Часть 6

«Долг чести» Утро не принесло облегчения. Оно вползло в окно серой, промозглой мутью, идеально соответствуя состоянию Лии. Она не спала. Всю ночь перед её глазами стояло его лицо, искажённое холодной яростью, и звучал его хриплый шёпот: «Его долг теперь твой». Она сидела на краю кровати, сжав в кулаках края своего старого халата, и тупо смотрела на стопку коробок, которую ещё вчера собиралась разбирать с таким энтузиазмом. Теперь эти коробки казались ей символом всей её рухнувшей жизни. Новая жизнь? Смешно. Она длилась ровно два дня и успела превратиться в кошмар. Сумма, которую он назвал, крутилась в голове, вызывая приступы паники. Для неё это были неподъёмные деньги. Половина её зарплаты за несколько месяцев. Все её скромные сбережения, отложенные на «чёрный день». Вот он, чёрный день, прямо здесь, за окном, и пахнет он влажным асфальтом и страхом. Мысль побежать к старику, к Ивану Степанычу, приходила ей в голову десятки раз. Но что она скажет? «Ваш внук-наркоман снова в долгах, и теперь за него должна заплатить я, потому что на меня наехал местный бандит»? Она видела его больные, уставшие глаза. Нет. Он и так еле держится. Это убило бы его. Мысль пойти в полицию была ещё более смехотворной. Судя по тому, как все вокруг боялись Глеба и его компанию, у них были свои договорённости. Она — никто, приезжая дура с её неуклюжестью и наивными идеями о справедливости. Её просто не станут слушать. Или, что хуже, её слова дойдут до Глеба. А последствия... Она содрогалась, вспоминая его взгляд. Оставался один путь — платить. Но где взять деньги? Она механически собралась на работу. Действия были медленными как в тумане, лишёнными смысла. Чистка зубов, смена одежды, чашка воды вместо привычного кофе — всё делалось на автопилоте. Её отражение в зеркале было бледным, с синяками под глазами и пересохшими губами. «Лучик солнца», — с горькой иронией подумала она. В кафе царила утренняя суета. Пахло свежей выпечкой и зерновым кофе — обычно этот аромат бодрил её и поднимал настроение. Сегодня он казался ей удушающим и тошнотворным. Берта сразу заметила её состояние. — Детка, ты больна? — она потрогала её лоб своей тёплой, исчерченной прожилками рукой. — Лоб холодный, а сама вся белая. Иди домой, отдыхай. Я сама справлюсь. — Нет, всё хорошо, — Лия заставила себя улыбнуться, и это было самое болезненное усилие за сегодняшнее утро. — Просто не выспалась. Пройдёт. Она взяла тряпку и с нездоровым рвением принялась вытирать стойку, стараясь заглушить внутреннюю панику монотонным физическим действием. Она избегала смотреть на дверь, каждый звонок колокольчика заставлял её вздрагивать. К полудню стало немного легче. Рутина — мощное лекарство. Приготовление десятка капучино, латте, рафов... Разговоры с постоянными клиентами. Мир продолжал вертеться, несмотря на её личную катастрофу. Она почти начала верить, что сможет это пережить. И тут дверь открылась. Вошёл Тимур. Он был один. На нём была яркая худи и его обычная бесшабашная улыбка, но в его разноцветных глазах читалась лёгкая неловкость. — Привет, соседка! — он подошёл к стойке, разглядывая витрину с пирожными. — Дай-ка два эспрессо и вот этот кусок «Наполеона». С собой. Лия кивнула, не поднимая на него глаз. Правило первое: не смотреть. Правило второе: не разговаривать. Она молча принялась готовить кофе, чувствуя, как под его взглядом у неё немеют пальцы. — Красиво у вас тут, — протянул Тимур, нарушая тишину. — Уютно. Прямо как дома. Она ничего не ответила, стараясь, чтобы её руки не дрожали, пока она клала пирожное в коробку. — Слушай, насчёт вчерашнего... — он понизил голос, и его тон стал серьёзнее. — Не принимай близко к сердцу. Глеб... он иногда перегибает палку. Но он человек слова. Если сказал, что долг твой, значит, так и будет. Лучше просто сделай, как он сказал. Лия резко подняла на него глаза. В её зелёных глазах стояли слёзы обиды и гнева. Она забыла про все правила. — И что? Я должна сказать «спасибо»? — прошипела она так тихо, что он едва расслышал. — Он напал на беспомощного старика! А теперь шантажирует меня! Это и есть ваши «правила»? Ваша «честь»? Тимур помрачнел. Его весёлая маска на мгновение сползла, и она увидела под ней что-то жёсткое и усталое — того самого парня, который без раздумий ломал людям конечности. — Наши правила — это то, что держит нас всех в живых, солнышко, — холодно сказал он. — Внук старика скрылся и не платит свой долг — страдает его дед . Долг должен быть возвращён. Всегда. Глеб дал тебе шанс. Больше никто бы не дал. Он мог бы просто войти и забрать у старика последнее. Но он этого не сделал. Благодаря тебе. Так что не строй из себя героиню. Просто принеси деньги. Он взял с подноса готовый заказ и положил на стойку смятую купюру. — Сдачи не надо, — бросил он и направился к выходу. На пороге он обернулся. — И, Лия... Не перечь ему. Оно того не стоит. Поверь мне. Дверь закрылась за ним. Лия стояла, сжимая край стойки так, что костяшки пальцев побелели. Его слова «Он дал тебе шанс» звучали в её ушах самым чудовищным оскорблением. Ей предложили заплатить за то, чтобы не калечить старика. И это называлось «шансом»? Весь её страх внезапно испарился. Его место заняла ярая, всепоглощающая ненависть. Ненависть к Глебу, к Тимуру, ко всей их банде, к их уродливым, грязным «правилам». Ненависть к себе за свою слабость и беззащитность. Она не заметила, как подошла Берта. — Он опять что-то сказал тебе? — спросила хозяйка, её лицо было серьёзным. — Тимур? Я видела, как ты разговариваешь. Лия покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Но Берта была мудрой женщиной. Она прожила долгую жизнь и видела таких парней, как Глеб и Тимур, много раз. — Детка, послушай меня, — она взяла Лию за руки и посмотрела ей прямо в глаза. — Я не знаю, во что ты ввязалась, но делай то, что они говорят. Эти люди... они не шутят. У них нет жалости. Займи у меня денег, если нужно. Я дам. — Нет! — вырвалось у Лии с такой силой, что Берта отшатнулась. — Нет, я не буду у вас занимать. Я... я сама. Она не могла втягивать в это добрую женщину. Это была её война. Война. Именно это слово отозвалось в ней с новой силой. Она проиграла первые сражения. Она позволила себя запугать, унизить, поставить на колени. Но война ещё не была проиграна. Она дождалась конца смены в каком-то отупевшем состоянии. Деньги. Нужно было найти деньги. И у неё была одна, отчаянная идея. В её квартире, в одной из последних нераспакованных коробок, лежала единственная ценная вещь, доставшаяся ей от бабушки, — старинная серебряная брошь с небольшим сапфиром. Бабушка завещала ей её «на счастье». Лия никогда её не носила, она была не в её стиле, но хранила как память. Теперь это было её единственное спасение. Сердце разрывалось от боли, когда она держала в руках холодный металл. Она помнила бабушкины руки, надевавшие эту брошь на лучшее платье по большим праздникам. А теперь она понесёт её в ломбард. Гордость? Что такое гордость по сравнению с безопасностью больного старика? Её гордость уже была растоптана ботинками Глеба Викторова. Оставалось только выживать. В ломбарде бородатый мужчина с лупой долго рассматривал брошь, покряхтывая, и в итоге назвал сумму, которая была в три раза меньше необходимой. Лия пыталась торговаться, голос её дрожал, но мужчина лишь пожимал плечами: «Старьё, рынок переполнен, больше не дам». Она вышла оттуда с деньгами в кармане и пустотой внутри. Этого было катастрофически мало. Она прошла до ближайшего банкомата и сняла все свои сбережения до последней копейки. Сложила всё вместе. Всё равно не хватало. Она стояла на холодном ветру, сжимая в кулаке пачку купюр, и понимала, что это всё. Больше ничего нет. Никаких идей. Она проиграла. Слёзы текли по её лицу, но она их даже не замечала. Она снова почувствовала себя той самой неуклюжей девочкой, которая вечно всё портит. Она не смогла даже это сделать правильно. Сумерки сгущались, окрашивая город в синие, холодные тона. Наступил вечер. Вечер расплаты. Она медленно побрела в сторону своего дома. У неё не было плана. Она шла, потому что нужно было идти. Она поднялась по лестнице, прошла мимо своей двери и остановилась у его квартиры. Номер сорок. Её рука сама потянулась к звонку, но застыла в сантиметре от него. Что она скажет? Будет умолять? Будет предлагать эти жалкие копейки? Она представила его холодную, насмешливую ухмылку, и её всю передёрнуло. Внезапно дверь сама распахнулась. На пороге стоял он. Не один. С ним был Тимур и ещё один парень — высокий, темноволосый, которого она не видела раньше. Они были в куртках, собиравшись куда-то выходить. Глеб увидел её и замер. Его взгляд скользнул по её заплаканному лицу, по её руке, судорожно сжимающей пачку денег. В его карих глазах что-то мелькнуло — что-то быстрое, нечитаемое, что она не успела понять. Затем его лицо снова стало каменным. — Ну? — произнёс он, и в его голосе не было ни удивления, ни интереса. Просто констатация факта. Лия попыталась что-то сказать, но горло пересохло. Она молча протянула ему деньги. Рука её отчаянно тряслась. Он не спеша взял купюры, даже не взглянув на них. Он пересчитал их быстрым, привычным движением пальцев. Его брови медленно поползли вверх. — Это всё? — спросил он, и в его голосе зазвенела знакомая ледяная опасность. — Это... это всё, что у меня есть, — прошептала она, ненавидя себя за этот шёпот, за эти слёзы, за эту слабость. — Я... я отдала все свои сбережения. И... я сдала в ломбард свою брошь. Больше ничего нет. Прошу вас. Она замолчала, чувствуя, как горит от стыда. Позади Глеба Тимур смотрел на пол, его обычно весёлое лицо было напряжённым. Незнакомый парень изучал её с лёгким любопытством. Глеб медленно переводил взгляд с денег на неё и обратно. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. — Не хватает, — наконец произнёс он безразличным тоном, словно констатируя погоду. — И много не хватает. — Я знаю, — она кивнула, и ещё одна предательская слеза скатилась по её щеке. — Я буду работать. Я буду отдавать вам часть зарплаты каждый месяц. Я... Я отдам всё. Просто, пожалуйста... Оставьте в покое Ивана Степаныча. Она смотрела на него, умоляя, моля о пощаде, о капле того самого милосердия, в существовании которого она уже начала сомневаться. Глеб посмотрел на деньги в своей руке, потом на её полное отчаяния лицо. Он смял купюры в комок и с силой швырнул их ей в лицо. — Нахрен мне твои копейки, — прошипел он. Бумажки разлетелись по полу подъезда. — Я сказал — всю сумму. Целиком. Не рассрочку. Не понимаешь по-русски? От неожиданности она отшатнулась, наступив на разлетевшиеся деньги. Унижение было таким острым и болезненным, что у неё перехватило дыхание. — Но... я не могу... — простонала она. — Можешь, — перебил он её. Он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к стене. — С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Буду давать тебе задания. Выполнишь — часть долга спишется. Будешь выёбываться — я пойду к старику. Всё просто. Он не предлагал. Он объявлял. Его правила. Его игра. Лия смотрела на него в ужасе. Работать на него? Быть его слугой? Его рабыней? — Нет... — выдохнула она. — Я не буду... — Будешь, — его голос стал тише и оттого страшнее. — Потому что завтра утром я приду к твоему Ивану Степанычу, и мы с ним по-взрослому поговорим. А потом я приду к тебе. И мы поговорим уже с тобой. Ты поняла меня на этот раз? Она поняла. Она поняла всё. У неё не было выхода. Никакого. Она в ловушке. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — он удовлетворённо отметил её покорность. — Завтра, после твоей смены, жди указаний. И подбери свои деньги. Не люблю мусор в подъезде. Он повернулся к друзьям. — Пошли, парни. Нас ждут дела. Они вышли из квартиры, и трое парней прошли мимо неё, не глядя. Тимур на секунду задержался взглядом, и в его разноцветных глазах она прочитала что-то похожее на жалость, но это не имело никакого значения. Дверь в квартиру номер сорок захлопнулась. Лия осталась одна в пустом подъезде, вся в смятых деньгах, в своих жалких, никому не нужных сбережениях. Она медленно, как робот, стала подбирать купюры с пола. Каждое движение давалось ей с невероятным трудом. В ушах стоял оглушительный звон. Она подобрала последнюю купюру, поднялась и побрела к своей квартире. Зайдя внутрь, она прислонилась к закрытой двери и медленно сползла на пол. В тишине пустой квартиры наконец раздались сдавленные, безутешные рыдания. Она плакала не только от страха и унижения. Она плакала по себе. По той наивной, глупой девчонке, которая приехала в этот город в поисках новой жизни. Та девчонка умерла. Её место заняла другая — запуганная, затравленная, должная. Она была в долгу. Не только перед Глебом. Она была в долгу перед самой собой. И этот долг чести она собиралась вернуть. Она не знала как. Не знала когда. Но она дала себе слово, что однажды она посмотрит в его карие, полные презрения глаза и не увидит в них своего отражения — жалкой, дрожащей твари. Она вытрет слёзы, встанет и будет ждать его указаний. Но где-то глубоко внутри, под грузом страха и отчаяния, уже тлела крошечная искра. Искра неповиновения. Искра войны. И она была намерена её разжечь. Продолжение следует...