за кварианцев и службы безопасности, которые недостаточно вежливо себя повели… Меня вызвали на злостного дебошира, и каково было моё удивление, что это девчушка полтора метра ростом? — Никогда не могла пройти мимо несправедливости, — с ноткой осуждения добавил отец, и это именно то, как он бы это сказал. — Гаррус тоже никогда не проходил мимо подобного, — раздался новый двухтональный голос, принадлежавший турианцу старшему, удивительно похожему… сидел, закинув руку на спинку стула сына, глядел на неё без капли холода. Так близко и так обычно, почти как… как и должны вести себя отцы? Быть такого не может. Верно. Не может такого быть. Пальцы снова потянулись к кружке, чувствуя её каждой клеткой. Она поднесла напиток ко рту, ощутив жар кипятка губами и кончиком носа. Пахнет бергамотом и сладостью. Она сделала глоток, ощущая вкус всей полостью рта, почувствовала, как тепло прошло по горлу и исчезло в желудке. Всё не просто КАК БУДТО взаправду. Всё — правда. И ложь. — Очень приятно познакомиться, папа Гарруса, — произнесла она. — Взаимно, коммандер Шепард, — ответил он. — Как официально, — усмехнулся Гаррус. Пропуская мимо ушей разговоры самых любимых родных за всю свою жизнь, пропуская картину, которой никогда не суждено сбыться в реальности, она поднялась из-за стола и подошла к маме. Та прервала диалог и подняла взгляд, спросив: «Что такое, мандаринка?» — Мам… Шепард наклонилась и обняла её, чувствуя тот самый запах, ту самую кожу, ту самую одежду, то самое тепло. Упёрлась со всей силы под её переливистый смех, оторвалась с трудом, с невероятной тяжестью и двинулась к двери. Неправда. Это всё неправда. — Не совсем, — произнёс Гаррус тёплым, одуряющим, как летний полдень, голосом. — Мы можем здесь остаться, — сообщил он, стоило сделать шаг к двери. — Мама испекла оладьи. Джон ждёт. Я здесь. Завтра мы с тобой поедем на Цитадель. Я, кстати, заместитель директора СБЦ, а ты — инженер-проектировщик космических кораблей. Зачем помнить другое, Шепард? Она сжала челюсти. Неправда. — Мы можем здесь остаться, — повторил он. — И ты забудешь… — Пока ты тут — нет, — отрезала она, собиралась было шагнуть прочь из дома, но замерла и спросила: — А время здесь идёт так же, как там? Ну, типа… если здесь я пробуду год, там пройдёт сколько времени? — он собирался было ответить, как Шепард перебила, мотнув головой: — нет-нет-нет, что это я. Молчи. Ответь на другое. Ты же ещё жив? Там, наверху? Он ответил не сразу. Мандибулы дрогнули, взгляд ушёл в бок. Узнавал? Проверял? — Пока — да. Но тебе стоит поторопиться. Она кивнула, в последний раз оглядела кухню. Мать у стола, прижав ладонь к губам. Отец напряжённо молчит. Брат замер в дверях, ничего не понимая, переводит взгляд с неё на Гарруса и обратно. И турианец, отец Гарруса, глядит на неё со странным, печальным пониманием. — Ну тогда всё. Я пошла. Пока, мам. Пока, пап. До свидания, папа Гарруса. — До свидания. И вышла прямиком в кабину Тритона. Вернулся тусклый свет камней, вернулось заполоняющее половину обзора оно. Вместе со всем появилось и знание, ласково разросшееся прямиком между полушариями; оно не пришло постепенно, совсем не складывалось из ровных кусочков. Оно просто было, разом и навсегда, и теперь Шепард пыталась осознать его, слишком большое, чтобы помещалось в голове. Левиафаны… паразиты божественного масштаба, дилеры галактического уровня, бывшие правители бывших миров, незаметные, но абсолютные, превратившие мечты в валюту, ведущие за собой целые виды. Конечно… конечно за ними шли, на них молились, рисовали их образы на скалах лишь бы оно — помогло, лишь бы снизошло и обратило свой божественный взор; что угодно за неотличимый от оригинала фальсификат ожившей мечты. И что же пошло не так? Многое. — Вы создали их… — прошептала Шепард вслух, и звучание собственного голоса напугало её. Да. — Зачем? Ошибка в расчётах. — Ни… чего?! Нихрена себе ошибочка. Тишина. Руки дёрнулись на рычагах, но Шепард заставила их замереть. В груди разгорался пожар — хотелось взорваться, не сдерживая себя ни в выражениях, ни в движениях. С усердием игнорируя разрастающийся в груди огонь, пришлось себе напомнить: она здесь не для того, чтобы сгореть в собственной злости. Она пришла договариваться. Сознание плавилось, тело реагировало на гостя сознания, как на яд, выталкивая его из себя. На мгновение даже показалось, что она опять проваливается в пустоту. — Мне нужна помощь. И? — Ваша ответственность! Как вы можете?! — крик вырвался раньше, чем она поняла, что делает. Кричать на существо размером с дом, способное раздавить силой мысли… безумно даже для неё. Только гнев, вошедший в симбиоз с незнакомцами в голове, пропитанный ими и ими же вдохновлённый, выплеснулся, как газировка в бутылке, которую безжалостно растрясли, прежде чем открутить крышку. Это они, — поняла Шепард. — Рядом с ними всё потаённое лезет. А потаённого — немного. Боль, гнев да усталость. И гнева больше, чем боли. Больше, чем усталости. Больше, чем страха. Они это едят. Мысли легли одна на другую, вспыхнули картины масштабных сражений, планета за планетой падала в историческую пропасть, перемалывалась в пыль жерновами жатвы. Иден-Прайм, маяк, Цитадель, прыжок в неизвестность и двери, выбитые с ноги, каждая проклятая попытка достучаться, растолкать этот погрязший в гедоническом комфорте сладкого быта паровоз, не желавший видеть смерть за последним поворотом, пока не стало слишком поздно. Миллиарды жизней, брошенных в… Ты как ребёнок, — вынесло вердикт не впечатлённое существо. Ребёнок, — добавился новый голос. Или тот же? Испоганенный ребёнок. Ничего не знаешь. И орёшь. Ты не первая здесь. Другие были умнее. И будешь не первой там. Другие были терпеливее. Думаешь, если громче кричишь, что-то изменится? — Кто меня осуждает?! — вспыхнула Шепард, истерично хохотнув. — ЭТО? Чем вы питаетесь, поглощая народы, а? Пристыжаете МЕНЯ?! За попытку получить желаемое?! ВЫ??? Для кого миры, люди… одна большая песочница?! Забота. Никогда не насилие. Мы старались. Всегда добровольно. Они впускали нас, и мы были везде. Только добровольно. Добровольно. — Стоп, — Шепард облизала пересохшие губы — не помогло, язык оказался таким же сухим. — Вы сказали: добровольно. Но вы уже показали мне… это. Вы уже влезли ко мне в голову. Какого хера? Это по-вашему «добровольно»?! Тот голос, что щадил её восприятие, отозвался без намёка на смущение и оправдания — только терпеливое спокойствие: Мы не влезали. — Вы показывали мне семью. Моего брата! Гарруса показывали. Его отца, — чеканила она. — Вы знали детали. Не ври мне!!! Ты кричишь. — И что?! Не нравятся громкие звуки, бедняжка?! А мне не нравится, что твоя грёбаная ошибочка сейчас… Ты кричишь мечтой. У каждого есть, что не спрятать. Это не вторжение. Это как слышать дыхание. Чувствовать запах. — Мой дом — это не запах, — огрызнулась Шепард. — Это подробности. Это память. Верно. Она сильная. Видно без касания. Мы не читали. Показали излучаемое. Ты сказала «да». Ты хотела увидеть. Мы показали. У Шепард перехватило дыхание. Хотелось бы возразить, ведь «да», сказанное не совсем осознанно, не считается, — но возразить было нечего. Она действительно сказала «да». Потому что любопытство и надежда, отчаяние и надежда, и просто надежда без всего сопутствующего — всё это сжалось в одно короткое слово, и она дала его сама. — Это не то же самое, — произнесла она всё же. — То, что вы показали, — это одно. А то, что вы делаете, когда забираете кого-то навсегда… что делали с теми людьми на астероиде… Мы оберегали. — Ага, Брайсона вы сберегли будь здоров… Это другое. Другое, — вклинился новый, более сухой и резкий голос. — Предотвратили. Пытались предотвратить. А ты… Смотреть на поверхность — не значит войти. Ты видела своё отражение. — Его хватило, чтобы я чуть не осталась, — тихо сказала Шепард. Да, — спокойно согласился первый голос. — Этого часто хватает. Мы не удерживали. Шепард молчала, пытаясь собрать мысли воедино. Лжи не находилось. Просто каракатицы, для которых сознание — открытый океан, и то, что для человека «глубоко внутри», для них «пена на поверхности». — Понятно, — произнесла она наконец. Снова облизнула губы, и стало мокро — в рот попала кровь. — И что? Вы были везде? Везде. Мы — везде. Были везде. Во всей галактике. Хорохорятся — поняла Шепард. Наслаждаются и фактом, и памятью. Цепляются за неё… а может, и нет у них понятия времени, может бродят по нему, как по пространству — туда-сюда — и нет у них и капли переживаний на тему пряток длиной в многие миллионы лет, пряток от безумных детишек. Наслаждаются. Памятью. Мы старались. И поправляли. Слишком много вмешивались. Везде. Мы были везде. — Заткнись, мне плевать, где вы были! — она мотнула головой, едва разлепляя веки. Если бы не ремни, она давно скатилась бы вниз кабины Тритона. — Мне насрать на ваше былое величие! Величие тех, кто прячется под тоннами воды от собственных детишек в расчёт брать нельзя по определению. Шепард заставила себя остановиться, не пускаться в пустые обвинения. Тёмный, величественный Левиафан замер перед ней, всматриваясь двумя крохотными глазками. Величественный и жалкий одновременно, — и гнев схлынул, оставив чистую ясность. Она здесь не для того, чтобы пристыдить кого-то и разбираться в их мотивации. Всё случилось уже. Всё уже не важно. Важно — одно. Собравшись с силами, она вложила все свои чувства в одну-единственную твёрдую мысль, которая в очередной раз прозвучала как требование: Мне нужна ваша помощь. НЕТ. Гнев и тошнота слились в единое, пульсирующее, и Шепард закричала, отчеканивая слова подобно вылетающим из пистолета пулям: — Ну так посмотри в меня. Эй! Загляни в меня, грёбаный кальмар! Давай, залезай да поглубже, не по верхам, я пускаю тебя ДОБРОВОЛЬНО! Загляни и скажи, что ты там увидишь! Посмотри и скажи, что я не справлюсь! Ярость поднялась, прекрасная и живая. Даже если бы она хотела, она не смогла бы её остановить; по кабине Тритона заскользили отблески — ярче разгорались камни на дне, и зеленоватый свет запульсировал в такт её сердцу. — Рискни солгать мне, ублюдок, потому что в случае поражения я взорву ВСЕ ретрансляторы! — мелкие пузырьки сорвались и затанцевали вокруг, поднимаясь к невидимой поверхности. — Ха-ха-ха! Я теперь знаю, что они могут взрываться, ребятки! Я уничтожу Цитадель, слышишь?! Каждую долбаную станцию! Я уничтожу ВСЁ!!! Я УНИЧТОЖУ ВСЁ! Я! УНИЧТОЖУ! ВСЁ! ПОНЯТНО ТЕБЕ, ГРЁБАНАЯ МОКРИЦА? Ярость изменила тональность окружения, влияла на них, впитывалась в них, кормила их, меняла их, как они меняли её одним присутствием. Тьма вокруг Левиафана перестала быть столь непроглядной — в ней проступили чёткие грани огромных тел. — ЕСЛИ УХОДИТЬ, ТО НА СВОИХ ПРАВАХ, ПОНЯТНО?! — Шепард не видела ни света, ни дрожи, ни того, что пространство вокруг неё дышит в унисон с её гневом. Она сама стала гневом. — Отсиживайтесь в своей мокрой могиле, уроды, пока за ВАШУ ошибку расплачивается вся галактика! Трусы! Вы ТРУСЫ, ВЫ — ТРУСЫ! ВЫ… Боль прострелила насквозь, и Шепард исчезла, распавшись на сотни мельчайших деталей. Раздробили, пролистнули, как картотеку, от первой страницы до последней, от химического состава организма до крупицы дальней памяти, всё, что когда-либо чувствовала, всё, что испытывала и прятала — пропустили через себя. Они пропустили через себя всё. И Шепард ощутила на собственной шкуре их голод. Голод забытого бога. Раскрыв глаза, она попыталась извергнуть из себя то, что не могло существовать. Но здесь, на этом уровне, нет места привычной физике. Здесь не нашлось места даже для того, что можно назвать пустотой. Только соединительная нить, отблеск души, удерживающая от полного исчезновения. Вы почти завершили Горн… — Что… это? — прохрипела Шепард. Устройство, способное остановить конфликт, исключив его причину. — Что это значит? — тошнота подкатила к горлу, она согнулась, пытаясь избавиться от неё, — ничего, только сухой спазм. — Какая у него причина? Что значит исключить причину… Тишина. — Остановить Жнецов? Да. Этого знания достаточно. Мы считали Горн плохим решением. Теперь не считаем. Жнецы считают. — Что они такое? Инструмент, который перестал понимать, кто он. — Плевать. Храните свои секреты, мне насрать на ваши секреты. Помогите мне. Интересный экспонат. Не более того. Сколько таких было… Убирайся. — Нет… Проси. — Пожалуйста… — слабо билась мысль. Застыл перед глазами чёртов несуществующий стол и нотки бергамота в воздухе, застыл и Гаррус, его взгляд и руки, его редкая, невероятная преданность. — Пожалуйста… один шанс… Сердце стучало гулко и слабо, капли пота стекали по лбу. Время, как и вода вокруг, застыло. Дышать становилось всё тяжелее. С трудом раскрыв глаза, она не нашла ни иллюминатора, ни панели управления с рычагами — Тритона больше не было. Только пустота, сквозь которую неспешно прошагал Мордин. Шепард дёрнулась и вновь открыла глаза. Впереди, за Левиафаном, успело вырасти ещё два таких же огромных существа, но сил думать об этом совсем не осталось. В голове вновь раздался голос, что берёг восприятие, смягчая тяжесть своих слов: Ты не первая здесь. Возможно, последняя. Мы видели всё. Мы видели то, чего ты сама о себе не знаешь. — И? И мы поможем. Без риска. Нас слишком мало. Мы поможем без риска. И уйдём с этой планеты. Ты — никто — Никогда не узнаешь где мы. Мы не появимся. Никто не узнает. Но будем помогать. Помогать. Артефакты. Забери артефакты. Будем управлять. Брать управление. Над непослушными детьми. Уходи, испорченная. Интересная. Убирайся. Возьми один артефакт себе. Никогда не оставляй. поняла? Поняла? ПОНЯЛА? — да… Нарастающее давление припечатало к сидушке Тритона. Далеко не сразу она поняла, что робот поднимается вверх, что в заднем отсеке шумно тарахтят двигатели, и пыль перед глазами разгоняется в сплошной темноте. Снова потеряла сознание? Жидкость у верхней губы прилипла к коже, Шепард провела дрожащей кистью под носом, растирая её, почти засохшую. Сколько же прошло времени? Циферблат Тритона не показывал ничего вразумительного. Надо выйти. Надо срочно выйти. Немедленно. Внутри стало тесно, внутри — невозможно. Кабина, её глухой, металлический гроб, смыкающийся со всех сторон. Она ударила по кнопке открытия — пшикнуло давление, и панель отразилась краснющим знаком опасности. Плевать. Только выйти, выйти куда угодно. Она замолотила по кнопке снова и снова — автоматика блокировала открытие под водой, и этот отказ взорвал в ней что-то быстрее, чем разум успел вмешаться. Синие искры биотики хаотично зазмеились по предплечьям. Тело само выбрасывало импульс за импульсом, и каждый ударялся о стенки кабины, возвращался дрожью, искал выход и не находил. Тритон содрогнулся. Панель запиликала пуще прежнего. Где-то снаружи вскипела пузырями вода. Она закричала и рванула ручку аварийного сброса. Терпи. — Не могу, — биотика снова рванулась к стенкам кабины. Тритон завибрировал, распираемый изнутри. За спиной жалобно заскрежетало. Скоро. Терпи. — Не могу… не могу… дышать… — сердце колотилось в пальцах, в груди стало невыносимо тесно. Невидимая хватка сомкнула сознание, удерживая, как держат за плечи. Биотика дрогнула, замерцала и, всё ещё искря, начала медленно гаснуть. Руки упали на рычаги. Сжатые пальцы разжались. — Спасибо, — выдохнула Шепард. Подобно надутому мячу, Тритон вытолкнулся из-под воды и попал обратно на площадку. Стоило кабине открыться, Шепард тут же вывалилась на мокрую платформу и наблевала себе под ноги. Мир нещадно крутился, вибрировал и дрожал, покачиваясь на волнах вместе с Монархом. Не в силах заставить себя оглянуться, она смутно понимала, что вывалилась прямиком в сердцевину боя, и вместо хоть каких-нибудь действий развалилась по платформе, подтянув под себя ватные ноги. Спустя мгновение её подхватили под руку, поволокли и оттащили в сторону. Вега прокричал: — Новые летят! Кортез ответил: — Где гранаты, чёрт возьми?! Гаррус рядом с ухом взревел: — Уводи их влево, влево, Кортез! Там мины! От нас уведи! Ясно только одно — их плотно прижали, и надо бы что-то сделать… только тело отказывалось действовать даже под угрозой неминуемой гибели. Она усердно собирала себя воедино и никак не могла перестать блевать при том, что было уже нечем. Шум вокруг изменился — Шепард не видела причины. Шепард пыталась раскрыть глаза и смотрела на мокрую поверхность Монарха, на тонкий слой воды и собственные пальцы в ней. — Какого…? — прошептал Вега. А Гаррус — видел; смотрел на происходящее, сжимая руку на предплечье жутко бледной, содрогающейся Шепард, и не мог оторваться от зрелища. Каждый артефакт на платформе потерянного корабля расширился, засветился глубокой бездной, рьяно вибрируя, и часть пехоты Жнецов перестала наступать, а затем и вовсе обернулась против своих: Тварь попёрла на Тварь, хаски вгрызлись в хасков, шипя и поскальзываясь на воде; пехота Жнецов обернулась друг против друга, пока отдельные просто прыгали в океан и утопали, сокрытые бушующими водами. Получается, добилась своего? Левиафаны присоединились? Уши прострелила яркая вспышка боли: с рёвом, сквозь густые грозовые тучи, спускался Жнец. Гаррус обернулся на звук и увидел, как огромный, живой корабль, изобразив необычный кульбит, перекрутился в воздухе и вместо атаки шлёпнулся в воду, подняв огромные волны — Монарх ударило в корму, и пол под ногами подпрыгнул. Гаррус уцепился за бортик, крепче сдавливая пальцами предплечье Шепард. — Артефакты… надо собрать… — сквозь непрекращающийся кашель выдавила из себя Шепард. — Взять с собой. Слышишь? Океан вскипал пузырями — Гаррус не знал, куда смотреть. На Шепард, кровь из носа и её дрожащие веки; на врага и его отчаянный приступ самоликвидации; на бурлящий океан… Кортез и Вега переглянулись в ожидании чего угодно — хоть появления новых подводных противников, — и спешно меняли огневые позиции, скользя и заваливаясь на шатающейся платформе. Из воды, один за другим, взмыли вверх десятки, сотни артефактов, покоящихся в недрах океана, и разом замерли в воздухе на небольшом отдалении от волн. Одни расширялись и сдувались в маленькие кругляшки, другие застыли недвижимыми, привычными овальными сферами, сплошь состоящими из мрака такого запредельного цвета, которого не бывает нигде в природе, кроме непроглядной тьмы космоса. — Вы это видите? — послышался голос Кортеза. — Да… — ответил Вега. И Гаррус видел, видел сферы, застывшие в воздухе, идущие волнами по граням и не идущие ничем — камни как камни, и на миг оцепенел, пока небо не прорезала молния, разом подсветив каждую, а снизу не послышалось тонкое… пение? Скрюченная в позе зародыша на мокрой палубе Шепард тихо пела: — Почти что рай, Западная Вирджиния… — севшим, хриплым голосом едва выталкивались слова из её горла. — Голубой хребет… Над головой рванула новая молния, осветив всё мертвенно-белым, и гром прокатился по небу тяжёлым раскатом. Волна ударила о борт Монарха, взметнув фонтан брызг. — Жизнь стара там, старше деревьев… — она запнулась, нахмурилась, и вдруг просияла жуткой, совершенно неуместной улыбкой на сером лице: — Моложе гор, но растёт, как бриз… Я вспомнила, Гаррус, дорогой. Я вспомнила следующий куплет. Гаррус быстро опустился на колено, провёл омни-инструментом над её телом — температура за сорок, давление, от которого экран забрезжил красным предупреждением, неровный пульс. Шепард буквально горела под рукой, и при том улыбалась, напевая себе под нос, пока взлетали артефакты и прыгали в океан хаски: — Все мои воспоминания вьются вокруг неё… незнакомца с голубой водой… — Кортез! — рявкнул Гаррус, перекрикивая гром. — Её надо в медпункт! Всё потом! Быстро! Он схватил её рывком, под мышки. Шепард безвольно свесила голову и продолжила напевать в его броню: — Тёмное и пыльное, нарисованное небом… Новая молния полоснула небо, на секунду выхватив из темноты всё разом: застывшие над волнами артефакты, Кортеза, бегущего к кабине, Вегу, прикрывающего их со спины. — Туманный вкус лунного света, слёзы на моём лице… Гаррус втащил её в челнок, усадил, пристегнул ремнями, пока она всё пела, еле шевеля губами. Оторвал её пальцы от своего наплечника, куда она вцепилась мёртвой хваткой. — Я слышу её голос по утрам, когда она зовёт меня… — Шепард, повисшая на ремнях, открыла глаза и посмотрела сквозь него. — Радио напоминает мне о доме… — Взлетаем! — крикнул Кортез. Челнок задраил люк, взревел двигателями, и машина, выхаркивая из себя воду, оторвалась от палубы, пока хаски прыгали в океан. — Я не могу перестать думать, что должна вернуться домой… Гаррус сел рядом, взял её горячую руку и держал, пока челнок пробивал собой грозовые тучи. Дойдя до конца куплета, Шепард вздохнула и закрыла глаза. Уснула. Или потеряла сознание. Гаррус просто держал её руку и слушал, как дождь барабанит по обшивке, оглаживал костяшки её пальцев и не понимал, можно ли вообще в принципе испугаться сильнее, чем сегодня? Было бы хорошо никогда не узнать ответа на этот вопрос. # Сначала он проверил каюту, затем мостик и столовую. Злость перемешалась с тревогой, когда ноги повели в грузовой отсек — по наитию тянули в поисках Шепард туда, где покоились артефакты в совершенно невразумительном количестве. Вообще-то ему полагалось лежать. После ледяной воды Деспойны, залившейся под броню, часов на продуваемой всеми ветрами платформе он свалился, как только схлынул адреналин. Чаквас накачала препаратами и велела спать, что он послушно и выполнил, чтобы проснуться спустя несколько часов от мелкой, противной дрожи, и обнаружить, что Шепард рядом нет. Он встал. Натянул комбинезон, недолго постоял рядом с бронёй, брошенной по возвращении прямо в каюте, напялил и её и пошёл искать Шепард, забредая на каждую палубу, хотя интуиция подсказывала, что искать её там бессмысленно, — но Гаррус из тупой надежды всё равно заходил на каждую и теперь ехал в лифте, чувствуя, как по коже щекотными струйками катится пот, а в груди при каждом вдохе хлюпает и дёргает. Двери не открылись до конца, когда Гаррус вылетел из лифта, и, да… Конечно. Ну конечно. Возле арсенала, на ящике с термозарядами сидела Шепард, упираясь спиной в стену, и держала в руках маленький, круглый, немного мерцающий тусклой зеленью из сердцевины артефакт. Он выхватил тёплый шар и отправил его в полёт прямиком через энергетическое поле, к остальным артефактам. Тот стукнулся и скатился с кучки себе подобных. — Зачем? — растерянно хлопнув глазами, спросила Шепард. — Ты в своём уме?! — Зачем?! — Так, послушай… — на несколько секунд он завис, не договорив, и резко, громко, всем телом чихнул, вытер нос тыльной стороной ладони, прежде чем опуститься на ящик, пододвинув её ноги. Заглянул в глаза и постарался придать голосу максимум нежности, а себе — терпения. — Это — дурманящая дрянь. Мне плевать на их способности… — Они питаются эмоциями, почти как мы — едой, — перебила Шепард. — И эта штука… — она махнула рукой за спину. — Гаррус, она безобидна для нас. — Ты не можешь знать. Сарен не знал. Никто не знает. — За Сарена взялись Жнецы. Это — не Жнец, — напомнила Шепард. — Оно… запрограммировано определённым образом и не имеет никакой прямой связи с ними, понимаешь? Как ВИ. Как флешка. Безвольная. Её не интересует ни твой разум, ни мой — она настроена выжигать жнецовскую частоту. — Протеже Брайсона был одурманен этой штукой. И тот… — он снова чихнул, на этот раз успев отвернуться, и сдавленно выругался. — Будь здоров, — шепнула Шепард. — Хм. Эм… Ладно. Буду. На чём я? А тот тип, притворявшийся Гарно, помнишь? «Тьма должна быть неприступной» — спародировал он голос бедолаги, подорвавшего себя гранатой. — Не похоже, что Левиафаны не сидят в ней, Шепард. Они говорили с тобой напрямую через них. — Эти — другие. Эти артефакты настроены на одно: вступают в контакт со всем, что имеет жнецовский след, и перегружают. Буквально вызывают инсульт. Пуф — и всё разорвалось. Они не разговаривают с людьми, Гаррус, если ты сам не попросишь. Его знобило. Испарина блестела на шее, он то и дело прикрывал глаза от тяжёлого, болезненного жара, пульсирующего за веками. Ещё капельку терпения, собрать в себе, аккумулировать его как можно больше… — Ты не можешь знать, влияют они на твои решения или нет, — произнёс он наконец. — Ты это понимаешь, Шепард? Ты сама сказала — они питаются эмоциями. Они способны подменять идеи. Давать тебе чувства, которых не должно быть. Внедриться и использовать тебя в своих целях. Помнишь тот ресторан на Цитадели? Туша не знает, что её сейчас убьют. Она не чувствует запаха крови и не слышит лязганье стали. И мясо идеальной сочности. Передо мной, — он показал на артефакты за полем, — лучший хищник из возможных. Он даёт тебе запах маминой сиськи или заднего двора, пока сам сосёт из тебя то, без чего не хочет существовать. Самое вкусное и сладкое. Что бы я сделал? Хочешь знать? Нахмурившись, заранее зная, что не услышит ничего хорошего, Шепард кивнула. — Я бы его уничтожил. Этот артефакт, вместе со всеми артефактами. Жнецы — их детище, ты понимаешь? Это что же за ошибка в расчётах такая?! Что такого они не могли решить, что неудачно отдали задачу на аутсорс? Плевать. Не важно. Я бы убрал и тех и других. Потому что не понимаю их и боюсь, скажешь? Несомненно, будешь права. Да, родная, именно поэтому, — он затих на несколько глубоких вдохов и продолжил: — Для меня это достаточная причина, чтобы обезопасить тебя, себя и всех. И мне страшно, что ты сидишь здесь и смотришь на эту дрянь. Пойдём в постель. — Я не хочу уходить, — прошептала Шепард. — Здесь у меня не болит голова. Гаррус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты меня пугаешь, Шепард. — Знаю. Он хлюпал носом и пытался силой воли избавиться от озноба — скверно. Тишина стояла такая, что слышно было, как за полем едва уловимо гудят артефакты. СУЗИ пыталась подсчитать их по весу, но все они, будучи одинаковыми по форме — не больше теннисного мяча — весили по-разному. Тогда она попыталась отсканировать их на предмет источников излучения, но оказалось, что в активном состоянии не больше половины, остальные походили на нерабочие камни, скрутившиеся из большого размера в эти маленькие, плотные шарики. Шепард сидела в нерешительности, в позе между «сейчас поднимусь и уйду» и «пошёл к чёрту, Вакариан, я остаюсь тут, в божественном дурдоме» и Гаррус, выдохнув, посмотрев в потолок и спросил: — Что с ними делать будем? — Раздадим флоту, — ответила Шепард, не задумываясь. — Нет. — Что значит «нет»? — она резко встала, и он поднялся следом, хотя совсем не хотел подниматься. Просто сидеть перед ней, когда она вот так смотрит, было невозможно. — Да что за «нет» у тебя появилось на всё подряд?! Когда ты говоришь мне «нет», хочется делать наоборот просто из… — Шепард, послушай себя, — он не дал ей закончить. — Ты предлагаешь оснастить этой дрянью наш флот. Мы собрали все силы, что у нас есть, — а ты хочешь дать каждому по штуке, способной взламывать мозги? — Ты вообще меня слушаешь… они не будут взламывать мозги! — шагнула она ближе. — Да какие же добрые! И ты им поверила! Или они хотели, чтобы ты поверила? — он тоже подался вперёд, и теперь они стояли вплотную, и голос его зазвучал ниже. — Услышь себя. — Ты не понимаешь. — Услышь себя! Шепард резко развернулась и отошла на несколько шагов. — Не хочу с тобой говорить. — Услышь! Себя! — Уйди куда-нибудь, — бросила она через плечо. — Предположим, мы победим, а они твоей милостью получат доступ ко всем нашим силам. К единственным силам, которые у галактики остались. Духи… Я думал, самое дурное твоё решение — это отпустить рахни. Но ты не перестаёшь покорять горизонты. — Всё! — рявкнула Шепард, и эхо заметалось по грузовому отсеку. — Ты хоть понимаешь, что без них мы, возможно, вообще не вывезем? Ты видел, что они сделали со Жнецом?! Он просто рухнул в воду и сдох! А ты мне про рахни?! — Я видел! — гаркнул он в ответ и тут же зашёлся кашлем, с силой прочистил горло и продолжил без передышки. — И видел, в каком состоянии ты выпала из Тритона! Ты блевала под ноги и не могла стоять! — Я в порядке! — почти взвизгнула она. — Ты не в порядке.Сидишь тут, как приклеенная, и пялишься на эту дрянь, пока я должен думать ещё и за тебя! — Слушай, ты… — усмехнулась она, подходя ближе, и ткнула пальцем в грудь. — Опусти своё жертвенное знамя, дубина. Никто не просил тебя, больного, спускаться сюда и мозги мне полоскать. Я вообще ничего не просила, ты с порога заладил «нет», «нельзя», «опасно»! Да если бы я каждый раз слушала твои «нет», мы бы все сдохли ещё на первой Нормандии! — Серьёзно?! — он перехватил её руку и сжал, не давая убрать. Шепард дёрнулась раз, другой, желая уйти куда-нибудь, но вырваться из этой лапищи не получилось. И нахрена только подошла… — Ты хочешь обсудить первую Нормандию? — Да, почему бы и нет. Давай обсудим вообще всё! — Давай, капитан корабля, обсудим дисциплину на первой Нормандии, на которой вместо эвакуации случилось чёрт знает что! Шепард нехорошо хохотнула и выдернула руку биотикой. — На твоём корабле своеволие и бардак! Что тогда, что сейчас! Она развернулась на пятках и зашагала прочь — но через четыре шага снова была перед ним, будто притянуло обратно невидимой резинкой. — Я заключаю союз с теми, кто может помочь, — я сумасшедшая! Я отпускаю рахни — я дура! Я погружаюсь на дно океана к разумным кальмарам размером с линкор — о, да это вообще клиника! Но знаешь что? Это работает! — Замечательно работает, — согласился он. — Кроме тех случаев, когда ты чуть не осталась на дне, потому что они залезли тебе в… — Я вернулась! Я здесь! — А в следующий раз?! Что будет, когда эта хреновина, — он махнул рукой в сторону артефактов, — решит, что ей выгоднее, чтобы ты не возвращалась?! — Этого не случится! — Ты не можешь этого знать. — Я знаю! Я была там! Не смей мне рассказывать, что я знаю, а что нет! — Я не хочу однажды получить сводку, что наш флот перебил сам себя. — А я не хочу получить сводку, что флот уничтожен, потому что мы побоялись использовать единственное, что по-настоящему работает! — Какой ценой ты хочешь их уничтожить?! — Любой! — Перебор, — качнул он головой. — Мы давно преодолели полумеры, Гаррус. — Если ты готова на любую цену — зачем ты убила Мордина? Дрогнув всем телом, Шепард осеклась и отступила на шаг. — Вылечили бы генофаг, и чёрт с ними. Пусть всё горит. Так ты теперь думаешь?! Почему? — Я… поменяла взгляды, — прошептала она без напора. — С каких пор? — Когда окончательно поняла, что нам не победить. Разгорячённые, злые и запыхавшиеся, они стояли друг напротив друга и молчали. Гаррус зашёлся новым кашлем, утёр нос тыльной стороной ладони и упрямо поднял взгляд. — Хорошо, — прохрипел он, пытаясь выровнять дыхание. — Хорошо. Если ты не хочешь слушать меня — давай иначе. Давай отдадим артефакты научным ячейкам. Пусть проверяют, пусть изучают. Свяжемся с флотом официально — с Тиберианом, с Хакетом, с Виктусом, со всеми. Пусть решают. Есть процедуры, Шепард, есть те, кто обязан оценивать риски. Это не обязательно мы с тобой. Ну… ты. Шепард уставилась на него так, будто он предложил сдаться Жнецам добровольно. — Ты издеваешься надо мной? — голос её вновь обрёл твёрдость. — Они напуганы после всех этих одурманенных больше тебя, и проверять будут месяцами! Нам результаты нужны сейчас! Гаррус, ты иногда умён, а иногда туп как пробка! — он открыл рот, чтобы возразить, но Шепард быстро продолжила: — Нет, заткнись и слушай! Большая часть наверняка их просто уничтожит от страха. Научные ячейки разберут, перекуют, сделают из них что-нибудь — и всё! Не говоря уже о том, что пока вообще никто в мире не знает, что мы заключили союз! Мы можем сыграть на неожиданности, понимаешь? Ты, тактик хренов, говоришь «отдать»! И завтра Жнецы узнают, что недовольные детишками родители теперь с нами! Какой же ты… порой абсолютно тупой, Господи… — Я тупой? — он выпрямился во весь рост, забыв про кашель, температуру и озноб, колотящий тело. — Я тупой, потому что не хочу рисковать тобой и всем флотом разом?! — Иногда нужно рисковать! — Если кто из нас и тупой, то точно не я. — Закрой рот. — Даже не собираюсь. — Тупица. — Дура. — Идиот! — Чокнутая! У лифта послышался шорох — Шепард и Гаррус синхронно повернулись к кабине, в которой замер Вега, — тот поглядел на них пару секунд, молча ткнул кнопку закрытия дверей. Лифт закрылся. Шепард проводила его взглядом и выдохнула. Крик иссяк. На его место начали подступать другие мысли — тихие и неприятные. Она посмотрела на свои руки, потом обернулась через плечо туда, где за полем тускло мерцали артефакты, сглотнула и повернулась обратно к Гаррусу — знобило его заметно. Испарина блестела на шее, и он то и дело прикрывал глаза, то ли от яркого света холодных ламп, то ли от ещё чего… — Ладно, — сказала она тише, и подошла на два шага. — Смотри. Предлагаю компромисс. Мы выбрасываем пару штук на мир, который уже атакован. Скинем на ЛБС без предупреждения, просто оставим и уйдём. У нас есть наработанная статистика смертности. Последим пару дней. Если показатели изменятся существенно — мы не можем этим не воспользоваться. Если нет — вопрос закрыт. Делай с ними что хочешь. Гаррус долго молчал. Она почти слышала, как скрипят шестерёнки в его воспалённой голове. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Но я против того, чтобы передавать их флоту. В любом случае. — Хорошо, — согласилась Шепард. — Если решим воспользоваться, мы направим их только на миры, которые уже атакованы. Можем раздать спецподразделениям, чтобы они помогли разместить… — Нет, — тут же перебил Гаррус, и Шепард едва сдержала спазм в мышцах правой руки. От этого упрямого «нет» только и хотелось огреть его по башке… — не хватало ещё, чтобы лучшие из лучших заразились. Мы уже рискуем. Ограничимся своими силами. — Хорошо, — терпеливо вздохнула Шепард. — Если это существенно замедлит продвижение врага — отлично. — Этот вариант мне тоже не нравится, — признался Гаррус. — Но он лучше. — Вот и славно. — Шепард, — он взял её за руку, погладив пальцем костяшки. — Этой дряни здесь быть не должно. На Нормандии. Возле тебя. — Чёрт тебя дери, Гаррус… ещё раз ты скажешь мне «нет», или «быть не должно», или ещё что-то в этом роде — я тебе врежу. Клянусь матерью. Он чуть склонил голову набок, и что-то в его лице неуловимо смягчилось. — Ладно, — почти-улыбнулся он. — Скажу иначе: я не хотел бы видеть эти штуки здесь, если ты хочешь видеть меня в своей постели. — Ультиматумы?! Да что с тобой делает температура? — Шепард коснулась ладонью его шеи. — Кипишь. Ты бессмертный что ли, такое говорить… — Ты мне нравишься, — ответил он просто. — И бесишь неимоверно. Хотелось бы ответить резким и колючим, но Шепард обнаружила, что смотрит на него и молчит. Гнев схлынул так же быстро, как поднялся. Она устала. И он устал. Ещё и болен. Чаквас говорила — пневмония. У Шепард трижды была пневмония, неприятная вещь. У турианцев она проходит так же неприятно? Потратил все силы на спор. Тупица. Скользнув взглядом по испарине, Шепард буркнула: — Пойдём спать. Плечом к плечу они двинулись к лифту и плечом к плечу стояли в нём, глядя перед собой на закрытые двери. — Шепард, — протянул Гаррус. — М? — Если заключать между нами союз — ты бы взяла моё семейное имя? Она повернула к нему голову. Улыбался, как ни в чём не бывало… — Ни в жизнь. А ты? Взял бы моё? — она усмехнулась. — Гаррус Шепард звучит так же тупо, как Джейн Вакариан. — Нет. Гораздо хуже. — Останемся при своём, — подвела итог Шепард. — Останемся, — кивнул он. Двери лифта открылись на первой палубе. Шепард шагнула, но тут же обернулась. — Но я готова сделать татуировки под твои клановые метки, если тебе принципиально меня чем-то пометить. Чтобы все издалека видели: это — женщина Гарруса Вакариана! — Гаррус усмехнулся, живо представив себе подобное. — И вообще. Будешь говорить мне «нет», максимум, куда я выйду, — это в аптеку за седативными, а не замуж. Потому что ты меня доводишь, Гаррус. Понял? — Понял, — хмыкнул он. Душ, проверка почты, переодевания, приём лекарств под быстрое и поверхностное пролистывание новостей. Оказавшись в постели, они ещё долго ворочались, устраиваясь: Шепард закинула ногу ему на бедро, уткнулась носом куда-то между плечом и воротником, а он обхватил её поперёк спины и притянул ближе так, чтобы слышать её дыхание у самого горла. Свет потух. Стало тепло и тихо. Гаррус переплёл пальцы с её пальцами и спросил: — И ты… ты впустила их в себя? Полностью? — Однажды мне делали операцию на животе, — начала Шепард полушёпотом, рассеянно гладила его по животу, обводя кончиками пальцев края пластин. —Вытаскивали осколки мины, и наркоз сработал как-то не так. Я не чувствовала боли, но чувствовала, как мои органы трогает хирург. Представляешь? Гаррус поёжился и прижал её покрепче. — Натурально копошится руками в пузе… здесь было то же самое. Только с сознанием. Но я это я, Гаррус. Знаю, так сказал бы любой одурманенный придурок, и представляю, как тебе страшно… — она замолчала, положила ладонь ему на грудь. — Я просто сделала всё, чтобы они увидели, как обстоят дела. В прошлом… они подчинили себе почти весь мир. Исполняя самые заветные желания, пусть и не совсем взаправду. Там. В голове. — Ты хочешь сказать, что Левиафаны — самые крупные наркобароны галактики? — Вроде того, — её пальцы снова пришли в движение — теперь они медленно чертили круги на его плече. — И знаешь, я не… ты скажешь, что я выдаю желаемое за действительное, но я правда не заметила, чтобы они желали… просто эксплуатировать. Ладно. Неважно. — Интересно. Что бы они для тебя нарисовали, как думаешь? Она перестала его гладить. Гаррус тут же накрыл её ладонь своей, мягко сжал — пальцы были холоднее, чем обычно. А… это он горячее, чем обычно. Ей, наверное, совсем будет с ним жарко? — Они показали. — О. Кхм. И? — Мы с тобой приехали в гости к моим родителям. — О… — Обсуждали, как мы познакомились. Нет жнецов, я не военная, а ты служишь в СБЦ. Вы говорили о том, какая я негодяйка. Там был мой брат и твой… — Шепард надолго замолчала, поджав губы. — Ха-х, всё так обычно, да? Приземлённо. Ничего такого. Но так сладко. Почти приторно. — Шепард, — он повернул голову, коснулся носом её виска. — М? — Ты всё видела, как запись? Или чувствовала? Прям запахи, вкусы, звуки… — Да. Гаррус, клянусь, это неотличимо от правды. Это… — Почему ты не осталась? Приподнявшись на локте, Шепард ладонью скользнула по его груди и выше, к основанию шеи, туда, где кожа была совсем незащищённой, и замерла там; в подушечку пальца стучал пульс. — Здесь ты. Я никуда не уйду, пока здесь ты. Гаррус крепко притянул её обеими руками, зарылся носом в волосы, вдохнул как можно глубже, зажмурился и прошептал: — Обожаю тебя. — Ещё бы, — сдавленно и легко ответила Шепард. — Я предпочла этот ужасный мир лучшей на свете мечте только из-за тебя. Ещё бы ты меня не обожал. Гаррус усмехнулся. — И раз они решили помочь… — продолжила она размышлять. — Обезопасив себя, — напомнил Гаррус. — Да. Но… отбросив весь твой скепсис — они что-то увидели… шанс. Да? — Да. — Тебе придётся просто мне поверить. Сможешь? — Как и всегда, Шепард. — Гаррус… я… — Что такое? Его смазанное темнотой лицо оказалось совсем близко; ласково теплели глаза в свете циферблата на тумбочке. — Ты очень дорог мне, Гаррус. Дороже всего, что есть, понимаешь? — он хотел было ответить, но Шепард закрыла ему рот ладонью. — Молчи. Кивни. — Гаррус медленно кивнул под её пальцами, Шепард убрала руку и затихла, явно не понимая, зачем вообще ступила на территорию обнажённой правды, но точно знала, что хочет это озвучить, потому тряхнула головой и выпалила, быстро и резко: — Без тебя нет смысла. Больше нет никакого смысла. Вот так. А теперь спи, и только попробуй что-то сказать! Ух, только попробуй! Да ты знаешь, что я сделаю?! Он вопросительно кивнул в ожидании речей про бои без правил. — Я расплачусь и залью каюту слезами. Не умеющим плавать — кранты. Так что закрой свой сладенький рот и засыпай. — Шеп… — Только пискни! Пищать он не планировал. Медленно, наслаждаясь каждой точкой соприкосновения, Гаррус обнял: ладонь легла на ягодицы, вторая — между лопаток, прижала ближе, но не слишком; ровно настолько, чтобы Шепард в любой момент могла отодвинуться. Пальцы двинулись по её спине — коготь скользнул по пояснице и пошёл вверх, оставляя за собой едва ощутимую дорожку. Медленно, так, чтобы она прочувствовала каждую линию, Гаррус чертил на её спине иероглиф за иероглифом. Палочка. Изгиб. Снова палочка. Иероглифы складывались в беззвучную фразу на её коже. — Что ты там чертишь? — прошептала она. Гаррус мотнул головой и продолжил — от поясницы до лопаток, от лопаток до плеч, пока дыхание согревало ей висок. — Гаррус… Наклонившись, Гаррус облизнул её губы и протиснулся вглубь, к языку — сначала Шепард ответила всей своей резкостью, едва не задохнувшись поцелуем, глотая воздух, но быстро затихла. Гаррус целовал долго, с той бережностью, с какой держат в руках хрупкое и незаменимое, а когда отстранился — провёл по её щеке, стирая влагу большим пальцем, и ладонь скользнула по шее к груди, обхватив её мягко, почти невесомо, и замерла, просто удерживая её тепло. — Гаррус… Медленно проведя пальцем по соску, он наклонился было, чтобы коснуться его языком, как Шепард остановила, положив ладонь ему на плечо. — Тебе надо сил набираться. Не выдумывай. — Шепард… Ты запретила говорить это вслух. Я покажу иначе. Гаррус снова поцеловал. На этот раз Шепард не останавливала. # Стелс скользнул в атмосферу ближайшего атакованного мира, выбросил над точкой сопротивления три артефакта и ушёл обратно в черноту, никем не замеченный. Следующие два дня Гаррус провёл в лихорадке — и в прямом, и в переносном смысле. Чаквас снова накачала его препаратами и велела не вставать, так что он лежал, проваливаясь в озноб и забытьё, а между приступами смотрел в потолок и думал об одном и том же. Они выкинули артефакты, не предупредив командование, и если сейчас эта дрянь возьмёт под контроль не Жнецов, а сопротивление… он представлял сводки: хаски и каннибалы остановились, зато люди открыли огонь по своим. И виноваты в этом они. Вдоволь насладиться пессимистичным раскладом он не успел — в основном, потому что жар утягивал в сон быстрее, чем он успевал довести мысль до логического завершения. А потом пришли первые сводки. Смертность упала не на пару жалких процентов. Не на десять. На пятьдесят. ПЯТЬДЕСЯТ. В одном секторе сопротивление и вовсе перешло в наступление. Гаррус перечитал цифры трижды, прежде чем Шепард отобрала у него датапад, заставив принять очередную дозу лекарств. Почти неделю они потратили на перелёты туда-сюда. Четыреста тридцать два артефакта ушли на сорок самых безнадёжных миров — зонды сбрасывали их с орбиты и исчезали, не оставляя следов. Никого не ставили в известность. Наблюдая за тем, как стремительно меняются показатели статистики, Гаррус ловил себя на мысли, что, возможно, потом артефакты надо будет собрать и отправить не только на гибнущие миры периферии, но и на главные планеты тоже. На Палавен, например. Скепсис никуда не делся — просто, увидев, насколько меньше стало трупов, он решил, что, возможно… возможно… результат оправдывает средства. Когда последний артефакт ушёл с зондом, а Гаррус наконец выбрался из брони и спустился на камбуз без неё — в простой одежде, с чашкой антча в руках — он впервые за неделю почувствовал, как расслабляются плечи. Нормандия двинулась на Цитадель, к ремонту и последним дням отпуска. Кровать, тишина, никаких больше артефактов на борту. Он выдохнул и прикрыл глаза, втягивая запах антча. Если бы он только знал, что ещё три артефакта Шепард припрятала — не разделся бы в жизни. Но он не знал.