XVII Земля

Шлюз медленно сомкнулся, отрезав адмирала Хакета, его флагман и Тали от Нормандии. На мгновение створки дрогнули, притягиваясь магнитными замками, и красный индикатор сменился зелёным. — Туда и обратно, — раздался натянуто-бодрый голос Джокера по правую руку. — Просто подвезу, как договаривались. Один вдох сменял другой, а взгляд всё возвращался к тонкой линии, где створка шлюза сходилась с порогом. — Все системы работают в штатном режиме, — сообщила из динамиков СУЗИ. — Стелс-поле стабильно. Боекомплект загружен полностью. Комплекс защиты функционирует без отклонений. И, если это имеет значение, я поцеловала Джеффа на удачу. — Имеет, — буркнул Джокер, и сказал что-то ещё — пошутил, наверно. Слова ударялись о сознание и отскакивали, не оставляя следа, зато под ногами отчётливо ощущался пол, упрямая стойкость его решётчатых сочленений и каждый шаг под магнитными ботинками отзывался коротким толчком, разносящимся по всему коридору. Шепард ловила себя на том, что старается ступать легче и тише, но каждый шаг всё равно стучал в ушах слишком громко, будто корабль специально усиливал его и торопился ей вернуть. По дороге встречались, расступались люди, провожая её взглядом, следили за каждым движением, и в глубине сознания медленно шевельнулось нечто похожее на стыд: она почти никого из них не знала. Экипаж первой Нормандии, вплоть до техников нижней палубы, когда-то могла перечислить по памяти. Вторую знала хуже, но тоже знала. А этот экипаж… мелькнул где-то между бесконечными прыжками, успев стать семьёй только для этих стен и друг для друга. Возле лифта ей отдала честь секретарь — Шепард автоматически кивнула в ответ. Хотела было сказать что-нибудь привычное, улыбнуться и подбодрить — та явно переживала. Шепард открыла рот и поняла, что не помнит имени. Двери закрылись, и лифт тронулся. Негромко загудела вентиляция под потолком, в воздухе встал отчётливый запах разрезанного пополам огурца. Пальцы замерли у панели, напротив третьей палубы, так и остались. Хотелось зайти к Чаквас, но разговор с Тали высосал все силы без остатка. Та встретила приказ в штыки, требуя остаться рядом до конца, но адмирал кварианского флота обязан был лететь к своему народу. Если сегодня случится невозможное, кому-то придётся удержать кварианцев от новых глупостей. Тали нужна была там, здесь она могла только погибнуть. Лифт продолжал опускаться. Огурцом всё ещё пахло. Пальцы, зависшие над панелью, не дрожали… странно. Перед каждым большим боем всегда приходила едва заметная дрожь, заставлявшая сильнее сжимать оружие, чаще дышать, чувствовать, как сердце стучит в горле. Сейчас не оказалось ни страха, ни волнения. Не оказалось даже решимости — огромная, белая пустота, в которой даже мысли звучали приглушённо, будто сквозь толстое стекло. Лифт двигался слишком быстро. Ещё бы немного, полминутки, может быть, за это время удастся ухватить хоть одну настоящую мысль, и в неё вцепиться. Двери разъехались, взамен огурцу пришёл запах металла и масла. Четыре челнока стояли перед широкой пастью гермодвери, друг за другом. Неизвестные персонажи с неизвестными сопровождающими… когда-то ей было интересно, сколько в действительности Спектров вмещает в себя галактика. Сегодня Нормандия вместила в себя десятерых, а Хакет открыл старый секрет — три тысячи с лишним. Три тысячи… волновало так давно, будто уже и неправда. Мимо прошагал Вега, который, кажется, умудрился напялить на себя весь арсенал, а техники торопливо отсоединяли последние кабели. Шепард собрала волосы в тугой пучок, затянула резинку потуже, подхватила лежащий на столе шлем и машинально огляделась. Возле дальнего челнока Кайден проверял крепления брони Лиары, пока та негромко переговаривалась с СУЗИ, а Явик за их спинами молча наблюдал за суетой бесконечной подготовки. Почувствовав её взгляд, Кайден поднял голову, коротко улыбнулся, кивнул и вернулся к своей команде. Шепард подняла взгляд к потолку грузовой палубы, на трубы и вентиляционные короба с кабельными трассами, и вдруг вспомнила, какую красивую дугу выписали её перчатки, когда они высаживались на Жнеца, а Нормандию тряхнуло так, что её едва не размотало по полу… и совершенно неожиданно память щёлкнула: Саманта Трейнор. Секретаря зовут Саманта Трейнор. Болезненно защипало глаза, затуманивая обзор. Заставляя взгляд вновь сфокусироваться на переплетении труб под потолком, она проморгалась, коротко тряхнула головой и шагнула к челноку. Внутри Кадьяка разместились четверо Спектров со своими командами — по два напарника у каждого, азари и саларианцы. Хлопнув Кортеза по плечу, Шепард села напротив Гарруса, справа от неё тяжело устроился Вега. Ремни безопасности легли на плечи, с сухими щелчками сомкнулись замки. Фрегат уже перестраивался в строй стелс-кораблей, широким полукругом обходя основное сражение Солнечной системы, где космос непрерывно вспыхивал лазерными трассами и разрывами орудий. В десантном отсеке стояла тишина. Она машинально проверила снаряжение. Четвёртый… нет, кажется, уже пятый раз. Мономолекулярный меч. Дробовик. Пистолет. Термозаряды. Панацелин. Красные стимуляторы. Всё на месте. Давай. Соберись. Люди вообще разговаривают. Попробуй вспомнить, как это делается. В груди по-прежнему жила белая пустота, словно кто-то аккуратно вынул сердце при пробуждении, взамен оставив дыру, медленно втягивающую внутрь мысли, желания и слова. Интересно… что чувствуют нормальные люди перед последним боем? Страх? Решимость? Хотя бы злость? Хоть что-нибудь. Когда-то она думала, что последний её бой — бой Элизиума… вот тогда её… — Коммандер, — раздался мягкий голос слева. — Я Атаме. Матриарх. Приятно познакомиться. Шепард подняла голову. Улыбнуться. Не забыть улыбнуться. — Атаме… как богиня? — улыбнулась Шепард. Азари удивлённо распахнула глаза. — Приятно. Вы знаете нашу культуру. — Немного. — Вы самый громкий Спектр после Сарена за последние десятилетия. Кивок получился естественный. Понятно, принято к сведенью. Да, я — та баба с билбордов. Запоздало нагнала мысль — когда-то было любопытно. Когда-то проявился бы интерес. Нормальные люди говорят. Шепард облизнула губы и спросила, на секундочку примеряясь с собой вне белой пустоты: — Самый громкий… это официальный термин? — Нет, — усмехнулась Атаме. — Просто удобный. Когда половина галактики знает ваше имя, скрытность становится… теоретическим понятием. — А есть тихие? — Их знают только те, кому положено. Иногда даже Совет забывает, где они находятся. Шепард невольно покосилась в открытую створку, в которой виднелся просвет челнока, где Кайден впускал внутрь СУЗИ с Лиарой и оглядывал грузовой отсек, гадая, точно ли ничего не забыл. — Он из тихих, — негромко заметила Атаме. — Да. — Таких всегда больше. И, если честно, именно на них обычно всё и держится… Рада оказаться с вами в одной группе. — Взаимно. Вот видишь. Не так уж сложно. Теперь следующий вдох. Пальцы сами поправили датчики на шлеме, лежавшем на коленях. — Я Горот, — представился сидевший наискосок саларианец, уже успевший надеть шлем. — Мы однажды едва не пересеклись на Талосе. Вы тогда вывозили артефакты, а мы… Шепард кивнула быстрее, чем успела вспомнить подробности. — Помню. Кажется. Или не помню. Неважно. Главное — говорить. Она задавала короткие вопросы, отвечала так же коротко, даже поймала себя на том, что несколько раз улыбнулась совершенно естественно. На мгновение подняла взгляд и встретилась глазами с Гаррусом — он молчал. Совсем-совсем ничего не говорил и ни на кого больше не смотрел. Конечно. Шепард едва заметно качнула головой — всё нормально. Гаррус даже не шевельнулся. Не поверил, само собой. Ему никогда не требовались слова, чтобы понять, насколько плохо она держится. И по какой-то причине именно это сейчас оказалось самым успокаивающим. За пределами челнока кто-то из техников хлопнул ладонью по борту. — Закрываемся! Коротко взвыла гидравлика. Боковая дверь Кадьяка скользнула в сторону, с тяжёлым металлическим грохотом встала на замки. Бах. Вместе с грохотом двери родилось первое, настоящее за день волнение; вместе с грохотом захлопнулась возможность выйти отсюда и оттянуть. В груди по-прежнему расцветала пустота, но где-то на самом её краю появилась тонкая, смешная дрожь. — Проверка герметизации… завершена, — раздался будничный голос Кортеза. — Большая часть нашего полёта пройдёт без эффекта массы. Свободное падение, у поверхности — тяга. Готовы. — Выходим через три… два… один… — почти сразу вклинился Джокер во внутреннюю связь. Короткий толчок на секунду прижал всех к креслам и ремням. Нормандия резко прибавила ход, выходя на максимальный разгон. Вместе с восемнадцатью фрегатами она широким полукругом обходила основное сражение, пока внимание Жнецов было приковано к схватке с объединённым флотом. Корпус мелко задрожал, Шепард глубоко вдохнула. Ну вот. Проснулась. — Ну что, Лола… — Джеймс крепче ухватился за ремни. — Смешно. Вселенная столько тащила нас именно сюда. Не слишком ли драматично? — Очень в духе вселенной. — Как ты относишься к идее выбить уродов с нашей родины? — Это не моя родина, Джеймс. — Не душни, — Вега закатил глаза и шумно выдохнул. — И так дышать нечем. — Нет, правда, — усмехнулась Шепард. — Я родилась на Мендуаре. Земля никогда не была моим домом. Она на мгновение замолчала, посмотрев поверх плеча Гарруса, видя вокруг не тесный десантный отсек, а разом — всё. — И у каждого из нас родина — своя… — проговорила она, и с каждым словом голос её становился тяжелее и жёстче. — Это уже не имеет никакого значения, — обвела она взглядом десантный отсек. — Потому что вариантов у нас два: либо мы откроем дорогу к победе, либо сделаем всё, чтобы Солнечная система стала самым большим кладбищем для нас и наших врагов. Несколько секунд в челноке стояла тишина, потом на колено опустилась рука — Вега с силой хлопнул ладонью по её наколеннику, что гулко отозвалась броня, и сжал его: — Да! — гаркнул он. — Вот это мой командир! — На смерть! — донеслось с другого конца десантного отсека. Беспорядочно, с разных концов челнока, последний выкрик подхватили сразу несколько голосов. Кто-то ударил кулаком по переборке, кто-то коротко рассмеялся, кто-то выкрикнул что-то ещё — оглушительное одобрение прокатилось по тесной металлической коробке, отражаясь от стен, смешиваясь с гулом двигателей.Тревога, висевшая в пространстве тяжёлым грузом, на части рассыпалась под их напором. Напротив совершенно беззащитно улыбался Гаррус. Совсем не так, как когда-то давно. И всё-таки — абсолютно так же. Шепард поймала улыбку и ответила своей. — Готовность, — зашипел в коммуникаторе Кортез. Все потянулись к шлемам, защёлкнулись фиксаторы, лёгким шипением выровнялось давление. Неужели уже?.. Время проскользнуло незаметно. — Выступаем. Три… два… один… За пределами челнока разошлись створки шлюза — Кадьяк сорвался с направляющих балок и камнем провалился в атмосферу без двигателей, без эффекта массы и связи, без единого импульса, который могли бы заметить Жнецы. Пустота под рёбрами сжалась в раскалённый узел, ремни безопасности с силой впились в плечи. Челнок колотило так, словно он разваливался на части прямо в воздухе. Металл стонал, вибрация проходила сквозь броню, сквозь стиснутые до боли зубы; Шепард зажмурилась, вцепившись в крепления кресла, и только чувствовала, как Кадьяк всё быстрее и быстрее проваливается вниз, навстречу Земле, окутанный пламенем атмосферы. Один из сотен. По всему небу огненными росчерками падали другие челноки: десятки раскалённых следов прочерчивали атмосферу, превращая небо в карту огня и света. Где-то позади носители уже уходили за следующей волной десанта. Шепард считала секунды, упёршись подбородком шлема в грудь. Тяжёлой плитой давление навалилось на лёгкие, не позволяя вдохнуть полной грудью. Где-то рядом восторженно орал Вега; кто-то громко ругался, кто-то судорожно боролся с подступавшей тошнотой, кто-то смеялся. Все звуки смешались в один сплошной гул, постепенно растворяясь в нарастающем за бортом рёве. Постепенно челнок перестал биться о встречный поток, отчаянная тряска начала стихать — Кортез выпустил рулевое крыло, превращая свободное падение в управляемое скольжение, и Кадьяк, ещё мгновение назад похожий на беспомощный камень, неожиданно обрёл направление, послушно ложась на воздушный поток. Шепард медленно открыла глаза: в маленький иллюминатор, размером не больше волейбольного мяча, било солнце. Медовые лучи ложились на потёртые стены отсека, скользили по броне, вспыхивали на потёртых гранях шлемов и снова исчезали, стоило челноку войти в очередное облако. За толстым стеклом с невозможной скоростью проносились белые, пушистые громады, то расступаясь, то смыкаясь, позволяя свету на короткое мгновение заполнить тесное металлическое пространство, и Шепард перестала моргать, как на время перестала и дышать, не отрывая взгляда от маленького иллюминатора. — Включаем двигатели, — предупредил Кортез. — Только не убей нас, Эстебан! — Богиня… — едва слышно выдохнула Атаме. До поверхности Земли оставалось меньше двух километров, когда ожили двигатели, и корпус Кадьяка вздрогнул. С новой силой перегрузка навалилась на грудь и челнок нырнул в плотную завесу дыма, пепла и поднятой взрывами пыли. Медовый свет оборвался, за иллюминатором осталась густая темнота, время от времени вспыхивающая короткими отблесками далёких разрывов. Где-то там их увидели: сотни челноков разом вспыхнула на системах обнаружения Жнецов — тяжёлая воздушная волна прокатилась по корпусу, заставив Кадьяк вздрогнуть всем своим металлическим телом. Следом — ещё один. Сразу за ним — ещё. — Враг открыл огонь, — ровно произнёс Кортез. Каждый новый разрыв ощущался телом. Челнок резко бросило в сторону, вниз и снова вверх. Кортез уводил машину ниже, вплетая её между ошмётками небоскрёбов — прямой путь до штаба Андерсона исчезал под всё более плотным огнём. Ударная волна хлестнула по борту, вспыхнули кинетические щиты, принимая осколки, качнуло, живо напомнив мгновение, когда система ПВО едва не лишила её жизни десяток лет назад. Шепард до крови прикусила губу. Хватит. — Это было совсем рядом! — выкрикнул Вега. Кайден, Лиара. Явик. Сузи; вспышка имён едва успела возникнуть в сознании. Нет. Не сейчас. — Сколько до штаба? — спросила Шепард. — Двадцать два километра, мэм. Район простреливается полностью. — Сажай. — Мэм?.. — Немедленно. Дальше пешком. Кортез бросил челнок ещё ниже, почти касаясь искорёженных зданий, замедлился, и машина коснулась земли. До полной остановки боковая дверь ушла в сторону, и бойцы один за другим выпрыгнули наружу, мгновенно занимая сектора. — Дом, милый дом, — буркнул Вега, окинув взглядом набережную с её мутным, забитым обломками потоком реки, над которым возвышались искалеченные здания и раздробленная статуя, привалившаяся прямо к воде. — Кортез, связь? — Нет, мэм. Полностью глушат. — Отлично, — Шепард раскрыла тактическую карту на омни-инструменте. Повезло. Место посадки оказалось скрыто двумя полуобрушенными высотками, и ни одна из ближайших групп Жнецов пока не успела обратить на них внимания. Однако датчики уже захлёбывались отметками передвижения, превращая карту в беспорядочное нагромождение сигналов. — До штаба двадцать километров, — негромко сказала Шепард, оценивая обстановку. Припав на колено, Гаррус осматривал противоположный берег через оптику. Пехота. Много пехоты. Переделанные люди, турианцы, азари, протеане… ничего тяжёлого. — Предлагаю разделиться, — произнесла Атаме, увеличивая собственную карту. — Мы возьмём этот маршрут. Шепард перевела взгляд. — На востоке орудие. — Вижу. — Пока оно работает, следующую волну десанта будут сбивать ещё в воздухе. Азари несколько секунд молча смотрела на карту. — Мой приказ — выйти к мобильному штабу Андерсона. — Приказы меняются вместе с обстановкой, — заметила Шепард. — Не в этот раз. Моё подразделение идёт к штабу. Она коротко кивнула своим напарницам, сверилась с маршрутом и, не говоря больше ни слова, двинулась вдоль разрушенной улицы. Шепард смотрела ей вслед, пока перед лицом не вырос Горот, уже раскрывающий собственную схему местности: — Коммандер, по нашим данным, источники помех находятся здесь… и здесь, — отметил он две точки. — Сопротивление уже уничтожало оба комплекса. Видимо, Жнецы восстановили их снова. Второй саларианец нахмурился, рассматривая карту. — Не думал, что они успеют развернуть новые комплексы так быстро. — Мы займёмся ими. — Хорошо, — кивнула Шепард. — Тогда мы берём на себя орудие. Спектры обменялись короткими кивками и начали расходиться. — Кортез, оставайся здесь, если будет тихо, — сказала Шепард. — Как только восстановим связь, я сообщу дальнейшие действия. — Есть, мэм. Шепард быстро оглядела Гарруса и Вегу, командовала: — Вперёд. Они пошли. # Двадцать километров — смешное расстояние. Двадцать километров превратились в десятки часов непрерывного движения, в котором бой тянулся улица за улицей, превращая весь город в бесконечную мешанину. Стоило вырваться из очередного здания, как впереди уже раскрывался следующий пролом; стоило очистить перекрёсток — из канализационных люков начинали выбираться новые уродцы; стоило поверить, что появилась минута перерыва, как улицы заполнял визг Баньши или тяжёлый грохот очередной Твари. Из тёмных подвалов группами лезли Каннибалы, карабкаясь по бетонным завалам с упорством насекомых; скользкие Отродья бросались почти под ноги, пытаясь вцепиться в броню изуродованными пальцами, оставляя на пластинах густую слизь вперемешку с лоскутами разлагающейся плоти. Роевики выползали из трещин асфальта, вентиляционных шахт и люков, десятками облепляли ботинки, забирались по ногам, настойчиво выискивая малейшую щель между сегментами брони, лишь бы добраться до живого тела. В середине бесконечного пути Гаррус, отстреливая очередную волну насекомых, совершенно серьёзно заметил, что Тали со своей арахнофобией многое потеряла и наверняка была бы в полном восторге от столь чудесного времяпрепровождения. Вега тогда расхохотался так громко, что едва не пропустил бросившегося на него хаска. Скоро Шепард почти перестала пользоваться оружием: дробовик и пистолет всё чаще оставались в крепежах. Мономолекулярный меч вспарывал плоть быстрее любого выстрела, не требуя ни термозарядов, ни времени на перезарядку. Биотика вспыхивала ровно настолько, насколько того требовала обстановка — каждый импульс приходилось рассчитывать заранее. Каждый термозаряд мог понадобиться позже. Каждая грань меча, каждый шаг, каждый взмах становились частью длинной, экономной работы, в которой не оставалось ничего лишнего. Тварь вывалилась из пролома почти вплотную, перекрывая собой всю улицу. Биотический импульс толкнул Шепард вперёд, превращая шаг в стремительный рывок; меч вспыхнул серебристой дугой снизу вверх, без сопротивления проходя сквозь хитин и мышцы. Нога отделилась от огромного тела и, вращаясь, отлетела в сторону, а сама Тварь, потеряв равновесие, с оглушительным рёвом рухнула на разбитый асфальт и несколько метров беспомощно волочилась следом, пытаясь подтянуться оставшимися конечностями. Гаррус и Вега добили её уже на бегу. Шепард даже не обернулась. Она вообще не оборачивалась. Иногда удавалось остановиться на три-четыре минуты — за полуразрушенной стеной, в пустом вестибюле здания, притормозить, чтобы молча сесть прямо на бетон среди мусора и трупов, сорвать с пояса флягу ради нескольких жадных глотков, перекусить, набив рот питательными батончиками, проверить термозаряды, посмотреть друг на друга и снова подняться. Стоило отдышаться — приходилось идти дальше. Первые часов десять происходящее ещё напоминало ей бойню на АЭС. Та же невозможность отступить. Та же нехватка боеприпасов. Та же постоянная необходимость выгрызать каждый следующий метр. Потом она перестала искать сходство, придя к простому выводу — вокруг намного хуже. Первый стимулятор закончился задолго до наступления абсолютной темноты, второй она ввела себе машинально, даже не заметив. Они обходили заваленные улицы, прорубались через огромные офисные здания, по пути уничтожая выводок Тварей; над проломанной крышей мелькнул Сборщик, поднимая огромными крыльями такой вихрь пыли, битого стекла и бетонной крошки, что буквально сбивало с ног. Всё непрерывно вспыхивало, взрывалось, мигало красными предупреждениями на экранах шлемов и синими всполохами биотики. Настоящим подарком стало короткое потрескивание в коммуникаторе: связь. Саларианский отряд всё-таки уничтожил очередной комплекс глушения, и фон мгновенно наполнился голосами: запросы, доклады, координаты, крики о помощи. Впервые за долгие часы перестало казаться, будто они остались одни посреди бесконечного города, целиком принадлежащего Жнецам. Они откликнулись на первый же сигнал бедствия и помогли группе пехоты отбить подбитую боевую машину, вокруг которой уже смыкалось кольцо врага. Потом был ещё один вызов. Потом ещё. Время окончательно лишилось смысла. Когда впереди, из-за крыш показалось орудие — особая разновидность Разрушителя, возвышавшаяся над руинами живой крепостью, а вокруг уже вовсю сновали свои, — сердце, разогнанное вторым стимулятором, билось тяжело и до болезненного неровно. Пот насквозь пропитал внутренний комбинезон; броня, утром казавшаяся идеально подогнанной, теперь натирала подмышки, шею, поясницу и бёдра так, словно была собрана из наждака. Каждый ремень впивался в кожу, под шлемом застыла влажная духота, язык пересох и губы начали трескаться, а во рту плотно застрял стойкий металлический привкус. Ноги становились тяжелее с каждым километром. Руки — тоже. Вега перестал спрашивать разрешения. При каждой относительно спокойной минуте он срывал шлем, жадно хватая ртом воздух. — Надень, — сказала Шепард первый раз. Он натянул шлем обратно и через полчаса снова снял. — Вега. Он виновато ухмыльнулся и снова защёлкнул фиксаторы. На третий раз она молча подошла и отвесила Джеймсу такой подзатыльник, что тот едва не впечатался лицом в стену. — Похоже, что я шучу?! Он лишь буркнул что-то себе под нос и больше не спорил, а через мгновение из разрушенного здания вынырнула Баньши, визгом ударив по нервам так, что подкосились колени. Следом из клубов пыли вылетела Тварь — огромная лапа с размаху впечатала Вегу в бетонную стену, с хрустом ударился о камень шлем, спасая его огромную голову. Шепард ничего не сказала. Некогда. Пришлось бежать дальше. И только скоординировавшись с остатками спецподразделений, наведя артиллерию и обрушив на Разрушителя шквал огня, когда ночное небо на несколько секунд стало белым от далёких взрывов, она впервые за весь день поняла, что не чувствует собственного тела. — Кортез. Сквозь помехи послышалось потрескивание. — На связи. — Жив? — Как ни странно. Шепард коротко выдохнула. — Разрушитель уничтожен. Коридор свободен. Двигайся к мобильному штабу Альянса. — Принял. До встречи, командир. — До встречи. Их подобрала боевая машина пехоты, державшая путь к мобильному штабу Альянса. Уже в кабине Шепард сняла шлем, убирая от лица непослушные прядки, тут же прилипшие к щекам и шее; молодой новобранец, узнав её, молча вскочил с кресла, уступая место. Она прислонилась затылком к холодной спинке. И прежде, чем успела осознанно закрыть глаза сама, организм сделал это за неё. # Лес был светлее обычного — сквозь кроны, рассыпаясь на золотые осколки, просачивалась медовая яркость; ступни пропадали в холодной влажности пружинистого мха, птицы перекликались где-то в высоких ветках, отчётливый запах смолы перебился далёким запахом дыма. Опустив взгляд, Шепард обнаружила себя в странном платье умеренной цветастости, она оглянулась — пустота, чистота, ничего лишнего. Вечнозелёный подбел купался в тёплой яркости, жужжала мошкара — дальше, найти притоптанную зверями тропку, и удастся выйти по ней к реке. Хорошее, славное место, не кусайся насекомые так яростно, но Шепард редко кусали насекомые. Дед говорил, это потому, что она хладнокровная — наверняка глупость, а не подкреплённый факт, но верить ему хотелось безоговорочно. В мох захотелось упасть и лежать, раскинув ноги и руки, что она обязательно сделала бы, если бы позади не послышался хруст — Шепард обернулась на звук, распущенные волосы щекотнули лопатки, — пусто. Кожу руки ожгло коротким прикосновением, и Шепард рванула обратно — перед глазами взвился гнус, взвился и улетел, жужжа — кисть зачесалась свежим укусом. Шепард почесала кожу ногтями, до боли, лишь бы перебить зуд, и поняла, что находится здесь совершенно точно не одна. Покрасневшая кожа алела воспалением, Шепард замерла. Взгляд, расфокусированный и бессмысленный, выхватил две размытые фигуры впереди. Стоило сконцентрироваться на них, как вокруг потемнело; ветер коснулся волос, обласкал лицо и пропал, сменившись абсолютным безветрием. Чем сильнее Шепард приглядывалась, тем тише пели птицы. Впереди замер Рекс, рядом с ним — Мордин, и на миг Шепард обрадовалась обоим, чтобы тут же спуститься с небес на землю вместе с исчезающей улыбкой. Тучный и тяжёлый Рекс с бронзовым взглядом сделал шаг в стремительно темнеющий луг, и Шепард сделала шаг назад, только дальше не стала. Росистая зелень перестала дарить прохладу: влага обожгла воспалённые мозоли — ещё немного, и лопнут. Рекс шагал, шагала она, и пышные еловые ветки сменялись голыми изломами, превращая деревья в копья тьмы, глядящие в бездну неба. — Рекс… — выдавила Шепард, слишком хорошо помнящая его лицо в тот, последний миг. Ненависть и гнев, боль и отчаяние, но Рекс был нормальный, и шёл нормально, и двигался спокойной поступью, и даже отмахнулся от насекомого — Шепард улыбнулась бы, если бы не помнила. — Рекс… — повторила она, и тот остановился перед ней со своим бронзовым взглядом и сказал, как ни в чём не бывало: — Привет, малявка, — упёр он руки в бока. — Слушай… даже немного обидно. Я остался в памяти, как… кто? — Ч…что? — Кто — я? Меня, наверно, в новостях изобразили как сумасшедшего ублюдка… — Нет, — мотнула головой Шепард. — Нет. Нет, Рекс. Я не дала просочиться этому в новости, и… — И меня, пади, не изобразят даже в качестве карикатуры в страницах истории. — Изобразят! — заверила она. — Ты объединил кланы, ты заключил мир… — Мои всё так же воюют? — Да. Рекс качнул головой, глянув в темнючее небо. — Значит, Бакара всё поняла, и приняла такое решение… — Я… — Не расстраивайся, глупая. — Я… — губы изогнулись, нос моментально заложило, и Шепард вдохнула поглубже, пытаясь сморгнуть подступившие слёзы. — Не объясняй. Мне только интересно одно. Кого ты спасла? Изо рта не вырвалось и звука, хотя ответ яростно подобрался в груди к самому горлу: «всех». — Правда? — поинтересовался он так же спокойно. Шепард смотрела ему в глаза, не в состоянии оторвать взгляда, и отчётливо увидела капнувшую на щёку каплю крови. За ней показалась ещё одна, лениво пересекла тяжёлую надбровную дугу, коснулась века, но Рекс даже не моргнул. Он продолжал смотреть ей прямо в глаза. — Покажи. Крови становилось больше. На лбу, над его правым глазом красовалась дыра с обожжёнными краями, маленькое круглое отверстие, из которого медленно, тяжёлыми толчками наружу вытекала кровь, будто сердце где-то глубоко внутри всё ещё продолжало свою бесполезную работу. Одна сторона лица начала плавно меняться: кожа на виске медленно поползла вниз, потянув за собой щёку, угол рта, нижнее веко, и кровь, густая, чёрная в сгущающемся полумраке, залила глазницу, спрятав знакомый янтарный глаз под влажной блестящей плёнкой. — Покажи мне хоть одно-г-о-о-о-о-о, — растянулось слово, растянулось, как тогда, стоило громыхнуть последнему выстрелу. Шепард судорожно попятилась, не сводя с него глаз. Она не понимала, куда ставит ноги; всё существо сжалось до одной-единственной мысли — лишь бы это лицо оказалось дальше. Но лицо не удалялось, лицо оставалось таким же близким, а слово всё тянулось и тянулось… За спиной Рекса поднял взгляд Мордин; стало слишком ярко, так ярко, что заболели глаза — кроны вспыхнули танцующим пламенем. Лес исчезал, уступая место пожару; огонь расползался по ветвям с пугающей неторопливостью, а растянутое о-о-о-о-о продолжало звучать, не желая заканчиваться. Нога запуталась в собственной ноге, пятка зацепилась за торчащий из пепла корень, мир качнулся, и Шепард полетела вниз — ветки хрустнули, небо перевернулось, огонь исчез, и всё опрокинулось в черноту, что пугала её всегда, пугала до животного ужаса. Темнота оказалась уютной. В ней не нашлось места ни боли, ни страху. Всё заполонило ощущение, будто её держит невероятно тёплое и ласковое, держит бережно, как держат уснувшего в дороге ребёнка, как держат тяжелораненого, которого боятся потревожить лишним движением. Как держат, когда любят. Огромное, мягкое, невозможное присутствие растеклось по темноте так естественно, словно всегда было её частью, знало каждый её страх ещё до того, как страх успевал родиться, он любил её безусловно, он любил безоговорочно, той пугающей любовью, которая ничего не требует взамен и готова отдать всё. — Ты устала. Шепард закрыла глаза. Да. Невыносимо. — Теперь можно. Вдох. Выдох. Покой обнял её за плечи, коснулся волос, оглаживая, путаясь в них. Потом щеки. Потом плеч. Она выдохнула. И пальцы коснулись её колена. — Шепард. Пальцы коснулись колена и слегка дёрнули. — Шепард. Она открыла глаза. Лес, пепел, огонь, тёплое присутствие — всё схлопнулось, остался только холодный металл боевой машины, запах пота, оружейной смазки и Гаррус, присевший перед ней на корточки. — Мы приехали. — Ох… Она хотела было подняться, но Гаррус мягко перехватил её запястье. — Хватит. Шепард непонимающе посмотрела сначала на него, потом вниз: пальцы одной её руки яростно расчёсывали кожу тыльной стороны ладони, оставляя на ней красные полосы. Она и не заметила. — Прости, — пробормотала она. — Не за что извиняться, — большим пальцем Гаррус провёл по покрасневшей коже, проверяя, не успела ли она содрать её до крови. Убедившись, что всё в порядке, он отпустил запястье. — Тебе полегче? — Немного, — соврала Шепард. — А тебе? — Да. Я тоже поспал. — Хорошо. Очень хорошо. — Тебя кое-кто очень хочет увидеть, но ему не дают сюда прорваться. Шепард поднялась, спрыгнула с высокой ступеньки транспортника, выпрямилась и огляделась — под сердцем мгновенно потеплело. Неподалёку Кайден, оживлённо размахивая руками, что-то горячо доказывал местному вояке. Рядом с ним, как всегда спокойная, стояла Лиара; чуть поодаль, сложив руки за спиной, с откровенно скучающим видом наблюдал за происходящим Явик. СУЗИ уже зависла возле какой-то панели. Живые. Все они — живые, затерявшиеся среди чужих лиц, походных столов, техники, торопливых офицеров, и всё же взгляд безошибочно нашёл того, вокруг кого пространство сгущалось само собой. Одного взгляда на широкие плечи хватило, чтобы сердце болезненно толкнулось о рёбра. Андерсон уже смотрел на неё. Что-то быстро, возбуждённо говорили рядом с ним — Дэвид мягко придержал человека за плечо, отстранил, не сводя глаз с Шепард, и направился к ней. Встреча вышла жёсткой, неловкой: они врезались друг в друга, и Шепард обеими руками обхватила его, прижимаясь так крепко, словно стоило ослабить хватку — и он растворится в воздухе, оказавшись очередным сном. Андерсон рассмеялся и тут же стиснул её в ответ. — Живая… — голос дрогнул от плохо скрываемой радости. — Господи, как я рад тебя видеть… Давление его объятий чувствовалось даже сквозь броню. Так они и простояли с полминуты; где-то за спиной подъехал ещё один транспортник. Кто-то громко отдавал приказы, гремели разгружаемые ящики, мимо торопливо пробежали люди. Гаррус, кажется, успел подойти совсем близко, но не вмешался. Мир продолжал жить, а Шепард всё вдыхала запах крепкого кофе, смешанный с его личным, ни на что не похожим, и думала, уцепившись за единственную глупость: где этот человек в подобных обстоятельствах умудряется находить себе кофе… Андерсон нехотя отпустил её. Окинул взглядом с головы до ног и крепко хлопнул по наплечнику. — Я знал, что ты вернёшься. И приведёшь с собой всех, кого только сможешь. Знал. Шепард криво улыбнулась, с точностью повторив его проверяющий взгляд, и замерла на пузе. — Ты исхудал. Андерсон машинально хлопнул себя по животу. — Хоть что-то хорошее в этой войне. Она тихо усмехнулась. — Каков план? — Ждём остальных. Потом выдвигаемся. — Долго? — Может, час, — пожал он плечами. — Может, сутки. Нужно собрать все силы. На несколько секунд разговор иссяк. Они просто молчали, глядя друг на друга, затем Андерсон огляделся по сторонам и, наклонившись чуть ближе, шёпотом сообщил: — Я припрятал для тебя шоколадку. Идём? # Несмотря на возраст и события последних лет, мужчина по имени Джон до сих пор ощущал себя мальчиком, хотя фактически перестал быть ребёнком в день, когда мать привела домой очередного собутыльника, и тот якобы перепутал комнату с туалетом и полез вялым обрубком сестре под ночнушку. Джон тогда огрел ублюдка его же бутылкой по голове, и незамедлительно отлетел в противоположную сторону комнаты, разбив нос о кулак недомерка, а затылок — о стену. От матери тоже досталось: та поверещала пару минут, пнула сынка ногой, извиняясь перед дражайшим гостем, забрала собутыльника и ушла дальше пить. Главное — сестра осталась нетронутой, лишь перепугалась и осваивала оказание первой помощи из подручных вещей на ходу. Сестре было девять, Джону — тринадцать. Стало быть, именно в тринадцать он стал мужчиной, пусть и упорно себя им не чувствовал. Он пошёл на работу в четырнадцать, выгнал мать в пятнадцать — тащить ещё один голодный рот, увольте. В шестнадцать он узнал мать в трупе на лестнице позади главного бара Омеги и испытал радость, которой до сих пор стыдился. В семнадцать решил, что банды Арии дают куда лучший заработок, чем попытки официальной работы без образования. И так до двадцати одного пробыл чем-то средним между быком и верзилой на мелких вылазках Светил — никаким верзилой он не был, просто оказался достаточно высок и широкоплеч, чтобы хлипкие идиоты побаивались одного его вида. Дома его всегда ждала сестра, росла, училась, умнела и лучше других видела, куда ведёт выбранная им дорога. Она советовала, старалась, убеждала, но никогда не умела быть достаточно твёрдой, чтобы он услышал. Сестра — нет. А Шепард — смогла, сломав ему пистолет и отругав так, что он впервые в жизни испугался женщину. И второй раз — там, возле магазина, когда парой случайных слов умудрилась зацепить сразу два нерва: заботу о сестре и глубинное желание не быть скотиной. Армия… и чего ему раньше в голову не пришло? Армия. Джон успел в последний поезд — он попал на службу до прибытия Жнецов и успел получить все плюшки, когда они у Альянса ещё были: жалование, какого он в жизни не видел; место для сна лучшее, чем всё, где приходилось жить на Омеге, и — главное — безопасность для сестры. Правда, Жнецы почему-то решили обходить Омегу стороной, и Джон ещё долго спрашивал себя, не безопаснее ли было оставить Луизу там, а не таскать по служебным квартирам? Потом стало не до таких мыслей. А вот Луиза про безопасность не забывала. С того дня, как Шепард несколькими фразами умудрилась перевернуть ему голову, сестра будто объявила ей молчаливую войну. Не Шепард как человеку — той Луиза была даже благодарна. Тому, что она сделала с её братом. Луиза упрямо спорила с ним изо дня в день, пока он собирался на службу, пока чистил оружие, когда возвращался с заданий. Повторяла одно и то же разными словами: и без тебя справятся. Неужели именно ты обязан спасать Галактику? Почему обязательно ты? Почему нельзя в тыл? Почему не тыл?! А потом переставала спорить и спрашивала совсем тихо: «А если тебя убьют?». Джон неизменно пожимал плечами: «Значит, убьют». Тогда Луиза начинала злиться. Твердила, что им всем просто нужна бесплатная живая сила. Что красивыми словами про долг на войне прикрываются чужие просчёты. Что однажды его отправят туда, откуда не возвращаются, только чтобы выиграть кому-то несколько лишних минут. Что он добровольно отдаёт свою жизнь людям, которые даже имени его не запомнят и обязательно, рано или поздно, разговор сворачивал к одному и тому же: «Прекрати молиться на Джейн Шепард». Джон неизменно отвечал одинаково: «У тебя есть еда. Есть крыша над головой. И никто больше не пытается тебя обидеть». Возразить было нечего. Луиза подумала день, второй, целый месяц не поднимала эту тему, а потом, в чреде командировок и вылазок, при следующей встрече спокойно сообщила, что записалась добровольцем в Альянс, успев застать те же плюшки — перед войной Альянс был воистину щедр. Злость захватила такая, какой не вызывала, кажется, даже мать — тот период он помнил плохо. Помнил только, что много орал, матерился и покрывал её всем, чем только можно; пытался выяснить у командования, как убрать её из списков, несколько часов говорил по внутренней связи, бродя из стороны в сторону, пока она глядела на него с лёгкой полуулыбкой и спросила под конец вечера, пожав плечами: «Теперь понимаешь, что я чувствовала?» А потом выяснилось, что Луиза, к огромному её собственному удивлению, оказалась техническим специалистом такого уровня, каких инструкторы встречали нечасто. Пока Джон учился стрелять, она разбирала, собирала, перепрошивала и чинила всё, что Альянс имел неосторожность оставить без присмотра, и на поле боя она оказалась незаменимой частью любого отряда — дальним техником, могущим без труда взломать и перегружать любую броню, одновременно управляя дронами. Тогда Джон впервые по-настоящему испугался, живо представив себе, как однажды её отправят в какую-нибудь дыру на другом конце галактики, где он даже не сможет узнать, жива ли она… картина оказалась куда страшнее любой перестрелки. Он пошёл к командиру взвода и попросил оставить Луизу при их подразделении. То ли сказались его собственные успехи, то ли командир просто оказался человеком, но просьбу удовлетворили. С тех пор Луиза стала их штатным техником, а Джон получил возможность хотя бы видеть сестру каждый день и собственными глазами убеждаться, что она всё ещё жива. После Гагарина, атакованного батарианцами — наверняка те проверяли, не держат ли Шепард под замком именно там — заслуги Джона отметили. Прибытие главного врага Джон встретил на Иден-Прайм. Их взвод перебросили охранять научную группу, раскопавшую нечто настолько важное, что вслед за открытием почти сразу явился Цербер. Основной удар пришёлся не по ним — подразделение Джона держало второй рубеж, прикрывая отвлекающее направление и выигрывая время для тех, кто оставался у раскопок. В тот день он убил тридцать восемь человек — собственный рекорд. Пока Луиза срывала противнику щиты, он успел затащить тяжёлый пулемёт на крышу полуразрушенного здания и превратил несколько заходящих на посадку челноков в огненные обломки. А когда бой ненадолго стих, поднял к глазам бинокль и посмотрел туда, где кипело главное сражение. Там была Шепард. Маленькая фигурка где-то очень далеко, едва различимая среди вспышек и дыма, — Джон смотрел, как она ведёт бой, и чувствовал себя счастливее, чем кто-либо имел право посреди настоящей войны. После Иден-Прайм его повысили, и каждый последующий выезд с группой приносил новые заслуги, пока в начале осени не пришло предложение о переводе в команду Спектра. Джон посомневался в себе чуть меньше половины сигареты — кто он такой для её команды? Вокруг хватает людей опытнее, надёжнее, достойнее. Впрочем, радость быстро задавила сомнения. Он даже не посмотрел имя в приказе — разве был у людей другой Спектр, кроме огненной Джейн Шепард? Оказывается, был. И когда пришло подтверждение перевода, Джон сначала мысленно допрыгнул до потолка, а потом всё-таки присмотрелся к фамилии. Кто такой, мать его, Кайден Аленко? Так он попал на службу ко второму человеческому Спектру и служил у него несколько месяцев, так ни разу с ним и не встретившись. До сегодняшнего дня. Их, вместе с другими группами, сбросили в составе общей волны для штурма — для такого контингента даже выделили отдельный стелс-борт. Когда они высыпали из челнока в серый рассвет разрушенного Лондона, Джон вдруг поймал себя на странной мысли: всё, что было раньше — Омега, банды, станция Гагарин, Иден-Прайм, бесконечные учения и переброски, — словно только и существовало затем, чтобы однажды привести его сюда. Теперь он стоял перед Кайденом Аленко и старательно сохранял серьёзное лицо. Хороший, всё-таки, мужик оказался этот Кайден. Спокойный. Без лишнего геройства. Берегущий своих. Не зря Шепард столько лет держала его рядом. Джон честно пытался слушать, что говорил Спектр, пока взгляд не зацепился за движение между колоннами. Она. Стояла чуть поодаль, не вмешиваясь, с любопытством наблюдая то за Кайденом, вдохновенно рассказывающим какую-то чушь, то за притихшими бойцами. И всё. Серьёзное лицо закончилось. Улыбка сама поползла к ушам. Устоять на месте оказалось тяжело. Впрочем, память уберегла от бездумных действий — подкинула воспоминание о том, как турианец сбил его с ног, стоило в прошлый раз подобраться к ней слишком живо. Пыл поубивался. Когда Кайден понял, что никто больше его не слушает, ведь каждый солдат из присутствующих косится в сторону, проследил за взглядами и усмехнулся. — Первый человек-Спектр! — объявил он, указывая на неё рукой. — Хочешь сказать пару ободряющих слов? — Нет, — усмехнулась Шепард и шагнула из-за колонны. Джон невольно залюбовался её движением, в котором начисто отсутствовали отдельные жесты: при повороте поворачивалась не голова, не плечо и не рука — плавно и слитно двигалась сразу вся она, будто тело было создано для непрерывного скольжения, а не состояло из суставов и мышц. Её цепкий взгляд скользнул по лицам и остановился на нём. Она прищурилась, склонив голову набок, и произнесла, шагнув ближе: — Надо же. Опять ты. Джон с Омеги. Джон забыл, как дышать. Узнала. Узнала! — Так точно, мэм, — выдавил он. Шепард перевела взгляд левее и заметила за его плечом ещё одно знакомое лицо. — И сестра, — добавила она мягче. — Луиза, верно? — Здравия желаю, коммандер, — отозвалась Луиза. — Рада видеть. Ладно, — она обвела взглядом притихших солдат и усмехнулась. — Выглядите… сносно. Некоторые даже симпатично. Особенно ты, — кивнула она в сторону здоровенного десантника, чьи щёки тут же залил румянец. — Сейчас будет очень вдохновляющая речь. Подобрались. Приготовились. Все машинально притихли. — Не умрите, — со всей серьёзность выпалила она. Стало совсем тихо. Ребята переглянулись. — До победного делаете вид, что вы — бесстрашные профессионалы. По дороге стреляем только во всех, кто пытается нас убить. Очень желательно не стрелять в тех, кто не хочет. Если перепутаете — потом будет ужасно неловко, — кто-то усмехнулся. — Если увидите что-то двадцатиметровое, очень злое и с лучом из морды — тоже стреляйте. Не стойте там, где что-нибудь взрывается. Если увидите меня бегущей в вашу сторону… быстрее бегите прочь, — смешков стало больше. — Если увидите меня лежащей… — она на секунду задумалась и проговорила быстро, с улыбкой: — …убедитесь, что я действительно умерла. Я уже пару раз всех разочаровывала. И да, если всё пойдёт совсем плохо, я придумаю новый план. Обычно они приходят мне в голову секунд за пять до катастрофы. Пока работало. Слушайтесь Кайдена, он у нас самый умный. Всё. На этом курс «Как пережить конец света» окончен. Остальное на практике. Шепард кивнула Кайдену и отошла вместе с ним в сторону — Джон проводил её взглядом и, как только она удалилась на достаточное расстояние, к нему тут же повернулся сосед. — Так она тебя знает?! — Я же говорил! — Да ладно? — парень сзади легонько пнул его в лопатку. — Ты с ней раньше встречался? — Она меня от вербовки спасла. Потом в армию отправила. Я из-за неё вообще сюда попал. — Повезло тебе… — присвистнул парень сбоку. — А я вот думал, она нас сейчас зарядит речью про долг и честь, а она… — Я же говорил! Она вообще не такая, как все думают. — Да уж, — сосед качал головой. — После такого и помирать не страшно. Луиза, стоявшая всё это время молча, поймала взгляд брата и отвернулась. За его спиной ещё долго не стихали голоса, а Джон всё продолжал смотреть в уголок, куда ушли оба Спектра, и на волосы Шепард, разметавшиеся по её спине сплошной рыжей рекой. Заправив волосы за ухо, оглянувшись ещё разок, чтобы точно убедиться, что никто из солдат их не слушает, Шепард выдохнула: — Прости меня. Кайден непонимающе моргнул. — Что? — За то, что не связалась с тобой. Рот Кайдена открылся, и Шепард поспешила продолжить: — Не перебивай. Пожалуйста. Я должна была найти способ дать тебе знать, что жива. Всё вокруг рушилось, я не понимала, где нахожусь и что происходит, но… — она тяжело выдохнула. — Это не оправдание. Причина такая глупая, Кайден, — улыбка сама расползлась по её лицу. — Я просто узнала про девушку и решила, что лучше вам не мешать. Что это тебя только… ну, ты понимаешь. Но это неправильная причина, ты всё равно узнал бы. Надо было сообщить. А я не сообщила. — Послушай, это я был… — начал Кайден. — Господи! Просто скажи, что прощаешь. Большего от тебя не требуется. Прежде, чем кивнуть, Кайден долго смотрел в её лицо. — Прощаю. Шепард закрыла глаза. Под рёбрами стало неожиданно легко, словно огромный камень, месяцами носимый ею с особой любовью, наконец-то сорвался вниз. Некоторое время они просто стояли рядом, под далёким грохотом взрывов, рёвом моторов и взглядами солдат. Кайден оглядел лагерь, снова посмотрел на неё, будто собирался что-то сказать, но каждый раз передумывал. Пальцы машинально поглаживали край бронепластины на предплечье. Наконец он негромко произнёс: — Неплохой путь ты прошла, Шепард. — Мы прошли его вместе, — тихо усмехнулась Шепард. — Без вас всех… меня бы здесь давно не было. — И без меня? — Особенно без тебя, балбес, — она легонько ткнула его кулаком в плечо. — Если бы не твоя идиотская привычка тыкать во все подозрительные штуки, я бы никогда не полезла спасать твою упругую задницу и не прочла тот маяк. Он неожиданно громко рассмеялся и тут же стих, поперхнувшись смехом, и добавил с ноткой вины: — Любопытный с детства. — И смотри, куда тебя это привело. Неплохо. — Да… Я тут понял, кстати, что мне совсем не нравится отдавать приказы, после которых кто-то не возвращается. Не нравится выбирать, кого можно спасти, а кого нельзя, — он качнул головой. — Каждое такое решение будто вырывает кусок сердца, — он помолчал, уставившись себе под ноги, и усмехнулся. — Вот ведь… хотел сказать что-нибудь весёлое. Ну. Допустим, — собрался он, — пусть тебе веселит такая картина: после войны… если она вообще закончится… хочу преподавать. — Правда? — Да. Биотику. Курсантов. Может, детей. Не знаю, — пожал он плечами. — Что-нибудь, где людей потом не приходится вспоминать поимённо. — Мне не кажется это смешным, — серьёзно заметила Шепард. — Так и вижу: ты, кабинет, закат Ванкувера на фоне… Будешь читать курсантам лекции о безопасном использовании биотики, ворчать на раздолбаев и каждый год повторять, что раньше трава была зеленее. — А ещё заведу кружку с надписью «Лучший преподаватель года». — Обязательно. И начнёшь требовать, чтобы к тебе обращались исключительно «профессор Аленко». — Не перегибай. — Уже представляю, как какой-нибудь первокурсник случайно запустит сингулярность в аудитории… — …а я впервые в жизни пойму, что по-настоящему скучаю по Жнецам. — Вот видишь, — усмехнулась Шепард. — Совсем другое дело. Шепард легко провела ладонью по его предплечью и спустилась ниже; на короткое мгновение пальцы переплелись с его пальцами. — Ладно… — сказала она негромко. — Пойду с остальными попрощаюсь, пока есть время. Пальцы Кайдена дрогнули, сжимая ладонь. — Не говори так. — Как? — Ну… — он отвёл взгляд за её плечо, на суетящихся солдат, — …будто собралась неизвестно куда. — Мы буквально собрались неизвестно куда. — Именно поэтому. Мы начали это вместе, Джейн. Вместе и закончим. Шепард несколько секунд молчала, изучая его лицо и улыбнулась: — Посмотрим, Аленко. Наверху Лиара протянула к ней руки в нежном касании, подарив напоследок объятия вечности. Там, в благостной тишине их переплетённых разумов, Шепард вновь явственно уловила прощальные нотки. Огромный, медвежеподобный Вега спросил, имеет ли смысл сейчас, в эту самую секунду, соблюдать субординацию, и, получив отрицательный ответ, без колебаний сграбастал её в объятия, легко оторвав от земли. Жучара неожиданно признал: мир, где каждый вид упрямо тянул в свою сторону и при этом каким-то чудом продолжал двигаться вперёд, долго казался ему обречённым. Теперь же он впервые допустил вероятность невозможного. Последний из своего народа поделился планом на случай победы — он хотел бы помочь Лиаре закончить книгу, путешествовать с ней по руинам погибшей цивилизации и увековечить Протеанскую империю в памяти, пока ещё есть, кому о ней рассказать. При рукопожатии он поблагодарил Шепард за этот шанс — она привычно отмахнулась. Затем подошла к СУЗИ, застывшей возле тактической панели, та тоже за что-то её поблагодарила — Шепард опять отмахнулась. Вдалеке Гаррус только качнул головой: опять она не поняла. Как всегда. Она вообще никогда не понимала, что делает с людьми. Пока Шепард переходила от одного к другому, Гаррус успел закончить обсуждение маршрутов с Корреном. Где пойдёт техника, где высадятся турианцы, кто перекроет фланги, какие улицы уже простреливаются Жнецами, где ещё можно провести машины. Карта быстро покрывалась новыми пометками; решения принимались одно за другим без долгих раздумий, словно каждый следующий приказ он знал ещё до того, как возникала необходимость его отдавать. Коррен только коротко кивал, порой уточняя детали, и уже через несколько минут оба знали, кто, где и когда должен оказаться. Командовать Гаррус умел. И всё это время краем глаза продолжал следить за ней. Шепард нигде не задерживалась надолго — переходила от одного человека к другому, разговаривала, улыбалась, хлопала по плечу и обнимала. Прощалась. Мысль кольнула неприятно. Нет. Не прощается. Просто… Она всегда так делает перед операциями. Всегда обходит всех. Он проследил взглядом, как она скрылась в переговорной, и когда вышла обратно, выражение её лица стало ещё спокойнее. Гаррус тихо выдохнул. Надо срочно найти хоть какой-нибудь повод вытащить её из круговорота этих разговоров. Лучше всего — сладкое. После разговора с Андерсоном она расправилась со всеми запасами его шоколада, это означало лишь одно: запасов конкретно у адмирала больше не осталось, а сладкое необъяснимым образом всегда возвращало ей настроение, даже если совсем чуть-чуть… Гаррус машинально свернул к полевой кухне. Полки встретили его десятком сухпайков, несколькими консервными банками да пустыми коробками. Ничего сладкого. Разочарованно цокнув, Гаррус уже собирался уходить, когда поднял голову и поморщился — тяжёлые дымовые облака разошлись настолько, что между ними появилась широкая золотистая прореха, на миг ослепив непривычной яркостью. Он прикрыл глаза ладонью и пригляделся к разбитому окну. В нём, между рваными краями дыма, висело настоящее солнце. Не багровые отсветы пожаров и вспышки взрывов в свинцовом небе. Солнце. Он замер на секунду и улыбнулся. Шепард обязана это увидеть. Когда он вернулся, Шепард замерла посреди лагеря с растерянным выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда заканчивалось очередное дело и внезапно становилось непонятно, куда идти дальше. Гаррус подошёл со спины и шепнул на ухо: — Пойдём. — Вкусное? — живо оглянулась Шепард. — Нет, — усмехнулся он. — Кажется… кое-что получше. # Яркие вспышки взрывов дрожали на горизонте, запоздалый вибрирующий гул ласково тревожил перепонки. С крыши полуразрушенного штаба искалеченный город раскрывался, как на ладони. Здесь было красиво. По-настоящему. Солнце медленно поднималось над разрушенной Землёй, и Гаррус изо всех сил старался не думать, что этот рассвет вполне может стать последним. Мысли, однако, всегда оказывались быстрее любых внутренних запретов. Собираясь было поделиться внезапной глупостью, посетившей голову, — тем, что уже давно перестал воспринимать себя отдельным существом, что слово «мы» незаметно вытеснило привычное «я», — он обернулся и мгновенно забыл обо всём. По её грязным щекам, подсвеченным золотом восходящего солнца, тихо катились слёзы. Вместо напрашивающегося «всё будет хорошо», Гаррус, испугавшись лжи, поспешил сказать другое: — Мы справимся. — Не сомневаюсь. — Почему?.. — Здесь так красиво. Губы её дрогнули, Гаррус молча притянул её к себе. Негромко соприкоснулась броня — Шепард уткнулась лбом ему в плечо, всхлипнула и затихла. Он перебирал её волосы пальцами, лениво следя за расступившимися небесами; на севере, окрашенный красками рассвета, тяжелел чёрный дым, превращая нагромождения темноты в пегие массивы, развернувшиеся до самого видимого края. Хаотичные букашки истребителей выныривали из стальных туч и ныряли обратно, не приближаясь к зависшей Цитадели. Шепард дёрнулась, Гаррус опустил взгляд — с её правой руки медленно ползла перчатка, и Гаррус, безусловно узнавший этот жест, снял перчатку с левой руки. Пальцы переплелись. Солнце коснулось её лица. Волосы вспыхнули густой охрой, а зелень глаз медленно растворилась, уступая место густому янтарному огню. Где-то непрерывно грохотало, и далёкие ударные волны докатывались до крыши мягкими, ласковыми толчками, шевеля волосы Шепард. Они давно перестали различать, где заканчивается ветер и начинается ударная волна. Земля дрожала. Два воина, чьим ремеслом всегда были смерть и разрушение, держались за руки с такой осторожностью, будто боялись потревожить сам этот короткий миг. — Я и представить не могла, как много обрела благодаря тебе… — Шепард… — Не перебивай. Он сглотнул. — Ты значишь для меня столько… До тебя у меня не было никого. Я понятия не имела, что такое семья, что такое нормальные отношения. Наверное, психолог сказал бы, что именно поэтому я временами вела себя как неприручённая лошадь. Гаррус усмехнулся. — Моя модель поведения тоже далека от идеала. Я просто импровизировал. — Да? — Да. И мне очень не нравится, что мы говорим в прошедшем времени. Она лишь качнула головой, будто вовсе не услышала. — Наши отношения были почти идеальными, знаешь? Гаррус, ты подарил мне чувство дома. Рядом с тобой… мне хочется жить. Тебе знакомо это чувство? Он быстро кивнул. Шепард несколько раз глубоко вдохнула, стараясь справиться с дрожью, мешающей ровно говорить. — Как бы всё ни обернулось… послушай меня: ты никогда не будешь один. Опасения подтвердились. Шепард прощается. — Есть загробная жизнь или нет, — продолжила она, разглядывая передний свод его брони, не решаясь поднять взгляд. — Похожа она на библейские трактовки или на бесконечное небытие… Неважно. Может быть, существует судьба. Может, мы рождаемся снова и снова, проживая одни и те же жизни. Не знаю. Но как бы там ни было, Гаррус… я благодарна этому миру. Потому что всё самое плохое в итоге привело меня к самому лучшему. Часто моргая, она тихо усмехнулась и подняла взгляд. — К тебе. Суженные от стимуляторов зрачки беспокойно изучали его лицо, скользили по каждой линии, каждой царапине на пластинах, каждой складке у глаз, и от этого взгляда Гаррусу стало физически больно. — Если бы пришлось прожить всё заново… я не изменила бы ничего. И всё-таки предпочитаю думать, что после смерти нас будет ждать Мендуар. Мои родители. Ты. И задрипанный бар с отличным Правосторонним радиатором, которого совершенно точно не должно быть на человеческой колонии-грядке. Гаррус невольно улыбнулся — картинка и правда рисовалась отличная. Она улыбнулась в ответ, радуясь тому, что может заставить его улыбаться даже сейчас. — Нам очень везло, Гаррус. Всё это время. И я до смерти боюсь, что везение закончится именно сегодня. Её пальцы крепче сжали его ладонь. Тяжело грохотал горизонт. — Знаю, тебе отвратительна сама мысль об этом… но если вдруг… если вдруг я окажусь в том баре раньше тебя… не спеши ко мне. Я дождусь. Сколько потребуется. Не видя ни дыма, ни рассвета, ни летящих над горизонтом истребителей, Гаррус молчал, глядя поверх её плеча. Жить без неё. Одного этого допущения оказалось достаточно, чтобы внутри всё застыло. Жить — нет. Существовать — да. Он точно сможет просыпаться по утрам и работать, помогать поднимать галактику из руин и когда-нибудь даже снова научится смеяться, и именно это пугало сильнее прочего. Потому что жить будет не тот Гаррус, который сейчас держал её ладонь, а кто-то неумолимо иной. При долгих разлуках ему уже случалось ощущать её рядом так отчётливо, что память обманывала тело: казалось, ещё немного, и он почувствует прикосновение её пальцев или любимый запах. Здесь и сейчас он вдруг представил годы. Представил, как воспоминания начнут медленно тускнеть, уступая место новым событиям, и как он станет цепляться за них с отчаянием утопающего, снова и снова восстанавливая в памяти её голос, улыбку, привычку задумчиво поджимать губы, ощущение её ладони в своей руке, и однажды испугается, что вспоминает уже не её, а собственное воспоминание о ней. Нет. Этого он не допустит. Если они выживут — больше никогда не расстанутся. Если умрёт она — он пойдёт следом. Всё как всегда просто. Она тихо, медленно повторила, пытаясь вернуть его из размышлений к реальности: — Ты никогда не будешь один. — Никогда, — так же тихо ответил Гаррус, и вложил в это слово совсем иной смысл. Однако Шепард едва заметно улыбнулась уголками губ. Она хотела одного — чтобы он жил. С ней или без неё. Где-то продолжало грохотать. Над разрушенными кварталами вспыхивали и гасли воздушные бои, золотистые столпы рассветного света всё увереннее прорывались сквозь рваные облака, рассеивая пыль над искалеченной Землёй. До крыши докатился низкий гул — в десятке километров медленно двигался Жнец. Шепард смотрела на горизонт. Перед глазами одна за другой возникали знакомые улыбки, привычные голоса, короткие, бытовые воспоминания, из которых и складывается человеческая жизнь, — они все, все они, все-все-все, каждый. И Гаррус. Живой. Этого достаточно. Грудь больше ничего не сдавливало. Решение, столько месяцев терзавшее её, наконец перестало быть выбором и превратилось в простое знание, спокойное и ясное, как восходящее солнце. Она глубоко вдохнула. Приподнявшись на цыпочки, Шепард мягко коснулась губами уголка его рта. Гаррус поймал её дыхание, обнял за талию, притянул ближе, и броня негромко стукнулась, соприкоснувшись знакомым звуком. — Нет Вакариана без Шепард, — тихо сказал он ей на ухо. Стоило прикрыть глаза, как коммуникатор зашипел: — Всем командирам подразделений прибыть в штаб, — раздался голос Андерсона. — Пойдём? — спросила Шепард. — Пойдём. # Инструктаж вышел неожиданно коротким. До луча оставалось меньше десятка километров. Почти все группы добрались до назначенных позиций; потери, вопреки ожиданиям, не достигли и семи процентов — меньше семисот бойцов. По меркам нынешней войны — чудо. Последние уточнения маршрутов. Частоты связи. Порядок продвижения. Кто прикрывает фланги, кто двигается первым, кто остаётся удерживать периметр. Андерсон оглядел собравшихся и спокойно произнёс: — Всё. Работаем. Никто не сказал вслух самого очевидного, — думал Гаррус, двигаясь к транспортнику. И самое очевидное, несомненно, посетило сознание каждого присутствующего, только за неимением вариантов на подобный расклад решили добровольно не обращать внимания; или искренне верили, что с любой задачей удастся справиться? Или надеялись на чудо. Своей самой рациональной частью он не сомневался — это ловушка. С другой стороны, не исключено, что Жнецы настолько обалдели от вседозволенности, что позволяли себе откровенную глупость. Или всё было куда проще: совершенный искусственный интеллект попросту не считал их угрозой. Забравшись в бронетранспортёр, Гаррус встал перед Шепард, машинально придерживая её за локоть свободной рукой, и решил: раз уж изменить происходящее нельзя, он будет думать исключительно о будущем. Дети? Да, чёрт возьми. Не один и не два. Сирот после этой бойни останется на целую планету. Только вот… хотелось бы однажды взять на руки рыжего человеческого ребёнка с её глазами и этой ехидной бровью, которую Шепард приподнимала всякий раз, когда собиралась сказать очередную колкость… Интересно… как вообще люди стареют? В целом. Гаррус готов отдать руку на отсечение — Шепард будет боевой старушкой. Он представил, как виртуозно Шепард прививает шумной молодёжи уважение к старшим лет, эдак, через восемьдесят, с помощью изысканной клюки и такой-то матери… она пристально вглядывалась в его лицо в явных попытках понять, какого хрена Гаррус заулыбался так весело и заразительно. В ответ он приоткрыл рот и показал ей длинный язык. Шепард тут же показала свой, гордо прокомментировав это продолжительным: «б-е-е-е». — В смысле «б-е-е»? — искренне возмутился Вега. — Когда показываешь язык, надо делать вот так… Он продемонстрировал настолько убедительно, что щедро окатил Шепард слюной. — Фу! — расхохоталась она, отпихивая его в грудь. — Отвратительный! — Неправильная техника, — совершенно серьёзно заметил Гаррус. — Тут нужен угол градусов сорок пять. Иначе аэродинамика страдает. — О, ещё один эксперт. — Турианская военная академия, — невозмутимо кивнул Гаррус. — Второй курс. Предмет назывался «Тактическое унижение противника». — И судя по результату, — усмехнулась Шепард, вытирая щёку перчаткой, — экзамен вы оба завалили. — Надежда нынешнего цикла собственной персоной, — невозмутимо подвёл итог Кайден. Явик закатил глаза столь выразительно, будто окончательно убедился: этот цикл жив исключительно вопреки здравому смыслу. Машина взбрыкнула на ухабе, все ухватились за что могли, и Вега под шумок вытащил из подсумка Кайдена энергетический батончик. — Эй. Это был мой батончик. — Был, — согласился Вега. Тарахтел двигатель, шумел воздуховод. Гаррус машинально поправил у Шепард ремень на броне. — Спасибо. — Не благодари. Если потеряешь магазины, будет неловко. Андерсон приобнял Шепард со спины, коротко коснулся губами её макушки, чмокнул и скомандовал: — Шлемы. Бронетранспортёр остановился. Шепард подняла руку, коснулась пальцами стыка брони Гарруса там, где под пластинами билось его сердце — он сразу накрыл её ладонь своей и кивнул. Щёлкнули замки. С лязгом поползла в сторону тяжёлая дверь. Шепард развернулась, шагнула было вперёд и застыла. Мир разом потерял воздух. Древнее, необъятное и совершенно чужое обрушилось на неё сразу, так, что на короткое мгновение перестали существовать и люди за спиной, и грохот войны, и собственное дыхание. Она не сразу поняла, что замерла, наглухо впечатанная в пол. Впереди лежала идеально круглая площадь диаметром в несколько футбольных полей. Никаких домов, улиц; огромный кусок города просто перестал существовать, словно в эпицентре когда-то вспыхнула маленькая звезда, аннигилируя пространство и вскрывая почву. Посреди непрерывно поднимался в небо белоснежный столп энергии, совсем не похожий на привычное сияние ретрансляторов — без единого намёка на синеву. Белый, ослепительно белый, белый… как биотика Кая Ленга. Больше всего луч напоминал Канал на Илосе, а если так, если он — действительно полноценный ретранслятор, то выйти можно было где угодно, если вообще выйти. Шепард сглотнула. Не сейчас. Не думать. Поздно думать. Побороть страх силой воли не удалось — наоборот, он стал настолько огромным, что перестал иметь значение. Вся её жизнь выстроилась в одну-единственную прямую. Мендуар. Андерсон. Элизиум. Маяк. Цитадель. Алкера. Гаррус. Всё, что казалось случайностями, оказалось дорогой сюда. Шепард спрыгнула с бронетранспортёра, из-под подошв взметнулись кристаллы пыли.