I. гл. Яма отчаяния 13 ч.

Поздний вечер. Дом Мансонов.

      В окнах домов трейлерного парка догорал свет перед своим приближающимся выключением на ночь. Люди занимались делами по дому, отдыхали после тяжелого дня и готовились ко сну, как и во все другие дни. Дом, что в округе знали как дом Уэйна Мансона и его приёмного шумного сынишки, был исключением. Свет не загорался уже несколько дней, но нет, не потому что там никто не жил, а потому что в этом не было необходимости.       Уже третьи сутки Бонни ночевала в чужом доме одна. В любой другой раз она бы обрадывалась такой возможности, но не в этот. Ни Эдди, ни дяди Уэйна дома не было. Конечно, сначала она удивилась, что Мансоны не боятся оставлять свой дом практически без присмотра, так ещё и несовершеннолетней девушке, но потом, спустя время, это её расстроило. Или, скорее, разозлило. Ведь перед тем, как оставить её совсем одну, Эдди, в частности, не сказал, почему уезжает, куда и на сколько. Её просто бросили.       Сейчас Бонни лежала на кровати, распластавшись, словно морская звезда, и курила, смотря куда-то в потолок. Перед её лицом плавно развивался дым, рисуя узоры на бело-грязном потолке, и так же плавно пропадал, улетучиваясь в окно коридора. Рядом с ней лежал раскрытый порножурнал, который она читала пять минут назад. Все эти девушки вызывали у Бонни странное отвращение, и она не знала почему. Может, потому что Эдди тоже смотрел на них, и не просто, а как на сексуальный объект?       — В жопу это. — Бросила Бонни и потушила сигарету.       Мысли её крутились только вокруг Эдди. И ей это не нравилось, но поделать она ничего не могла. Она не видела его несколько дней, не знала с кем он. Сама того не осознавая, Бонни ревновала. И слепая ревность не позволяла ей думать о чём-либо другом.       За окном слышались едва различимые звуки, напоминающие скрежет колёс по дорожке, завывающий ветерок и лай псов — самые обычные звуки трейлерного парка. Не обращая внимания на шум за окном, Бонни вышла из комнаты Эдди и направилась на кухню, где уже приготовила для себя макароны с сырным соусом по инструкции на упаковке.       Грохот колёс за окном всё не стихал, а вместе с ним появилось и яркое, вырвиглазное свечение красных и синих огней. Бонни отвлеклась от своей еды и глянула в окно. Она увидела две полицейские машины, проезжающие совсем рядом.       — Вас только не хватало. — Недовольно прокомментировала она и, задержав взгляд на двух машинах, опустила жалюзи.       Какого было её удивление, когда минуту спустя, как подъехали машины, именно к ней постучали с улицы. Первым же делом Бонни посчитала правильным притвориться, будто её нет в этом доме и никогда не было. Она замерла на месте, в надежде, что копы оставят её в покое и пойдут дальше, но те продолжали стучать и звать Мансонов по имени. Откуда они вообще знали, что кто-то есть дома?       Собрав волю в кулак, девушка поставила тарелку с макаронами на стол и раздраженно двинулась к двери. Она открыла её и оглядела двух стоящих у порога мужчин.       — Добрый вечер, мисс. Мистер Мансон дома? — Размеренно заговорил полицейский.       — Послушайте, шериф... Пауэлл. — пригляделась она к значку на его груди. — Уэйна нет дома. Обломись. Он уехал. — С безразличием ответила Бонни и попыталась закрыть дверь, но её остановили.       — Тогда что вы делаете у него дома? — Уже настойчивее спросил мужчина. — Подскажите ваше имя, мисс.       — Я не знакомлюсь.       — Никаких игр, молодая леди! Или вы сопротивляетесь правоохранительным органам? — Мужчина нахмурился и оглянулся на своего напарника. Тот, в свою очередь, как бы невзначай, положил руку на пояс с оружием.       Бонни заметила это. Ещё бы, полиция хотела, чтобы она это заметила. Подыхать из-за дурацкой вражды с копами она не собиралась, поэтому откинула дурачество и наконец выдавила из себя:       — Никак нет, сэр. Моё имя — Бонни Кинг.       Последовала тишина. Девушка подняла взгляд, застигнутая врасплох молчанием мужчин, и слегка нахмурилась. Она увидела, как те переглянулись и показали что-то друг другу. Один из них, в очках, кивнул другому и пошёл в сторону машины. Шериф же, тот, что и говорил с ней всё это время, вздохнул и снял со своего пояса наручники.       — Мисс Кинг, вам придётся пройти с нами в участок.

***

      Бонни не знала, сколько прошло времени: час, два или все пять. Время, казалось, тянулось настолько медленно, что черепаха успела бы обогнуть Землю несколько раз.       В сером и тихом полицейском участке, сидя за решёткой на жесткой голой койке, томилась Бонни. Она, накрыв руками голову, прижала к себе колени и молчала. Решётки давили на тело, капли, постоянно капающие с потолка и тикающие часы, медленно сводили с ума, а пристальный взгляд полицейского с другого конца участка раздражал, будто мог касаться её. Всё в этом месте вызывало отвращение. Оно словно могло насмехаться над ней из-за того, что она облажалась.       В этой гнетущей тишине раздаётся хлопок дверью и несколько шагов входят в здание.       — Где она? — Знакомый мужской голос Уэйна звучит грубо и требовательно.       — Сэр, нам тоже не доставляет это удовольствия. — Шериф Пауэлл встал со своего места и скрылся за стенкой.       Услышав знакомые, почти спасительные голоса, Бонни подняла голову и сорвалась с места. Она спрыгнула с койки и быстрым шагом подошла к решётке, схватившись ладонями за балки.       — Бонни? — Внезапно перед её лицом выскочил встревоженный Эдди и тоже схватился за решётку.       Подростки отскочили друг от друга на секунду, чтобы следом выдохнуть с облегчением и попытаться обняться. Преграда между ними мешала это сделать, но прикоснуться руками, так, словно это могло помочь кому-то из них, получилось.       — Эдди, я ничего не понимаю. — Выпалила Кинг.       — Должно быть, какая-то ошибка. — Так же удивлённо и торопливо ответил Эдди.       — Эдди, отойди от решётки на два метра. — Уставшим тоном приказал полицейский и оттянул парня от Бонни.       — Мы забираем её. — Заявил Эдди и отмахнулся от того.       — Мы не можем этого сделать. Должен присутствовать хотя бы один опекун. Мы им уже позвонили. — Выдохнул Пауэлл.       Услышав это, Бонни закрыла глаза и опустила голову. Она еле сдерживалась, чтобы не взвыть раздражённо на весь участок. В этом балагане совсем скоро будут и её бестолковые родители. Что же они подумают, когда увидят Эдди, шерифа и собственную дочь за решёткой? И да, Бонни всё ещё слегка злилась на Мансонов, но они первые приехали сюда за ней, наверняка сейчас пропуская рабочие часы. Бонни даже не знала, откуда они ехали, чтобы помочь простой подруге Эдди выбраться из участка. Хотя наверняка дядя Уэйн проходил такое не раз со своим племянником.       — Кэлвин, выпусти девочку оттуда, она не преступник, чтобы сидеть за решёткой. — Уэйн ближе подошёл к шерифу и развёл руками. — Сомневаюсь, что здесь нужны настолько радикальные меры.       По лицу Кэлвина Пауэлла было видно, что он тоже устал и вымотан. Долго решаясь, он всё же наконец кивает и подходит к двери камеры. Бонни делает несколько шагов назад и только дверь открывается, выходит из заточения, бросив на полицейского осуждающий взгляд.       — Господи, Бонни, не думал, что между нами так много общего. — Тише говорит Эдди и слегка касается женской руки, обращая на себя внимание подруги.       Только Бонни собирается ему что-то ответить, натянув лёгкую страдальческую улыбку, как её перебивает шериф:       — А тебя, Эдди, я попрошу держаться от мисс Кинг на расстоянии.       — Кэлвин, объясни уже наконец, что происходит? — Чуть настойчивее перебивает Мансон старший.       Бросив Эдди короткий взгляд, Бонни проходит вместе с шерифом чуть дальше, к столу и садится за стул неподалёку. Она никогда не чувствовала себя неловко из-за взглядов и пристального внимания окружающих, как раз наоборот, но почему -то в этом участке всё было по-другому. Всё происходящее казалось ошибкой, виновницей которой была сама Бонни.       — Родители Бонни объявили о пропаже. — Заявил шериф Пауэлл. — Два дня мы ждали, потому что знали, что Бонни просто сбежала, но дальше мы не могли бездействовать. Пришлось начать поиски. Мы работали без огласки, лишний шум не нужен был.       В кабинете повисла тишина. Все внимательно слушали. Поэтому шериф продолжил:       — Мы поспрашивали людей в округе, и все они говорили, что видели Бонни с тобой, Эдди. Постоянно. — Мужчина перевёл взгляд на парня, что вмиг притих и стал ниже травы, тише воды. — Говорили, мол, главный сектант какого-то "сатанинского клуба" нашёл бедную девушку для жертвоприношения и держит её у себя дома.       — Что за бред!? — Воскликнула вдруг Бонни и усмехнулась. — Ваш отряд "супер бравых копов" поверил в это?       — Да, Кэлвин, это звучит безумно. — Согласился Уэйн.       — Я знаю, Уэйн, но город давно обеспокоен и ищет виноватых. — Пауэлл обернулся на Бонни, а потом на Эдди. — Повезло, что не многие знают о совершеннолетии Эдди, тогда как мисс Кинг в паспорте шестьдесят седьмого года.       Почему-то на слух это звучало действительно незаконно, хотя закон не запрещал дружбу подростков с разницей в два года. Тем более, дружбу! Почему вообще полиция уделяет этому такое внимание?       В этот момент Уэйн нахмурился и бросил своему племяннику недовольный, почти разочарованный взгляд. Эдди ничего не оставалось, как забегать зрительного контакта и смотреть себе в ноги.       Наблюдая за этим, Бонни опустила голову и положила руку на лоб, измученно закрыв лицо.       — Послушай, они же подростки! Два года разницы — это не так много, они оба в старшей школе. — Попытался Уэйн.       С каждой минутой диалог казался всё абсурднее и абсурднее. Бонни скорчилась от возмущения и бросила недовольный взгляд сначала на дядю Мансона, а потом на шерифа. Она не могла понять, почему это вообще должно их касаться и почему они говорят всё это, словно ни Бонни, ни Эдди не стояло здесь вместе с ними.       — Думайте, что хотите, но в Адском клубе мы играем в D&D. Бонни ничего не угрожает, чего нельзя сказать про её дом. — Вступился Эдди, пожав плечами.       — С Эдди мы просто друзья! Давайте ещё запрещать всем подряд заводить друзей или учителям преподавать детям в школах. — Продолжила Бонни и взмахнула руками, озлобленно смотря на шерифа Пауэлла.       Подростков тут же заткнули взрослыми разговорами нескольких полицейских, шерифа и дяди Уэйна. Вновь началось порицание за безалаберность, за запугивание города, за все неприятности, что они приносят в Хоукинс. Бонни и Эдди, как бы они ни пытались, снова бы оказались виноваты. Ведь они глупые подростки, ничего не понимающие в суровой взрослой жизни.       Бонни, сдавшись пытаться что-то доказать шерифу, опустила руки и незаметно перевела взгляд на Эдди. К своему удивлению, она поймала на себе взгляд парня. Тот казался печальным или каким-то виноватым. Он мгновенно отвёл взгляд, став разглядывать свои кольца на пальцах и оттирать грязь с них. Это могло бы умилить Бонни в тот момент или заставить засмущаться, но почему-то она почувствовала такую же вину. Бонни вслух произнесла, что считает Эдди своим другом, что на самом деле лишь наполовину правда. Друзья, конечно, могут ревновать друг друга, друзья могут думать друг о друге каждый день и смущаться при каждом прикосновении и взгляде, но между ними давно нет дружбы. Бонни просто обманывает себя, будто не чувствует к Эдди сильной привязанности и желания чего-то большего. Но теперь всё это в прошлом, ведь она только что сказала, что видит Эдди как друга.       — Сэр, мистер и миссис Кинг приехали. — Внезапно сообщил один из полицейских, заходя с улицы в участок.       За ним показались двое: низкая женщина с тёмными волосами, фиолетовыми синяками под глазами и жёлтой кожей и мужчина с ссадинами на руках и коленях, спутавшимися кудрявыми волосами. То были никто иной, как её родители года — Сара и Грегори, сокращено, Грэг. И один лишь их торопливый, неразборчивый шаг говорил, что они недовольны, просто в ярости.       — Где этот маленький урод? — Выкрикнула мать и завертела головой в поисках кого-то.       Бонни была уже готова, что взгляд матери остановится на ней, и снова придётся выдерживать поток оскорблений, но, на её удивление, мать даже не обратила на неё внимания. Её мать Сара, словно бешенное животное, замерла, смотря на обеспокоенного Эдди в сторонке.       — Вот ты где. Иди сюда, подонок! Как ты смел вообще! — Завопила она и быстрым шагом, почти бегом, сорвалась с места и поспешила прямо к парню.       Увидев, как неуправляемая машина для убийства направляется прямо на Эдди, Бонни окаменела от страха. Те ужасы, что творились у неё дома только с ней, не должны были касаться других людей, особенно её друзей. В этот момент она действительно испугалась за Эдди, ведь по голосу и поведению матери было видно, что та готова разорвать парня.       — Назад, мисс. — Вовремя перед Эдди встал дядя Уэйн, тем самым перегородив его от опасности, и вытянул руку вперёд. — Разберёмся без драк.       — Она тебе не "мисс".— Огрызается отец Бонни и встаёт рядом с Уэйном, так, словно перед ним потенциальный враг.       — Да успокойтесь вы, они ничего не сделали. — Бонни встаёт со стула и торопится в самую гущу событий, чтобы поскорей закончить назревающий конфликт.       — А ты закрой свой рот, мелкая шлюха, с тобой поговорим дома. — Шипит мать и поворачивается на Бонни.       — Именем закона приказываю всем успокоиться! — Громче выкрикнул шериф Пауэлл, заткнув всех в кабинете. — Решим всё здесь разговором, как организованные люди.       — Да куда им. — Косится Эдди на родителей Бонни с оттенком презрения на лице.       Этот комментарий снова выводит людей на агрессию. Все с новой силой ругаются, чуть ли не набрасываясь друг на друга. Полицейские успевают разнять мужчин и отвезти мать Бонни подальше от Эдди. Одна лишь подростки стояли в стороне, словно потерянные щенки, с глазами полными волнения, оцепенения.       — Никакого протокола! Мы забираем её, и всё. Вы искали её четверо гребаных суток. — Плюнула Сара и схватила Бонни за плечо, дёргая за собой. — Мы уходим! Пойдём, Грэг.       Семья Кинг направилась к выходу из участка, и их никто не спешил останавливать. Кажется, все достаточно намучались и были рады, что наконец зачинщики драк и криков уходят.       Бонни, только почувствовав на своём плече сильную хватку матери, резко отдёргивает руку, сбросив с себя ладонь. Она бросает на маму озлобленный взгляд, но получает в ответ такой же разъярённый взгляд в глазах, опьянённых злобой. Бонни второй раз сильно хватают и пихают вперёд, направляя к выходу.       — Аккуратнее! — Чуть громче говорит Эдди за спинами уходящих.       — Эдди, не сейчас. — Тише упрекнул Уэйн и махнул в сторону своего племянника.       В этот момент, перед тем как окончательно уйти из участка, на Мансонов разворачивается отец Бонни и переводит взгляд на Эдди.       — Не приближайся к ней больше. — Грозит он, после чего скрывается за главными дверями.       Уже на улице Бонни продолжает отталкивать мать и кричит на неё, чувствуя, как странный горький ком встаёт посреди горла. Её бесило, что она совершенно беспомощна в этой ситуации, что чувствует вину перед остальными, что стыдится своих родителей, что должна вообще куда-то идти с ними, после того, что они сделали.       Бонни переводит взгляд и видит ту самую дряхлую серого цвета машину. Отец достаёт ключи и заводит её. В этот момент она понимает, что они идут прямо к ней. К той самой машине, на которую были потрачены деньги с её барабанов. Будто пытаясь ухватиться за последний шанс, Бонни корчится от злобы, отвращения, печали и оборачивается на участок позади себя. Словно там было что-то, что могло бы ей помочь. И она видит его.       Эдди стоял запыхавшись, будто куда-то очень долго бежал, и смотрел на неё издалека. Тусклый свет огней участка позади него падал на Бонни, ослеплял её и освещал силуэт парня. Он был похож на иллюзию, словно всё это не реальность, а лишь последняя надежда на спасение в её голове.       Бонни так сильно и отчаянно смотрела на него, будто знала, что это их последнее мгновение вместе.       Это длилось не больше секунды, но для них оно было бесконечно долгим. Они заново проигрывали в головах все яркие моменты вместе. Их первую репетицию, их неуклюжий накуренный поцелуй, то, как избитые они смотрели на звезды, их выступление в «Убежище» и многие другие моменты, отголоски которых с трепетом отзывались в сердце.       Неприкосновенный трогательный момент был нарушен матерью Бонни, что запихала ту на заднее сиденье машины и с хлопком закрыла там. Перед лицом девушки закрылась последняя дверь, и темнота скрыла силуэт Эдди, лишая её возможности последний раз взглянуть на того. В моменте Бонни казалось, что это конец, и пропали тогда все переживания и гнев. Совсем скоро всё станет как раньше, без барабанов, без Хоукинса, без Адского клуба и Эдди Мансона. Бонни так отчаянно хотела вернуть всё как было, что совсем не подумала о том, как ей жилось раньше, без всего того, что имеет сейчас.       Правильно говорят: «Бойся своих желаний». И Бонни нужно было, ведь теперь она понимает, что ошиблась.

***

Начало октября.

Частный дом семьи Кинг.

"Видите ли, эта работа непыльная, единственным испытанием я бы назвал тревожное чувство изоляции... Потому что сама по себе оторванность от людей для некоторых может быть невыносима."

      Неисчислимый раз небольшой монитор коробкавидного телевизора проигрывал начальные минуты всеми известного фильма ужасов «Сияние». Один из главных героев фильма устраивается на работу в отель, подписываясь на полную изоляцию от людей на всю зиму. Постепенно его разум, зрение и осязание начинают играть с ним злую шутку — он сходит с ума. Весь этот отель и его отрешенность от людей сводит героя с ума.       Бонни чувствовала себя героем этого фильма. Чтобы не сойти с ума от изоляции, она представляла, будто её дом — это отель «Оверлук», а её родители — просто её больная фантазия. Она не могла спокойно находиться у себя в доме с родителями, которые лишили её всего и делать вид, будто ничего не произошло. Бонни считала каждый день под домашним арестом, выписанным шерифом Пауэллом, и то, как дни медленно плелись, её истизало.       Изо дня в день она смотрела купленные фильмы на кассетах, читала занудские книги, чесала руки от ужасного желания играть на барабанах, но ничего не могла с этим поделать. Палочки так и лежали в коробке на самом углу комнаты. Каждый взгляд на них напоминал ей об Эдди. О том, как сильно она хочет его видеть снова, чтобы он внёс в серые стены её комнаты что-то новое. Она боялась снова возвращаться в мир, которым жила до Хоукинса.       — Горите в аду, уроды. — Прорычала Бонни, когда услышала голоса смеющихся родителей с первого этажа.       Бонни не была бы Бонни, если бы первые дни своего заключения не пыталась бы сбежать. Она делала это каждый день, каждый час, при любой возможности. Через парадную дверь, через гараж, через окна, но раз за разом либо её возвращали, либо полиция докладывала о её побеге и снова запирала в доме. Бонни ругалась с матерью, получала от отца, или ругалась с отцом, получала от матери. Она уже не ждала, что её простят или отпустят, она хотела лишь одного — чтобы родители на неё плюнули и просто забыли. Тщетные попытки и привели её к полному отчаянью. Бонни просто сидела на кровати и пялилась в телек, дожидаясь, пока не произойдёт какое-то чудо что ли.       Окно в комнату было открыто, и слабый, но прохладный осенний ветерок проникал в комнату, пуская по коже Бонни дорожку мурашек. С улицы лают собаки, шелестят листья деревьев и гремят проезжающие по дороге машины. Всё, как обычно происходит в тихие вечера, но почему-то странное предчувствие не покидало Бонни. Звуки, доносившиеся с улицы, отличались. Словно среди них было что-то новое, необъяснимое.       Бонни закатывает глаза и сваливает всё за шумную шпану детей или стаю собак, пробегающих рядом с домом. Но не успевает она и мысленно вернуться к фильму, как звонкий крик доносится с улицы.       — Бонни.       Девушка поворачивает голову к окну и хмурится. Если бы это были какие-то задиры из школы, она бы надрала им задницы, если бы только могла выйти из дома. Но главное — это держать себя в руках, верно? Бонни знала, что ей просто нужно было закрыть окно или бросить на них что-то тяжелое вдобавок.       — Бонни!       Снова раздаётся крик, но уже куда отчётливее. Сердце в груди Бонни замирает, и она, будто ошпаренная, спрыгивает с кровати и подскакивает к окну. Её взгляд устремляется вниз, на дорогу, где она видит то, что, казалось бы, невозможно увидеть вечером у себя под домом.       У дороги напротив дома стоял старый, почти заржавевший, но уже родной Бонни фургон. Он был заведён, но в салоне никого не было, потому что в этот момент на крыше фургона стоял никто иной, как Эдди Мансон. Он, со всей заряженной, безумной и ярой натурой, стоял там с красной, почти инфернальной гитарой в руках и улыбался, как обдолбанный. От гитары шёл длинный провод, что соединял ту с небольшим квадратным комбиком, также стоявшим на крыше фургона, будто импровизированная сцена.       — Бонни! — Какой раз он крикнул и радостно махнул ей рукой.       — Эдди!? Твою мать! — В ответ ему вопит Бонни, совсем не понимая, что ей следует чувствовать: безумную радость и восторг или шок вместе с ошеломленностью. — Что происходит?       Но Эдди ничего не отвечает. Медленно его улыбка исчезает с лица, и он секунды три просто смотрит на Бонни, высунувшуюся из окна. Даже издалека Бонни могла видеть этот его безумный взгляд, полный энергии, полный чего-то нечитаемого, будто в его голове крутились мысли, которые тот сам не мог понять и озвучить. Вместо этого он опускает голову, крепче перехватывает гитару и прокручивает громкость на максимум. Оглушительный писк паражает округу, но это было лишь начало.       Эдди касается струн гитары, и уже через несколько аккордов Бонни узнает в нарастающей мелодии что-то знакомое. Нет, не просто знакомое. Она слышит песню, что отзывается в её сердце словно крик души. С каждым прослушиванием, каждым упоминанием и каждым воспоминанием. Эдди начинает играть песню «Scorpions — Still Loving You».       Песню, что Бонни назвала одной из любимых в дни их первого знакомства. If we'd go again

Если б мы могли

All the way from the start,

Этот путь пройти вновь,

I would try to change

Я бы изменил

The things that killed our love.

Все, что убило любовь.

Yes, I've hurt your pride and I know,

Гордость ранил я, мне жаль,

What you've been through.

Я был глупец.

You should give me a chance,

Ты должна дать мне шанс,

This can't be the end–

Ведь это еще не конец...

I'm still loving you

Люблю я тебя!

      Он пел так, словно слова песни были написаны им, будто в них он видел истину и действительно извинялся перед ней. Да, может, Эдди был не лучшим певцом, но его игра на гитаре и искренность, с которой он стоял у её окна и пел, как какой-то средневековый влюблённый бард, не нуждалась в оценке. Это всё было только для них двоих. Будто через эту песню Эдди наконец признался в своих чувствах и прокричал слова любви, замаскированные любимой песней Бонни. И Кинг не нужно было ничего объяснять, она всё поняла. Лучше, чем кто-либо мог понять.       В момент кульминации песни, самого трогательного и сильного момента, Бонни вдруг слышит гулкие шаги с лестницы позади себя. Словно по сигналу девушка срывается с места, и, схватив стоящий рядом стул, она сбрасывает с него все вещи и подпирает им дверь. В этот момент ручка двери начинает дёргаться, и Бонни слышит крики родителей за стенкой.       Она накидывает на свою домашнюю одежду кожаную куртку и снова вываливается в открутое окно.       — Эдди! — Кричит она, тем самым прерывая Мансона от его увлечённой игры.       Парень тут же поднимает голову, и песня искажается, после чего стихает совсем. Одного лишь взгляда было понятно, что им пора сваливать, и такой шанс нельзя было упустить. Пока Бонни делала всё возможное, чтобы задержать родителей за дверью, Эдди уже бегал вокруг фургона и убирал комбик, гитару и провода.       В какой-то момент девушка почувствовала, что сзади кто-то перестал бить по двери. Она быстро сложила два плюс два и поняла, что родители направились к парадной двери. Это портило подросткам все планы. Бонни плюёт на последние отголоски разума в голове и отбегает от двери, устремляясь прямо к окну. Она выпрыгивает из окна и хватается на железный слив.       — Господи, Господи, Господи! — Вскривает Эдди из фургона, уже переключая коробку передач и готовясь ударить по газу.       Уже ближе к земле, когда Бонни скользила голыми руками и пятками в носках по сливу, она почувствовала, как тот начал ломаться. Железная балка оторвалась, но девушка, даже несмотря на это, смогла приземлиться точно на ноги, но не без боли, конечно. Она бросает оторванную трубу и со всех ног бежит к фургону, уже замечая родителей на пороге дома.       Бонни вкладывает в последний рывок все оставшиеся силы и запрыгивает в фургон до того, как Эдди вдавливает педаль газа и машина срывает с места. Девушка бьёт Мансона по плечу, чтобы тот гнал быстрее, и на ходу закрывает за собой дверь, что какое-то время болталась на ветру.       Находясь в полном оцепенении, подростки, сидя в фургоне и всё дальше уезжая от дома семьи Кинг, тяжело дышат, не в силах произнести и слова. Они смотрят вперёд, на дорогу, а следом синхронно поворачиваются друг на друга, смиряя поражённым и удивленным взглядом. На лице Бонни снова появляется намёк на восторженную улыбку, и Эдди подхватывает её радость. Он широко улыбается и усмехается. Бонни хватается за голову, всё ещё не в силах перевести дух, и смеётся, так, будто они только что совершили невозможное. Салон фургона наполняется безудержным, почти больным смехом Эдди и Бонни, сопровождающийся матом, ругательствами и какими-то дикими звуками, не похожими ни на что, кроме экстаза. Они могли согласиться друг с другом, это было невероятно! Самая крутая вещь, которую только можно было сделать!       Когда расстояние между фургоном и домом Бонни было достаточным, чтобы выдохнуть с облегчением, Эдди останавливается. Машина даже не паркуется и криво становится у небольшой заправки, окруженной лесистой местностью. За это время уже успело стемнеть, а солнце скрыться, и лишь кончик его выглядывал из-за горизонта. Даже не договариваясь, подростки выскакивают из фургона и делают небольшую паузу, чтобы подышать и, наконец, поговорить.       Бонни становится на землю в одних лишь носках и поднимает голову, вдыхая чистый прохладный воздух. Наверное, если бы её сейчас увидели, в домашней одежде, кожаной куртке и носках, то сочли бы за сумасшедшую. Но, поразмыслив, Бонни была бы рада получить такое прозвище. Быть местной сумасшедшей у неё хорошо получалось, недавно она поняла.       — Танкинстка... я, в общем... — Слышится в стороне осторожный голос Эдди.       Повернувшись на него, Бонни снова встречается с ним взглядом и видит в нём предвкушение и тревогу. Её удивляло неумение Эдди скрывать эмоции. Или же он специально давал ей понять, что чувствует? Как тогда, когда стоял на крыше фургона и признавался в чувствах.       — Короче, перед тем, как сама Бонни — «Королева Раздора» — начнет благодарить меня за высвобождение её из клетки, я должен тебе кое-что сказать... — Продолжает он и прячется за дурачеством. — Нет! Я покажу!       Парень торопливо обходит фургон и подзывает к себе Бонни, потирая свои руки об ноги. Он последний раз оборачивается на девушку и под пристальным и искренне не понимающим взглядом подруги хватает две дверцы и быстро открывает кузов фургона.       Становясь под руку Эдди, Бонни переводит взгляд с парня на содержимое фургона и на секунду не верит своим глазам. Она замирает, словно до этого ехидно не улыбаясь, и широко раскрывает глаза от удивления. Вместе с комбиком, гитарой и остальным хламом, в кузове, разложенные по коробкам, были барабаны. Её барабаны! Она узнала бы их из миллионов таких же, будто на них была какая-то метка или её собственное имя. И это была та самая, как она думала, потерянная навсегда, барабанная установка.       — Неприятно получилось, когда тебя копы взяли, прости. Но я тогда работёнку нашёл, с Уэйном, там платили хорошо. И, в общем, это всё ради тебя, то есть... — Быстро поправился он, — Твоей развалюхи.       — Эдди... — Громко перебивает она его и бормочет, чувствуя, как внутри неё всё закипает.       — Да! — На лице Эдди появляется улыбка, и он кричит вместе с ней.       — Боже, Эдди! Это... Это! — От волнения никак не может выговорить Бонни и вопит от эмоций всё громче.       — Да! Да! Да! — Во всё горло орёт Эдди и начинает прыгать от счастья.       Бонни резко замолкает, поворачивается на парня и со всей силы врезается в него, обхватив руками. Она прыгает на него, и Эдди, пошатнувшись на месте, чудом подхватывает её. Он обнимает её так, как желал обнять всю эту долгую неделю разлуки. Они обнимаются, словно борются: крутятся, рычат и смеются, переваливая друг друга в разные стороны. Заигравшись, они валят друг друга на землю, и Бонни чувствует, как начинает падать вместе с Эдди. Она с глухим ударом грохается на Эдди, из-за чего падение её становится менее болезненным, чего нельзя сказать про Эдди. Парень наигранно стонет от боли и страдальчески смеётся.       — Вот чёрт! — Корчится он от боли, но почему-то всё не отпускает Бонни.       Бонни раскрывает глаза и наконец лицезреет животрепещущую картину: Эдди лежит под ней, крепко сжимая тёплыми и сильными руками её талию, кончики его пальцев касаются её кожи под тоненькой футболкой, и бёдра соприкасаются с её ногами. Чувствуя, как щёки начинают болеть от улыбки, как трепет зарождается в животе, а лицо загорается от смущения.       И они просто лежат на бетоне, как два сумасшедших фрика, ночью, окружённые лесом. Смотрят друг другу в глаза, даже не собираясь останавливаться. Было бы нереально круто, если бы сейчас их переехала какая-нибудь легковушка или грузовик на полной скорости. Но дорога была безжизненна, насколько только может быть. Лишь свет парковки освещал их, играла тихая музыка из салона фургона, и их тяжелое дыхание разрывало и заполняло всё пространство вокруг.       В этот самый момент, когда время замерло и не имело значения, когда все звуки стихли, а сердце замерло в груди, сжавшись в последний раз, Бонни поняла, что это тот самый момент. Момент, который стал бы всей её жизнью, если бы она решилась на одну глупость. Она видела тоже самое в глазах Эдди. Как блестят его зрачки под тусклым желтым светом, как бегают они по всему её лицу, и как сильно бьётся его сердце.       И ничего больше не имело значения. Они вместе сделали это. Последний раз втянув холодный воздух сквозь зубы, они коснулись губ друг друга и утонули в желанном поцелуе. Бонни закрыла глаза и позволила чувству полностью поглотить себя, отдавшись неведомому инстинкту. Она почувствовала большие мужские руки у себя на лице, на шее, в волосах и талии. Холодок колец Эдди щекотал нежную кожу, а губы того продолжали ласкать её рот, будто только этого всё время и жаждали. Это было неуклюже, было влажно и дерзко, но по-истине страстно и чувствительно.       Только когда от отсутствия воздуха в лёгких стала кружиться голова, подростки оторвались друг от друга, томно дыша. Они какое-то время приходили в себя, словно после чего-то столь ошеломительного, чтобы следом с новой силой повторно слиться губами. И так, пока кожа у губ не стала красной и пульсировала, волосы не растрепались, а дыхание не сбилось. Они отстранились, всё обжимаясь на дороге, и взглянули друг другу в глаза.       — Я помнил, Бонни. Я всегда помнил тот поцелуй, когда мы накурились. — Выпалил Эдди, не отрывая взгляда от Бонни и её губ. — Думал о нём каждую ночь, поверить не могу!       — Под песню Judas Priest. — Призналась Бонни, смущенно улыбаясь.       — Постой... — На секунду Эдди прищурился, а потом его озарило. — Ты помнишь?! Ты помнила! Ахринеть, ты помнила всё это время!       Бонни засмеялась вместе с ним и резко ладонью накрыла его рот, тем самым заткнув.       — Да, Эдди, я помнила! Мне нужно было сказать тебе, что я помнила, как ты лизался накаченный кетамином в наручниках? — Вскинула она брови.       — Да! — Эдди вырвался из её ладоней и раскинул руки на дороге, как звезда. — Именно это тебе и нужно было сказать! Я был бы самым счасливым придурком на свете.       — По-моему, ты и без этого придурок.       Эдди замолчал и бросил на Бонни кокетливый взгляд, полный желания.       — Может, ещё разок? — В его голосе была игривость и какая-то мольба.       Ничего ему не ответив, Бонни зарылась пальцами в его длинные кудрявые волосы и снова поцеловала, облизывая разгорячённые губы. Эдди хотел ещё один раз поцеловаться, а она ещё два.