XV Тина

Смыв с себя пену, но не выключив воду, Шепард открыла решётку воздуховода, достала артефакт и осела по стене на самый пол — вода хлестала по голове, стекала по волосам. Крохотные удары её струек оказались чуточку кусачими. Покрутив его в пальцах, уловив тенистый отблеск его глубины, Шепард протяжно выдохнула; каскадом пронеслись события последнего дня — атака на станцию Кронос, разбитый флот Цербера, Цитадель с её исключительной важностью, перемещённая к Земле, отсутствие Призрака и Ленга и собственные, притуплённые эмоции — за ужином, между связью с Хакетом и решением выдвигаться в Солнечную систему, уплетая в абсолютной тишине макароны, её осенила простая мысль, напугавшая до самого основания: почему так ровно? Страха — нет, гнев не заполонил собой тело до краёв и не просочился в мир через… ну, хотя бы мат? Шепард крутанула тёплый артефакт в руке и присмотрелась к его глубинной тине. Зачем ты тогда убила Мордина? Здравый вопрос. Слишком здравый вопрос, щёлкнувший в её голове первый рубильник. Шепард смотрела в тину и не могла понять, как в ней уживаются два взгляда сразу: здесь она готова — или думает, что готова — подвергнуть опасности всю галактику, а там — нет? Может, потому что Гаррус прав, и вторая мысль — вовсе не её? Она крутила в пальцах маленький шарик, способный разрастаться и пульсировать — это она уже выяснила. Когда он расширяется, в носу встаёт запах разгорячённого летнего воздуха после дождя, а порой запах матери. Маминой сиськи, Гаррус. Да. Маминой сиськи. Неужели оно происходит вот так? Так мягко и чисто, тепло и нежно, вот так? Ради чего продался с потрохами Сарен, как в подобную яму свалился Призрак? Слабо верилось, что к ним в отчаянии приходили запахи их матерей, чувство безопасности и просто существование без капли боли. Она забыла, что такое — головная боль. Дрянь, преследующая так невыносимо долго, просто взяла и пропала, стоило оставить артефакт здесь, и сны стали просто снами, способными приносить покой и восстанавливать силы. Даже без запаха мамы — ради одного этого освобождения Шепард оказалась готова таскать штуку рядом с собой. Она почувствовала, что плачет, и артефакт стал светиться сильнее, и чуть сильнее обволакивать её невидимыми, ненавязчивыми объятиями. Или просто хочется верить? В каждое их слово и уверение, — да, никогда не насильно, да, мы поможем, да, — не так сложно сказать то, что хочется услышать, когда копаешься в мозгах и слышишь мысли, как иные — музыку, верно? Достаёшь нужную мечту и надежду из картотеки сознания, и вот — я твоя. Шепард было жаль артефакт так, как было бы жаль живое, беззащитное существо. И как бы она ни хотела им поверить, после вопроса Гарруса: «Зачем ты тогда убила Мордина?» верить больше не удавалось. Целый народ — хотя и чёрт с ним, по большому счёту — обречён на генофаг; убиты два друга. Этой рукой. Потому что тем выстрелом она убила троих и готова была убить ещё ради некоего размытого будущего, а теперь… вот. И артефакт дарил такую сладкую надежду, что можно жить без груза вины, без боли и с искренней верой в победу. Слёзы всё чертили полосы по щекам и капали на грудь вместе с заметно похолодевшей водой из душа. Давно она здесь? Дёрнув головой, заставляя себя не упускать намерение, не позволить ему ускользнуть, Шепард вдохнула, выдохнула, и кисть обвилась сиянием. Захотелось даже извиниться перед этой штукой, сказать, знаешь, я до такого ужаса напугана, что просто не могу тебе доверять. Возможно, я сделала ошибку, отдав тебя тому весельчаку и Хакету, и эти ошибки уже нельзя исправить — спасибо Гаррусу, что мы хотя бы не раздали тебя флоту — но я не могу сделать эту ошибку с собой. Не сейчас. Больше всего на свете хотелось перед ним извиниться за страх и отсутствие веры. Рот открылся, и вместо слов сорвался рваный выдох. Оно и так знает, верно? Шепард криво усмехнулась, понимая, как она выглядит со стороны: извини, поработитель разума, что не могу тебе довериться. Но ей отчего-то правда было очень, очень жаль. Шепард выдохнула, напряглись мышцы живота в попытке сдержать всхлип, а рука всё не желала сжиматься. Да ты издеваешься! — яростно подумала она на себя. Уничтожь этот чёртов камень. Всего лишь камень. Зажмурившись, Шепард сжала кулак биотикой, раздавливая вязкость, — открыла глаза и увидела, как в сток потекла тёмная вода. Чего она ждала — неясно. Что слёзы перестанут идти, потому что слёзы вызваны ими? Или что сейчас, вот-вот, сознание прояснится, и она обнаружит себя полной идиоткой, едва не раздавшей флоту яд. Скажет: «фух! Пронесло! Чуть было не наворотила бед!» Пресс всё сжимался, слёзы всё лились и было так же жаль камушек, уничтоженный из-за собственной неспособности сделать шаг, которого требовало всё её тело, было жаль себя — проще поверить в другое. Не изменилось ничего, кроме одного — тихим давлением за глазами поползла боль, а вместе с ней далёкий гул, плавно становящийся больше и крупнее. Шепард заплакала ещё сильнее и плакала, закрывая себе лицо, лишь бы Гаррус не услышал её нытьё. Плакала, пока из душа не полилась совсем уж холодная, почти ледяная вода. Она закрутила кран, поднялась, посмотрела в зеркало на красные глаза, на опухшие веки; не осталось никаких сил и желания делать себя красивой — уж какая есть. Смотрела на себя, прямиком в зрачок, ненавидя каждый миллиметр собственного тела, ненавидя свои руки и пальцы и кожу и каждый шрам с каждым следом собственной жизни. Мерзко от себя. Позволила себе надеяться на лёгкий путь — совсем свихнулась. В жертву своё тело, разум и всё причитающееся. И пусть болит. И пусть всё рушится. Легко не будет, и с этим давно пора было смириться. Шепард посмотрела на руку, которой выстрелила в Мордина, которой раздавила артефакт, посмотрела на другую, рассечённую шрамом, с силой оттянула волосы назад и тут же хлопнула себя по щекам и вышла. — Как ты? — поинтересовался Гаррус, умудрившийся отразить на своём едва читаемом лице такое запредельное сопереживание, на какое вообще способен турианец. — Поговорим? Шепард мотнула головой, заметила чашку с чаем, лимоном и мёдом. Принёс ей. — Спасибо, Гаррус, — пальцы замерли рядом с кружкой, в кольце её тепла, и взгляд поднялся к динамику. — Сузи, когда прибудет Хакет и компания? — Ожидаемое время прибытия — четыре часа. — Думаю, нам пора поделиться планом с командой и одеваться, — сказала она Гаррусу. — План ужасен. — Это да, — согласилась Шепард. — Не хочешь ещё поспать? — Не знаю, Гаррус… — увела она взгляд к кровати. — Полежим? — Полежим, — кивнул он. Лимон успел отдать чаю почти весь запах; тонкий кружок побледнел, выцвел, а мёд окончательно растворился, перестав быть чем-то отдельным, и только тонкая золотистая полоска на внутренней стенке чашки напоминала, что его положили чуть больше, чем нужно. Гаррус заметил это машинально, так же машинально коснулся пальцем керамики, проверяя, не остыл ли. Чай был тёплым. Шепард легла на кровать и наблюдала за ним краем глаза. Весь вечер, стоило вернуться с Кроноса, он что-нибудь поправлял: то подвинет чашку на пару сантиметров, то разгладит складку на пледе, зачем-то проведёт ладонью по краю стола — беспокойные руки непременно находили дело, от чего становилось почти невыносимо. Если Гаррус, всегда находивший для себя занятие, цеплялся за такие мелочи, повторяя их вновь и вновь, значит, оба понимали куда больше, чем решались произнести. Он лёг рядом не сразу. Постоял у аквариума, насыпая корм, сел у изножья и поглядел в иллюминатор, за которым лениво дрейфовали звёзды, такие равнодушные, что хотелось на них обидеться. Вселенная не собиралась останавливаться только потому, что кому-то страшно. Когда Гаррус наконец лёг, и матрас едва заметно прогнулся, Шепард поймала себя на совершенно нелепой мысли: она точно знала, сколько весит его присутствие. Речь не про сам вес, а про ощущение его близости, ощущение тёплой стены, а то и всех четырёх. Чуть сильнее натянулось одеяло, едва слышно зашуршала ткань и тёплое дыхание коснулось её виска. — Если переживём завтрашний день, — сказал Гаррус, разглядывая потолок, — я официально запрещаю тебе принимать душ дольше пятнадцати минут. Шепард повернула голову. — Опять запреты... А почему именно пятнадцать? — Потому что сорок две минуты — это уже издевательство над любящим турианцем. Она хмыкнула. — Засекал? — Разумеется. Я уже собирался стучать в дверь. Потом решил, что это плохая идея. Потом подумал, что если ты не ответишь, придётся её взламывать. Потом понял, что дверь жалко. — А меня? — Тебя, конечно, тоже. Но дверь… Она тихо рассмеялась; смех прожил секунду, но успел сделать невозможное: на эту секунду грядущее действительно перестало существовать. Гаррус покосился на неё с выражением осторожного удовлетворения. — Сработало. — Ты крокодил. — Турианец. — Велоцираптор. — Вымерли. — И индюк. — Это расизм. — Это орнитология. Он глубокомысленно кивнул. — Возражений нет. Молчание вернулось так естественно, будто никуда и не уходило. В аквариуме суетились рыбки; тени плыли перед глазами. В голубом мареве и оранжевом отблеске часов не происходило ничего, кроме крепкого объятия, а в голове стояла картинка стекающей в слив темноты. Хотелось бы не думать, как хотелось бы не чувствовать. Тяжестью наливалась грудь. За стеклом медленно проплыла серебристая рыбка, ткнулась носом в прозрачную стенку, плавно развернулась и поплыла обратно, чтобы через несколько секунд повторить тот же самый путь. И ещё раз. И снова. Шепард следила за ней слишком долго. — Как думаешь, — спросила она, не отрывая взгляда от воды, — она понимает, что там стекло? Гаррус тоже посмотрел на аквариум. — Думаю… понимает. Просто каждый раз надеется, что именно теперь его не окажется. Шепард прикрыла глаза. — Похоже на нас. — Не совсем. — Почему? — Мы точно знаем, зачем продолжаем в него биться. Снова стало тихо. Гаррус осторожно нашёл её ладонь и положил свою руку сверху. — Шепард. — М? — Люблю тебя. — Знаю, котёнок. — Страшно? — Очень. Подбодришь меня историей? — Извини, в голове пусто, — Гаррус коснулся носом её щеки, и Шепард почувствовала — весь он дрожит мелкой-мелкой дрожью. Едва не сказала: «ты дрожишь», но вовремя себя остановила. Она и сама дрожит, и Гаррусу, вот, хватает ума на этом не концентрироваться. — Хочешь, подбодрю тебя фактами? — спросил он. — Давай, — оживилась Шепард. — Статистика на нашей стороне. Мы могли умереть столько раз, а всё ещё живы. Это что-то да значит. — Плохо подбодрил, — улыбнулась она. — Не подействовало? — Нет. Давай ещё. — Хорошо. Хм… без смерти не было бы любви. — Глубокая мысль. Прочёл в книге самых типичных афоризмов? — Нет. Там я прочёл следующую: за всё стоящее приходится платить. — М… — выдохнула Шепард, глядя в потолок, погладила его пальцы и решила, что эта фраза — подходит. Бодрого эффекта она не произвела, не обрадовала и тем более не подняла боевой дух, но вполне соответствовала внутреннему ощущению. За всё есть своя расплата, верно… Хорошая мысль, признающая то, что Шепард отчаянно не хотела признавать последний год — за всё стоящее придётся заплатить, и Шепард давно пора было смириться с этой ценой. Под его ласковые касания она всё же умудрилась уснуть, и сон не принёс ей ничего хорошего.