Глава 11: Письма счастья

У дома папа заглушил двигатель, и тишина ударила по ушам сильнее, чем шум поезда. Мама уже тянулась к ручке двери, Петуния демонстративно вздохнула так, будто её насильно провезли в одном салоне с радиоактивными отходами, а не с одним-единственным слизеринцем. Мы выбрались наружу, воздух показался странно свежим после вокзала и машины. Наш дом. Нормальный, кирпичный, с облезлой калиткой, той самой, которую я спинкой плаща цепляла в десять лет. Где-то рядом, в двух остановках, его дом. И то, что было между этим «рядом» и «между мирами», ощущалось совсем не как две остановки. Северус первым поставил мой чемодан у крыльца, второй — свой, пониже. Выпрямился, чуть поправил ремень на плече и очень по-взрослому развернулся к родителям. — Благодарю за поездку, мистер, миссис Эванс, — сказал он спокойно. — Это было… очень любезно с вашей стороны. Мама чуть смутилась, как будто ей сделали комплимент, а не просто вежливо поблагодарили за то, что сделали бы и так. — Да брось, — папа махнул рукой. — Всё равно по пути. Они обменялись коротким кивком. Петуния уже шуровала к двери, изображая, что у неё срочные дела, не подразумевающие присутствия «всего этого». Северус чуть повернулся, будто собирался идти по дорожке к калитке. Я уже приготовилась отслеживать его спину глазами, пока он не свернёт за угол. Он действительно сделал два шага. Потом остановился. Наклонил голову, будто что-то просчитал, и повернулся обратно. Сначала — ко мне. Взглядом скользнул по моему лицу, задержался буквально на вдох. Потом перевёл глаза на папу. — Мистер Эванс, — начал он тем тоном, которым обычно говорил с Дамблдором, когда пытался быть максимально корректным. — Раз уж мы… — он на секунду поискал слово, — оказались по одну сторону города, я хотел уточнить один практический момент. Папа чуть приподнял бровь. — Слушаю, парень. Северус выпрямился ещё на полсантиметра. Я уже по одному этому знала: сейчас будет что-то из разряда «я всё продумал на три шага вперёд, просто вы ещё не в курсе». — В следующем учебном году, — начал он, — у Лили будет последний курс. Параллельно мы… — он еле заметно глянул на меня, — подаём документы в один из магических отделов. Это подразумевает дополнительные курсы и… специальную литературу. Папа перевёл взгляд на меня, мол «это правда?» Я пожала плечами: сама, если честно, до конца ещё не осознала, во что именно он меня втягивает, но знакомый азарт под ложечкой уже шевелился. Северус продолжил, ровно, почти как лекцию: — Все необходимые учебники и справочники можно приобрести только в Косом переулке, в пару конкретных лавок. Магглам туда… не очень комфортно добираться без проводника. Если вы не возражаете, — он слегка подчеркнул эти слова, — через неделю я зайду за Лили, и мы съездим туда вдвоём. Я помогу подобрать нужное и прослежу, чтобы её никто… — тон едва заметно потемнел, — не побеспокоил. Мне показалось, что у меня реально щёлкнуло что-то в голове. «Через неделю я зайду за Лили» прозвучало так буднично, как «через неделю заскочу за молоком». Он это сказал, как факт. Как уже принятое решение. При этом даже бровью не повёл, стоя перед моим маггловским отцом, который три минуты назад отдёргивал Петунию за слова про «фокусы». Папа вытаращился на него. Потом очень медленно перевёл взгляд на меня. Больше озадаченной этой историей, чем Северус, была, кажется, только я. Я, если что, ещё на стадии «о, мы вообще-то домой доехали» застряла. А тут внезапно планы на следующую неделю, Косой переулок, специальные лавки и «прослежу, чтобы её никто не побеспокоил». Мама тоже напряглась, но не так, как Петуния. Скорее как человек, который мгновенно начал примерять в голове: «так, дочка с мальчиком, магия, другой район, а мы даже не знаем, как туда доехать». Папа на секунду задумался так серьёзно, как будто ему предложили вложиться не в поездку в Лондон, а в ипотеку на другой планете. Оглянулся на жену. Та чуть заметно пожала плечами: не «да», но и не «категорическое нет». Её глаза метнулись ко мне, потом к Северусу. Взгляд у неё был тревожный, но… не отторгающий. И тогда папа наконец-то выдохнул. — Лили уже взрослая девчонка, — сказал он спокойно. — Семнадцатый год пошел. Думаю, она и сама может решить, с кем и куда ей ехать. Если она не против — я тоже не сойду с ума от того, что её под ручку проведут по вашему… как там… переулку. Он повернулся ко мне: — Ты как, Лил? — не «разрешаю/запрещаю», а именно «ты как». Меня слегка перекосило от всех эмоций разом. С одной стороны — всплыла картинка: папа, который в той жизни так и не увидел, во что превратился его «переулок» к девяносто восьмому. С другой — Северус, который стоит рядом, абсолютно не дёргаясь, как будто разговор с маггловским отцом для него — нормальная рабочая ситуация. Стальные нервы, да. — Я… не против, — выдала я. Голос чуть сел. — Честно говоря, даже за. Я сама бы не догадалась туда сунуться заранее. Северус едва заметно кивнул, будто поставил галочку в каком-то внутреннем списке. — Тогда всё решено, — подвёл итог папа. — Только одно условие. Он ткнул в Северуса пальцем, но без агрессии, скорее как капитан команды, который делится инструкцией. — Если там… — он мотнул головой в сторону условного «магического центра города», — вдруг станет как-то не по себе, ты первым делом разворачиваешь её домой. Понял? Северус выдержал паузу и ответил так серьёзно, как будто давал клятву: — Понял. И выполню. Папа удовлетворённо кивнул. — Вот и славно. Ну, иди к себе, а то мама уже переживает, что ты с чемоданом на улице ночевать будешь. Северус снова поблагодарил. Кивнул маме, я поймала её взгляд — усталый, растерянный, но без той немой паники, которую Петуния разводила. Потом он посмотрел на меня. Взгляд был короткий, цепкий. В нём читалось: «я правда приду через неделю, не сомневайся». И ещё — привычное «держись», которое он мне говорил в подземельях, когда я заваливалась после очередного кошмара. — До встречи, Лили, — тихо сказал он. — До встречи, — ответила я. Он поднял свой чемодан, развернулся и пошёл по улице. Не сутулясь. Не бегом. Ровно, спокойно. Чёрная рубашка, чуть растрёпанные, но чистые тёмные волосы, тонкая фигура, которая уже не казалась таким чужим пятном на фоне нашего района. Я смотрела ему вслед и думала о том, как абсурдно всё это выглядит со стороны: маггл-семейка, папа-дантист, мама-добрая домохозяйка, старшая дочь, мечтающая о нормальной «правильной» жизни, и я посередине. И где-то между кирпичными домами исчезает главный шпион двух войн, человек с Меткой, отдел тайн, крестражами в голове и чёртовыми стальными нервами. Лили Эванс, простая ты моя, подумалось вдруг. В прошлый раз ты даже не дала себе шанса увидеть это. В этот — у тебя уже назначена поездка в Косой переулок с человеком, который клянётся твоему отцу, что довезёт тебя до дома. Неплохое начало для переписанной жизни. Петуния фыркнула на прощание так, будто всё это время ехала не в машине, а в мусоровозе. — Лучше бы я вообще с вами не ездила, — бросила она, хлопая дверцей. — У меня, между прочим, планы. Нормальные. Папа только устало потер переносицу. — Петуния, уже поздно, — напомнил он. — Не загуляй. В десять будь дома. — Да-аа, конечно, — протянула она тем тоном, который означал «буду, но только если вселенная сложится звёздами». Развернулась и ушла, каблуками по тротуару, как пулемётной очередью. Мы остались втроём у машины. Папа подхватил мой чемодан. — Я занесу твои вещи, — сказал он. — Освободишь комнату от паутины сама, как отдышишься. Я кивнула. Он поднялся по лестнице, грохоча ступенями. Мама легко коснулась моего локтя. — Пойдём, поможешь мне накрыть на стол, — почти буднично сказала она. Тёплая, обычная фраза. Я даже почувствовала какую-то детскую радость: дом, кухня, тарелки, а не кровь, крестражи и поезд. Мы прошли в гостиную, оттуда — на кухню. Мама машинально включила свет, оглянулась, как будто кого-то ещё ожидала увидеть… и вместо того чтобы полезть в буфет за тарелками, подошла к двери и тихо её прикрыла. Щёлкнул замок. Она повернулась ко мне уже с другим лицом — не «мама, которая сейчас спросит, хочешь ли ты картошку», а «мама, которая всё это время что-то прятала и наконец решила вытащить на свет». — Лили, — она вздохнула. — Нам нужно поговорить. Тут… произошло кое-что странное. У меня внутри всё чуть сжалось. Инстинкт: «сейчас выяснится, что ритуал всё-таки кого-то ещё зацепил». Но мама просто, чуть нервно, огляделась по сторонам, как будто в нашем маггловском доме вдруг мог обнаружиться жучок. Потом потянулась к верхней полке шкафа, туда, где всегда держала свои кулинарные книги. Потёртые томики, проверенные рецепты, пироги по бабушкиной линии. Она сняла самый толстый сборник, открыла его не глядя примерно посередине — и вытащила из него конверт. Простой, кремовый. Плотная бумага. На обороте — знакомый герб Хогвартса. У меня внутри что-то ухнуло. Мама протянула конверт мне. Пальцы у неё заметно дрогнули. — Я получила его ровно неделю назад, — сказала она тихо. — Твой отец его не видел. Я… не была уверена, что вообще должна о нём говорить. Но… после сегодняшнего… — она кивнула в сторону двери, явно имея в виду Северуса, чемоданы и «до встречи, Лили», — я поняла, что будет хуже, если промолчу. Я нахмурилась, аккуратно вскрывая конверт пальцем. Часть меня уже заранее знала, от кого это. И от этого хотелось одновременно зарычать и засмеяться. Почерк внутри был аккуратный, строгий, с чёткими завитками. Сверху — шапка.

«Школа чародейства и волшебства Хогвартс. Профессор М. Макгонгалл, заместитель директора, заведующая факультетом Гриффиндора.»

Ну конечно. Я сглотнула и начала читать вслух, чтобы мама слышала вместе со мной.

«Уважаемые мистер и миссис Эванс…»

Глаза сами побежали по строкам.

«Уважаемые мистер и миссис Эванс!

Надеюсь, это письмо застанет вас и вашу семью в добром здравии. Учебный год подходит к концу, и я спешу сообщить, что ваша дочь, мисс Лили Эванс, вновь проявила себя как одна из самых способных и прилежных учениц на моем факультете.»

Мама незаметно улыбнулась уголком губ. Я тоже. Дальше, я уже знала, будет «но».

«Тем не менее, как её заведующая факультетом и заместитель директора школы, я чувствую своим долгом обратить ваше внимание на некоторые обстоятельства, касающиеся окружения вашей дочери.

Не могу вдаваться в подробности из-за конфиденциальности и особенностей школьной дисциплины, однако скажу, что некоторые из нынешних товарищей мисс Эванс происходят из семей и кругов, чьи ценности и убеждения, возможно, не совпадают с теми, которые вы старались привить своей дочери.»

Я почувствовала, как у меня в животе поднимается волна холодной ярости. «Из семей и кругов». Можешь не продолжать, Минерва, я уже догадалась, чей именно «круг» у тебя перед глазами стоял, когда ты это писала.

«В связи с этим профессор Дамблдор, директор школы Хогвартс, настоятельно рекомендует предоставить мисс Эванс возможность провести часть летних каникул в доме уважаемой чистокровной семьи Поттеров.

Мистер и миссис Поттер являются давними друзьями школы, известны своим участием в жизни магического сообщества и высокими моральными принципами. Они любезно выразили готовность принять вашу дочь на несколько недель, чтобы она могла лучше познакомиться с культурой, традициями и бытом магического мира в безопасной, здоровой обстановке.»

«Безопасной, здоровой обстановке» — как будто у Северуса дома её тут же покусают тараканы с Меткой. Я почувствовала, как у меня заломило челюсть. Мама, кажется, тоже.

«Мы полагаем, что подобное знакомство пойдет мисс Эванс на пользу не только в академическом, но и в социальном отношении и поможет ей выстроить связи, которые будут важны для её дальнейшего будущего в магическом обществе.

Если вы не возражаете, мистер и миссис Поттер подъедут за вашей дочерью через неделю после окончания учебного года, в согласованное с вами время.

Искренне уверена, что как любящие родители вы пожелаете для Лили наилучшего окружения и поддержите выбор, который послужит её интересам.

С уважением,

профессор Минерва Макгонгалл,

заместитель директора школы Хогвартс,

заведующая факультетом Гриффиндора.»

Я дочитала до подписи и зависла. Буквально. Лист бумаги чуть задрожал в руках. «Как любящие родители вы пожелаете наилучшего окружения». «Некоторые из нынешних товарищей происходят из семей…» «Поттеры выразили готовность…» Картинка сложилась моментально. Дамблдор даже не стал ждать, чем всё закончится. Пока мы там в Большом зале устраивали показательное шоу, он уже заранее рассылал письма, чтобы аккуратно подтолкнуть меня обратно в шторки. Мама смотрела на меня. Лицо бледное, губы поджаты. — Я… — она тихо опёрлась ладонью о край стола. — Когда получила это письмо… честно, Лили, я испугалась. Она нервно усмехнулась. — Я мало что понимаю в вашем мире. Но даже я увидела между строк: «ваша дочь дружит не с теми». И «правильные люди уже готовы её приютить». Она взяла у меня лист, погладила пальцами герб вверху. — Я не показала письмо твоему отцу, — призналась она. — Он… слишком доверяет авторитетам. Ему скажешь «директор рекомендует» — и он, не глядя, подписывает. А тут… — она перевела взгляд на меня, — я вижу тебя. Я видела того мальчика. И я… не знаю, что правильно. Но от того, как они пишут, у меня внутри всё съёживается. У меня в голове прокрутилась целая галерея: Дамблдор, который смотрит поверх очков, как на пешку, которую надо подвинуть ближе к Поттерам. Джеймс, который в коридоре прижал меня к стене не заклинанием, а «ты же всё равно выберешь меня». Северус, который стоит на платформе и спокойно, не опуская глаз, обещает моему отцу, что довезёт меня домой. «Некоторые из нынешних товарищей». Да, директор. Мы поняли, кого именно ты списал в «неправильные». Я медленно выдохнула. — Ты подумала, что это про него, — тихо сказала я. Мама чуть заметно кивнула. — Я не слепая, Лили. Я видела, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь. И когда в одном дне совпадают такой взгляд, такое письмо и такие… формулировки, — она ткнула пальцем в строку про «социальное окружение», — у меня, как у матери, срабатывают сразу два чувства. Она подняла два пальца. — Первое: «боже мой, нашу девочку хотят затащить в какие-то странные игры между взрослыми волшебниками». И второе: «если её так усердно от кого-то отталкивают, может, мне надо сначала послушать её саму, а не чужие намёки». Я моргнула. Горло неожиданно сжало. Могло быть так просто. Если бы в той жизни у меня была возможность вот так стоять на кухне, с мамой, живой, и обсуждать не «кто кого убил», а «почему директору не нравится мальчик, с которым ты приехала с вокзала». — Поэтому, — мама аккуратно сложила письмо и снова протянула мне, — я решила, что сначала покажу его тебе. Прежде чем отвечать. Мне… важно знать, Лили. Ты правда уверена в нём? В этом… Северусе? Она не сказала «мальчике из плохой семьи». Не сказала «который тебя оскорблял». Просто «в нём». И в этих двух словах было и беспокойство, и память о «грязнокровке», и то, как он сегодня держал чемодан, и как говорил «всегда». Я посмотрела на конверт, на герб, на аккуратные буквы «М. Макгонгалл». Потом — на маму. На её усталые глаза, на дрожь в пальцах. И поймала себя на том, что… ошарашена не только самим фактом письма. А тем, что я вообще не думала, что могу её в это впустить. Что могу не тащить всё одна. Я, честно, настолько была поражена всей этой историей — ритуалом, возвратом, Северусом с его «всегда», Дамблдором, который снова пытается расставить фигурки, — что даже не сразу поняла главного: я могу и должна помогать. Я не просто наблюдатель, который смотрит на стальные нервы Снейпа и офигевает, как он вообще ещё стоит. Я — часть этой комбинации. И сейчас передо мной сидит женщина, которая в одной реальности уже лежит под холодной плитой, а в другой прячет письмо от директора в кулинарной книге, потому что доверяет мне больше, чем чужим «настоятельным рекомендациям». — Мам, — сказала я, чувствуя, как голос чуть дрогнул. — Да. Я уверена. В нём. И… ещё больше — не уверена в тех, кто считает нормальным вот так писать родителям за моей спиной. Она внимательно всмотрелась в меня. — Я так и думала, — тихо ответила она. — Но мне нужно было услышать это вслух. Она потянулась и сжала мою руку. — Мы ещё поговорим с твоим отцом, — добавила она. — Вместе. И если он решит, что «директор лучше знает», я… — она горько усмехнулась, — у меня тоже есть стальные нервы, если надо. И в этот момент я поймала очень странное ощущение: да, у Северуса стальные яйца. Но, кажется, я постепенно обнаруживаю, откуда у меня свои. После ужина мы какое-то время держались за нормальность. Папа доедал картошку, отодвинул тарелку, вытер руки о салфетку, налил себе чаю и только потом посмотрел на меня внимательнее. Не как на ребёнка, который вернулся с лагеря, а как на человека, с которым давно надо поговорить. — Ну, Лил, давай, — он чуть усмехнулся. — Как у тебя дела там… в твоём Хогвартсе? Помимо экзаменов и загадочных друзей с вокзала. Я начала с безопасного. Про трансфигурацию, как Макгонаглл задаёт задачи «из серии убить и воскресить», про Харчевню, про то, как первая же сова утащила у кого-то бекон прямо с тарелки. Мозг, уставший за этот месяц от крови, ритуалов и крестражей, услужливо подкидывал какие-то почти смешные эпизоды, и я цеплялась за них, как утопающий за пенопласт. Мама слушала, подперев щёку рукой. Папа хмыкал, задавал вопросы, иногда переспрашивал, путаясь в названиях предметов. И в какой-то момент я поймала себя на том, что просто говорю, не включая фильтр. А потом внутри что-то щёлкнуло. «Хватит кружить.» Ложка в моей чашке дзынькнула о край. Я посмотрела на папу поверх пара. — Пап, — выдохнула я, чувствуя, как где-то под грудиной поднимается тяжесть. — Есть кое-что, о чём… я правда хотела поговорить. И мама уже знает часть. Но… мне нужно, чтобы вы услышали оба. Мама чуть напряглась. Папа опустил кружку. — Звучит малообнадёживающе, — пробормотал он, но без шутки. — Ладно. Говори. Я пару секунд собиралась с мыслями. Внутри было ощущение, как перед экзаменом по зельям: если сейчас начну мямлить, всё пойдёт по одному месту. — Я честно не ожидала, что всё так завернётся, — начала я. — Школа… магия… друзья… Я думала, это будет просто. Ну, другой мир, другие предметы, но те же «выучила — сдала — домой». А вышло… вообще не так. Папа хотел что-то вставить, но мама чуть качнула головой: дай договорить. — У нас проблемы в магическом мире, — сказала я уже ровнее. — Не такие, которые видно в открытую. Не про оценки и шалости. Гораздо больше. И они… касаются меня. И, честно говоря, уже касаются и вас. Папины брови сдвинулись. — В каком смысле «вас»? — тихо спросил он. — В прямом, — я ткнула пальцем в конверт, который всё ещё лежал на краю стола. — Вам пришло письмо, где очень вежливо, красивыми словами, вам объяснили, с кем мне можно дружить, а с кем нет. Указали «правильную» семью, куда меня надо отправить, чтобы я, цитирую, «завела нужные связи». Это уже вмешательство в нашу жизнь, пап. В вашу. Без того, чтобы спросить меня вообще. Он посмотрел на конверт, потом на меня. — Ты про Поттеров? — осторожно уточнил. — Про это приглашение? Я кивнула. — Это не просто «поездка к друзьям», — сказала я, чувствуя, как растёт раздражение. — Там прямо между строк написано: «ваша дочь общается не с теми». С неправильными. С ребятами из «неправильных» семей. И это только вершина. Я вдохнула поглубже. — В нашем мире сейчас идёт борьба за магов, — слово «борьба» буквально вылетело со щёлком. — Взрослые волшебники… хотят набрать себе армию. Каждый свою. Папа чуть откинулся на спинку стула. — Армию? — он нахмурился. — Ты сейчас преувеличиваешь или… — Хотела бы, — перебила я. — Есть один… мягко скажем, неприятный тип. Очень сильный тёмный волшебник. У него уже есть сторонники. Они проповедуют, что магглы — грязь, что такие как я… как вы… ниже их. Они тянут к себе учеников из «правильных» семей. А с другой стороны есть директор, учителя, Орден, каждый со своими идеями, планами, ожиданиями. И все эти взрослые, вместо того чтобы просто учить нас, уже сейчас начинают дёргать за ниточки. Кто с кем дружит, кто с кем сидит, кто к кому поедет в гости. Я почувствовала, как голос стал резче. — Я не знаю, как это ещё назвать, кроме как «большой конфликт интересов». И да, в этом замесе есть Северус. И Поттеры. И я. И даже вы, потому что письма приходят к вам, а не ко мне. Папа молча перевёл взгляд на маму. Та только крепче сжала руки на кружке. — Может… — осторожно начала мама. — Может, тогда… ну… ты не поедешь больше в эту школу? Сердце на секунду провалилось. Я ожидала этого вопроса. Боялась. И всё равно было больно слышать. Я покачала головой. — Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я должна поехать. Я должна закончить. Папа нахмурился. — Почему «должна»? Если там настолько… опасно, — он выговорил слово с усилием, — может, действительно лучше… — Потому что магия уже давно внутри меня, — перебила я. — Это не форма, которую можно снять. Не кружок по интересам. Это… часть меня. Если я сейчас уйду, спрячусь, сделаю вид, что «я обычная» — это не исчезнет. Просто вылезет в самый неудобный момент. И ещё. Я замялась на миг, но всё-таки выдохнула: — Я не могу бросить Северуса. И остальных дорогих мне людей. Моих друзей. Папа чуть поджал губы. — То есть это всё-таки из-за… этого парня, — не выдержал он. — Не «из-за», — поправила я. — «В том числе». Если всё пойдёт по худшему сценарию, дальше будет только хуже. И если я сейчас отступлю, это будет выглядеть так, будто меня легко сдвинуть с места чужим письмом. Я знаю, что там будет война, пап. И сейчас… пока её ещё официально «нет»… мне нужно подготовиться. Учиться. Выбирать, с кем я. Сама. Не потому, что директор рассылку устроил. Мама тихо втянула воздух. — И ты думаешь, — сказала она, глядя на меня внимательно, — что тебя прям… используют? Как… разменную монету? Я усмехнулась без радости. — Уже начали, — честно ответила. — Это значит, что игра началась до того, как я вообще успела слово сказать. Кто-то там наверху уже решил, с кем мне «правильно» проводить каникулы, какие связи заводить, какие семьи считать надёжными. Моё тело, моё будущее, моя… личная жизнь, простите, уже рассматриваются как часть большой шахматной доски. Папа дёрнулся, будто его ударили этой фразой. — Минуточку, — хмуро сказал он. — Ты хочешь сказать, что директор вашей школы считает нормальным писать родителям, куда их дочь должна ехать и с кем… знакомиться, исходя из каких-то своих планов? И при этом даже не поговорить с тобой? — Да, — просто ответила я. — Именно так. И это только то, что мы увидели на поверхности. Несколько секунд за столом стояла тишина, только часы тикали. Папа медленно отодвинул кружку. — Честно, Лили, — сказал он наконец, и голос у него был уже не мягкий, «расспрашивающий», а сухой, взрослый. — Меня это дико бесит. Когда кто-то, пусть даже «великий волшебник», решает за мою дочь, что для неё лучше. Он перевёл взгляд на маму. — Нам ещё в больнице говорили, когда ты родилась: «родители принимают решения до совершеннолетия». Ни один директор, ни один «авторитет» не имеет права вот так… подсовывать сценарий. Но есть нюанс, — он вернулся ко мне. — Ты сама сказала: ты не больше ребёнок. И тут мне нужно понимать, чего хочешь ты. Не они. Не я. Ты. Я вдохнула, почувствовала, как где-то в груди щёлкают замки. — Я хочу, чтобы ты слушал меня в первую очередь, — выговорила я. — Не их. Не «знающих людей». Не тех, кто кидается словами «для её будущего». Я хочу, чтобы если к вам ещё придут такие письма, приглашения, «настойчивые рекомендации» — ты сначала садился со мной за этот стол. Смотрел мне в глаза. И спрашивал: «Лили, ты этого сама хочешь?». А потом уже решал. Я накрыла ладонью его руку на столе. — Потому что время неспокойное. И один неправильный «авторитет» может стоить… очень дорого. Я видела, к чему приводит доверие не тем людям. Мам… пап… я не идеальная. Я накосячу ещё миллион раз. Но это моя жизнь. Моё тело. Мои чувства. И если уж кому-то быть последним словом в моём выборе, я очень хочу, чтобы это были не директор и не Поттеры. И даже не Северус, — я криво усмехнулась. — А я. И вы, если вы на моей стороне. Папа долго молчал. Прямо долго. Секунд тридцать, наверное, но мне показалось, что вечность. В его глазах шевелилось сразу всё: страх, злость, желание просто увезти меня в другой город и сказать «никаких магов», гордость, обида за то, что нами пытаются манипулировать. Потом он посмотрел на маму. Та уже не прятала тревогу. — Ну? — спросил он её. — Я уже выбрала, — тихо ответила она. — Я показала письмо сначала ей. А не тебе. Это, мне кажется, о многом говорит. Он скривился, но не спорил. Потом снова повернулся ко мне. — Ладно, — выдохнул он. — Давай так. Он чуть подался вперёд. — Ты едешь в свою школу, потому что, как ты сказала, магия из головы не вытащишь. Но отныне: ни одного решения о твоих «поездках», «стажировках» и прочем мы не принимаем без твоего участия. Если ещё раз какой-нибудь профессор или директор решит, что можно… — он сжал кулак, подбирая слово, — «настоятельно рекомендовать» нам, где тебе проводить лето, я лично напишу ему ответ. И поверь, это письмо ему понравится меньше, чем твоё. У меня неожиданно защипало глаза. — И да, — добавил он уже жёстче. — Я не знаю, что там за Поттеры, что там за Северус, что там за ваш тёмный урод, но одну вещь можешь запомнить: если хоть один взрослый волшебник попытается ещё раз использовать мою дочь в своих играх, я поеду в ваш Хогвартс и без палочки объясню, что такое маггловская дипломатия. Я хмыкнула, всхлипывая и смеясь одновременно. — Договорились, — прошептала. — Только сначала всё равно со мной посоветуйся, ладно? — Сначала с тобой, — подтвердил он. — Потом уже с кулаками. Мама протянула руку, накрыла наши обе ладони. — Тогда, — сказала она мягко, но в голосе слышалась сталь, очень знакомая, — раз уж игра началась, пусть хоть одна фигура на этой доске играет за нас. И эта фигура — ты. И в этот момент я очень отчётливо поняла: да, там, в замке, у меня есть Северус с его стальными нервами и вечным «всегда». Но сейчас, за этим кухонным столом, у меня есть ещё одна линия опоры. Мама, прячущая письма в кулинарных книгах. Папа, который впервые в жизни всерьёз пообещал «поехать и разобраться». И если уж кто-то решил, что Лили Эванс будет чьей-то разменной монетой, то им, кажется, придётся иметь дело не только со Снейпом. Я даже нормально разложить вещи не успела. Смешно. Комната, в которой я провела полдетства, оказалась чужой больше, чем спальня Джинни в Норе. Там хотя бы всё было привычно по последним годам: оранжевые плакаты, свитера миссис Уизли, запах корицы и маггловских конфет. А тут — мои старые обои, полка с книгами, постер с какой-то дурацкой группой, которую я когда-то обожала, и шкатулка с побитыми временем безделушками. Я провела рукой по краю стола, поцарапанному ещё в те времена, когда мы с Северусом делали здесь домашку по Зельям, и меня так резко накрыло, что я просто опустилась на кровать и расплакалась. Не в истерике, а вот так — тихо, в подушку, как человек, которого внезапно вернули в самое дорогое место, которое уже успело стать могилой в другой жизни. Да, в теле Джинни мне тоже было тепло. Там был Гарри, там была Нора, там были чужие, но любимые стены. Но это… дом моей мамы. Моя комната. Единственное место, которое в той линии времени умерло вместе с нами. И теперь оно живое. И я в нём. И мама жива, а не под холодным камнем. Спать в ту ночь я, по сути, так и не легла. Письмо от Минервы до сих пор валялось на тумбочке, сложенное вчетверо. Оно бесило и радовало одновременно. Радовало — хотя бы тем, что я теперь видела чёрным по белому, как нами пытаются играть. Бесило — по тем же причинам. Потом мама принесла ещё парочку конвертов. Мол, дорогая, тут ещё из какого-то вашего министерства, я честно не разобралась, посмотри сама. Открыла. «Уважаемая мисс Эванс», «как магглорожденной ученице», «рекомендации по безопасности», «настоятельно просим соблюдать»… Стандартная бумажная дрянь, которую явно подготовили где-то в отделе, а директор просто поставил подпись и включил в рассылку. Я почитала пару строк, почувствовала, как глаза сами закатываются, подняла взгляд — мама смотрит внимательно, но молчит. Я молча подошла к камину, швырнула письма в пустую решётку и, тихо буркнув под нос заклинание, просто сожгла их к чёртовой матери. Пламя вспыхнуло, лизнуло бумагу, превратило все эти «рекомендации» в серый пепел. Письмо МакГонагалл рука уже тоже потянулась было следом, но я остановилась. «Это пусть увидит Северус». Я аккуратно сложила его и убрала в книжку на тумбочке. В качестве улики. Или трофея. Ещё не решила. Ночь прошла в полудрёме. Стоило закрыть глаза — начинались перескоки: то лодочный домик, то Большой зал, то комната Джинни, то моя старая спальня, в которой я сейчас лежу. Мозг, похоже, решил устроить из моего сознания карусель. К утру я уже просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как всё тело ноет от усталости, а мысли шуршат, как мыши в стене. И тут в стекло что-то глухо стукнуло. Я вздрогнула так, будто по мне прострелили заклятием. Резко повернула голову к окну. Там, на подоконнике, мяла когтями краску… сова. Я моргнула. Ещё раз. Нет, не показалось. Самая настоящая сова, нахальная, взъерошенная, с очень знакомыми пятнами на груди. Она обиженно клюнула в стекло ещё раз, дескать, открой уже, сколько можно. У меня внутри что-то дёрнулось. Это была моя сова. Та самая, которую родители купили мне три года назад взамен той, что однажды улетела в грозу и не вернулась. Чёрт, я ведь вообще про неё забыла за весь этот ад: ритуал, смерть, возврат, Северус, крестражи… Отлично, Лили, мать года для своих животных. Я вскочила, босиком подскочила к окну, распахнула раму. Сова тут же влетела внутрь, тяжело взмахнув крыльями, и совершенно по-домашнему плюхнулась на спинку стула. Озиралась так, будто проверяла, всё ли на месте. Я нахмурилась. Неправильно. Что-то не так. Если это моя сова, где она была все эти дни? Почему не прилетала в Хогвартс? Почему не нашла меня после поезда? Почему она вообще ведёт себя так, будто только что вернулась «с работы»? И тут я заметила, что лапа у неё не пустая. К тоненькой ножке была привязана записка. Сложенный в несколько раз конвертик. Я медленно протянула руку, отвязала тесёмку. Сова возмущённо ухнула, но терпела — привычка. Конверт был уже вскрыт, просто свернут. Никакой печати. На лицевой стороне размашистым почерком было выведено: «Лили». У меня в животе неприятно похолодело. Почерк я узнала ещё до того, как развернула. Джеймс. Конечно, блядь, Джеймс. Я села обратно на кровать, разворачивая бумагу, и начала читать.

«Привет, Лили!

Представляешь, только сейчас понял, что всё это время у меня жила твоя сова.»

Я уже на этой строчке вскинула брови. Он продолжал:

«Когда моя заболела в марте, я же тебя просил одолжить свою на пару недель, помнишь? А потом начались тренировки, матчи, задания, всё завертелось, и как-то так вышло, что она у родителей и осталась. Похоже, она решила, что мое поместье — тоже неплохой дом.

В общем, только когда мы добрались до дома, мама напомнила, что у нас «лишняя птица», и я сообразил, что надо бы вернуть тебе твоё пернатое сокровище.»

Я почувствовала, как уголок губ дёргается. Нехорошо. Он продолжал бодрым тоном, как будто пишет про новую метлу, а не признаётся, что днями держал мою сову у себя:

«Надеюсь, ты на меня не слишком злишься. Сова замечательная, кстати. Летает отлично, доставляет письма быстрее моей. Обещаю, я её не мучил, кормил как положено, иногда даже лучше, чем себя.»

Ну хоть честен, герой. Дальше пошло самое интересное.

«Как добралась? Как тебя приняли родители? Надеюсь, письмо профессора МакГонагалл ты уже получила, мы очень ждали, когда она его отправит.

У меня для тебя суперновость! Директор всё согласовал. Он сказал, что было бы просто прекрасно, если бы ты провела часть каникул у нас. Представляешь? Мы с родителями в полном восторге! Мама уже планирует, чем тебя кормить, папа сказал, что обязательно покажет тебе пару хороших приёмов для квиддича (он уверен, ты могла бы стать отличным нападающим), а я… ну, я просто рад, что мы сможем проводить время вместе без уроков и всей этой школьной суеты.»

Я чувствовала, как по спине медленно поднимается холодок ярости.

«Профессор сказала, что всё зависит от твоих родителей, но она, кажется, им уже написала, чтобы объяснить, какая мы замечательная семья.»

Конечно. Как же без этого.

«Напиши, пожалуйста, как только сможешь! Очень надеюсь, что твои мама и папа не будут против. Я с удовольствием приеду за тобой сам, как только они скажут «да».

И ещё. Если вдруг кто-то там, из НЕПРАВИЛЬНОЙ компании, пытается на тебя давить — ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я на твоей стороне, даже если ты сейчас в этом не уверена.

Жду сову. Твою. Хотя, надеюсь, скоро уже нашу общую, ха-ха.

Джеймс.»

Я дочитала, сложила письмо, посмотрела на него ещё раз, чтобы убедиться, что мне не показалось. Поттер, ты, сука, серьёзно. Я села, уставилась в одну точку над письменным столом и почувствовала, как внутри поднимается очень странный коктейль. Где-то там, глубоко, жила тёплая, старая привязанность к этому идиоту, который искренне считает, что делает всё правильно, потому что «доброжелательно» и «с благими намерениями». И поверх — холодная, острая злость. Он год держал у себя мою сову, даже не удосужившись вернуть. Из-за этого пару раз мне приходилось пользоваться школьной совятней, таскать письма через общую почту, рискуя попасть под чужие глаза. И теперь, когда я чуть ли не наполовину в военном положении, он бодро сообщает, что директор всё за нас решил, и, разумеется, «мы в восторге», что Лили Эванс проведёт каникулы в милой, правильной, чистокровной семейке Поттеров. Я перевела взгляд на сову. Та сидела, важно расправив крылья, как ни в чём не бывало, и поправляла перья клювом. Как будто говорит: «Я тут вообще ни при чём, хозяйка». Я вздохнула, провела рукой по лицу. Да, сова ни при чём. Зато Поттер… Поттер, ты, блять, вообще охренел. Я откинулась на подушку, зажав письмо в руке. МакГонагалл с её «настоятельным» тоном, Дамблдор со своими планами, теперь ещё и Джеймс, радостно скачущий в упряжке. И где-то между этим всем — я. Лили Эванс, которая очень чётко знает, чего не хочет: чтобы из её жизни делали рекламный проспект «идеальной чистокровной дружбы». Кажется, на ближайшей сове в обратную сторону Поттера ждёт не совсем то ответное письмо, на которое он рассчитывает. Честно, я минут пять просто пялилась на эту птицу. Сова сидела на спинке стула, нахохлившаяся, важная, как королева, и каждый раз, когда я пыталась к ней мысленно обратиться по имени, мозг выдавал либо пустоту, либо чужие клички. Я помню, что у Джинни была Пигвишеон, у Рона этот нервный комок перьев, у кого-то еще… а у меня… у меня в той жизни были крестражи и смертельные приговоры. Не до птичьих имен было. Я поморщилась, почесала макушку. — Лапочка… — сова даже ухом не повела. — Искра… — взгляд стал очень осуждающий, как у Петунии, когда кто-то оставил крошки на столе. Я прищурилась. — Хедвига, если это ты, я официально сдаюсь. Сова грозно щелкнула клювом. Окей, так шутить лучше не стоит. Имя всплыло неожиданно, как пузырь со дна. — Тумбл… — я сама удивилась, откуда это вылезло. — Тумбл, иди сюда. Сова дернулась, расправила крылья, перепрыгнула с спинки стула на край стола и уставилась на меня пристально, почти недовольно, мол, как можно столько времени вспоминать такую очевидную вещь. Я ошарашенно хмыкнула. — То есть все это время тебя звали Тумбл, а я тут чуть мозг себе не свернула. Красотка, ну ты даешь. Она фыркнула по-совиному, но позволила мне погладить шершавые перья на груди. Письмо Джеймса лежало рядом, аккуратно сложенное. Я пару раз машинально потянулась к нему, будто собираясь взять перо и ответить, но каждый раз внутри поднималась такая волна раздражения, что хотелось этим же пером проткнуть конверт. Нет. На Поттера сегодня не настроена. Пусть посидит со своим восторгом немного один. А вот человек, который реально заслуживает письма, сейчас сидит в соседнем доме. Или не сидит. Или не спит. Я его знаю. Мысли начали сами перестраиваться под знакомый маршрут. «Надо бы написать Северусу…» превратилось в «надо бы спросить у Северуса, что делать с этим цирком» и довольно плавно скатилось в «а что, если… я просто к нему схожу?» За окном было еще очень рано. Небо только-только начинало светлеть, воздух серый, влажный. В доме тихо, родители спят, Петуния, скорее всего, тоже. Мать убьет, если я ее разбужу своим нервным хождением по комнате. Зато если я тихо оденусь и выйду, никто даже не заметит. Я поставила перед Тумбл блюдце с водой, нашла на столе какие-то бисквиты, которые мама оставила вечером. — Отдыхай, капитан, — тихо сказала я. — Сегодня ты у меня на пенсии. До вечера точно. Сова укоризненно посмотрела, но тут же заинтересовалась печеньем. Я воспользовалась моментом: натянула джинсы, старую кофту, кроссовки, стащила с кровати легкую куртку. Волосы кое-как собрала в хвост. На секунду задержалась у двери, прислушиваясь. Тишина. Я сняла щеколду, сдерживая привычный скрип, прокралась по коридору, миновала лестницу, кухня, знакомый запах ночного дома… Дверной замок послушно щелкнул, и я, задержав дыхание, выскользнула наружу. Улица встретила меня влажной прохладой и птичьими голосами. Где-то вдали глухо проехала машина. Небо над крышами переливалось блекло-розовым, как старое заклинание. Я автоматически глянула в сторону дома Снейпов. И вот этого я, правда, не ожидала. Практически в соседнем дворе, под старым деревом, на выцветшем клетчатом пледе кто-то лежал. Растянулся на спине, руки под головой, взгляд в небо. Черные волосы, мантия, накинутая вместо одеяла, острый профиль. Северус. Я остановилась как вкопанная, хватая воздух. Серьезно. То есть он не просто не спал. Он реально ночевал на улице. На пледе. Под деревом. Как какой-нибудь герой из романа про проклятых влюбленных, а не мой личный зельевар с хроническим недосыпом. — Ты издеваешься, — прошептала я себе под нос. И двинулась к нему, уже не особо скрывая шаги. Он, похоже, почувствовал меня почти сразу. На полпути он шевельнулся, приподнялся на локтях, щурясь в мою сторону. Тень на лице сменилась узнаваемым выражением «ну конечно, кто еще в шесть утра добровольно шляется по улице с таким видом». Он поднял одну руку и почти лениво махнул мне. Типа: «Доброе утро, миссис Катастрофа». Я поймала себя на том, что иду к нему быстрее, чем планировала. В груди смешалось все: удивление, раздражение, нежность и тихая паника. Я вот к чему угодно была готова. К совам, к письмам, к Поттеру, к очередным попыткам Дамблдора дергать за ниточки. Но к тому, что Северус Снейп, человек, который в прошлой жизни ночевал между Меткой и казнью, в этой жизни будет спать на пледе под яблоней в двух минутах ходьбы от моего дома… к этому я вообще не была готова. И все, что я смогла выдохнуть, когда подошла достаточно близко, звучало очень по-идиотски: — Ты… серьезно тут ночевал? Он прищурился, глядя на меня снизу вверх, и скривился так, будто я его застала не на пледе под деревом, а в розовой ночнушке. Я только сейчас нормально рассмотрела его лицо. Синяки под глазами не «просто устал». Глубокие, серо-фиолетовые, как будто под кожей кто-то резался чернилами. Кожа бледнее обычного, в уголках рта усталые складки. И это при том, что последние недели он ел нормально и вообще выглядел живее, чем в моих воспоминаниях. Я невольно присела рядом на корточки, вглядываясь. — Ты вообще спал? — выдохнула я. Он дернул уголком рта. — Формально… — протянул. — Пару раз закрывал глаза. — Северус… — я нахмурилась. — Что случилось? Он отвел взгляд от неба, сел, подтянув колени, обнял их руками. На секунду показалось, что передо мной опять тот мальчишка в огромной мантии, который прячется в тени. Только глаза не детские. Говорить он начал странно ровно. Как констатируют погоду. — Ничего особенного, — тихо сказал он. — Ночью забрали Тобиаса в больницу. С отравлением. Сказал это так… как будто сообщает: «ночью шел дождь». Без драматической паузы, без «ты только не пугайся». Просто факт. А у меня внутри всё оборвалось. Я моргнула, пытаясь уложить картину в правильные коробочки. Тобиас. Отравление. Больница. Ночь. Северус, который не спал и лежит под деревом напротив моего дома. — В… больницу? — переспросила я тупо, потому что мозг завис. — Маггловскую, — он кивнул. — Скорая. Соседи вызвали, кажется. Мать кричала, он… — он на секунду запнулся, — он вырубился у порога. Сказал и пожал плечами, будто это какая-то мелкая бытовая неприятность. Я ошарашенно хлопнула глазами. Картинка начала дорисовываться сама: ночь, их дом, ор, запах дешевого спирта, Тобиас, валящийся с ног, и медики, которые вытаскивают его на носилках. И Северус, который либо стоял в тени, либо помогал, либо… черт его знает. Я какое-то время просто смотрела на него. На эти синяки, на белые пальцы, сжимающие ткань брюк на коленях. И прежде, чем мой внутренний цензор успел включиться, язык сам выдал: — Это ты сделал? Он поднял на меня взгляд. Не возмущённый. Не оскорблённый. Скорее… удивлённый тем, как прямо я спросила. Глаза у него потемнели почти буквально. Как будто кто-то взял и вылил в них ещё слой чернил. Впервые за долгое время я поймала себя на том, что реально не знаю, какой ответ хочу услышать. Он чуть отвёл взгляд в сторону, сжал пальцы сильнее. — Он опять поднял на неё руку, — тихо сказал Северус. — Пока она кашляла кровью. Мне стало холодно, хотя было тёплое летнее утро. Кровь. Кашель. Тобиас. Я слишком хорошо знала, как это складывается в одну картинку. Он продолжил тем же ровным тоном, от которого мороз по коже сильнее, чем от крика: — Она думала, что это просто «простуда». Или «желудок». Или «переработалась». А потом плюнула кровью на пол. Он орал. Тянул её за руку. Я видел, как она чуть не упала. — Он коротко усмехнулся, но звук был безрадостный. — В общем, я настоял и ее тоже забарли вскорую. Я… убедил, что её нужно оставить в больнице. Вместе с ним. В отдельной палате. Под наблюдением. Я моргнула. — Вместе… с ним? — выдохнула. Он кивнул. — Там, где за обоими следят врачи. Где он не сможет её ударить, не получив в ответ укол в задницу и санитара в качестве собутыльника. Я открыла рот, чтобы спросить «как ты это провернул», но язык запнулся. Потому что в следующую секунду он сделал движение, от которого у меня реально задёргался глаз. Как будто «по волшебству» (ха-ха, очень смешно) из рукава появился знакомый блеск дерева. Палочка. Не его. Я сразу увидела: не его. Я нахмурилась, почти прищурилась: — Это не твоя палочка. Он уголками губ ухмыльнулся. Усталой, злой ухмылкой человека, который таки дотянулся до чьей-то гордой шеи. — Да, ты правильно поняла, — кивнул. — Это палочка Эйлин. Моей голове понадобилась секунда, чтобы догнать. — Твоей мамы? — уточнила я, хотя и так знала. — Угу, — он повертел палочку в пальцах, как что-то очень знакомое и одновременно чужое. — Управлять ей… не то чтобы сложно. Но не так приятно, как своей. Он чуть скривился, глядя куда-то мимо меня. — Зато министерство не делает мозг, — добавил сухо. — Формально моя палочка вчера вечером вообще не колдовала. Совсем. И если у кого-то там наверху зачесались ладошки проверить «несовершеннолетнюю магию» в нашем районе… они увидят только старый след Эйлин и списанный на «домашнюю ведьму» фон. Он говорил спокойно. Как человек, который просчитал схему на три хода вперёд. А у меня внутри стучало только одно: «он готовился». Он заранее продумал, какую палочку взять, какой след оставить, кого где положить. Я вгляделась в него. — То есть… — медленно начала я, — ты понимаешь, что звучит так, словно ты не просто «оказался рядом». Ты… приложил руку к тому, что его увезли. Он пожал плечами. Не оправдываясь. Не выпячивая грудь. Просто констатируя: — Я понимаю эффект. Это главное. Он задумчиво провёл большим пальцем по гладкому дереву палочки Эйлин и только потом посмотрел на меня. И вот тут в его взгляде появилось что-то новое. Не только усталость, не только привычная мрачность, а какая-то странная, жёсткая ясность. — В целом, картинка, — сказал он тихо, — вырисовывается не то чтобы радужная. Но, по крайней мере, я кое-что понял. Я сглотнула. — Что именно? Он смотрел прямо на меня. Внимательно. Так, будто примерял слова к моему лицу. — То, что видеть тебя живой, — он чуть качнул головой, подбирая формулировку, — сильнее моего нежелания что-либо менять. Он фыркнул, почти зло. — В прошлой жизни, Лили, я терпел. Годы. Ради «порядка вещей», ради «так надо». Ради чьих-то планов. Ради мальчишки со шрамом. Ради чужих жизней. И свою… ну, ты помнишь, куда я её в итоге засунул. Он опустил взгляд на палочку, сжал её крепче. — Сейчас… — он резко вдохнул, — вижу тебя живой. Вижу, что у меня есть шанс. Что у нас есть этот долбаный шанс на другое второе мая. И вдруг обнаруживаю, что кое-что внутри сломалось в правильную сторону. Он поднял глаза снова, и в них тёмным огнём горело очень простое: — Я больше не собираюсь сидеть сложа руки там, где можно что-то перекосить в нашу пользу. Даже если это значит… слегка отравить одного конкретного мудака. Я смотрела на него, и у меня в голове одновременно шумело «Мерлин, Снейп, ты что творишь» и «наконец-то». Странное дело: я должна была, по идее, ужаснуться. Сказать правильное «так нельзя», «это преступление», «что, если он умрёт». А вместо этого я сидела на траве напротив него, смотрела на его бледное лицо с кругами под глазами, на палочку его матери в его пальцах и думала только одно: «У этого человека действительно стальные нервы. И, похоже, они впервые в жизни работают не только на терпение, но и на защиту тех, кого он любит». И очень тихо, почти шёпотом, я спросила: — Она… будет жить? Он кивнул. В этот раз без усмешки. — Врачи сказали, если повезёт с лечением, выкарабкается. По крайней мере, у неё есть пару недель… покоя. Он посмотрел в сторону нашего дома, где за шторами спала моя семья. — А у нас… — он снова перевёл взгляд на меня, — есть пару недель, чтобы решить, кого ещё мы не собираемся оставлять на растерзание этим ублюдкам. И что мы с этим будем делать. И от того, как спокойно он это сказал, мне стало страшнее, чем от любых криков. — Ты понял вообще, чем она болеет? — спросила я наконец, когда сердце перестало колотиться в ушах. Он скривился так, будто попробовал лимон. — Самое идиотски простое, — процедил. — Желудок. Обычная язва. Та, которую любой вменяемый человек лечит таблетками и диетой, а не «ой, само пройдёт, я просто устала». Меня как будто кто-то кулаком в солнечное сплетение ударил. — Язва… — глухо повторила я. — И она… всё это время… — Знала, — перебил он спокойно. — Диагноз ей ставили ещё год назад. Таблетки выписали, режим, обследования. Она, разумеется, решила, что жить в этом доме, готовить на него и работать в лавке важнее, чем лечиться. «Нечего деньги на меня тратить, всё нормально, сынок, не драматизируй». Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни грамма юмора. — А теперь «всё нормально» вылезло кровью в раковине и скорой ночью. Я молчала. У меня в голове крутилось только: «самая простая хрень, Лили. Самая. Простая. Болячка». Не рак, не чума, не проклятие. Язва. Которую в той жизни он, по сути, и похоронил вместе с ней, потому что не было ни времени, ни сил, ни… ни вот этого всего. — Она согласилась остаться? — выдавила я. Он кивнул. — Да. Пару дней. Врачи настаивали на дольше, но… — он чуть повёл плечом. — Для неё уже подвиг, что она вообще не сбежала из палаты в первую ночь. Сказали, будут делать обследования, капельницы, таблетки. Всё как у людей. Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, а потом добавил совершенно другим голосом, сухим, деловым: — И всё это стоит денег. Я уже слышала этот тон. Это тот самый, в котором он обсуждал закупки ингредиентов для Хогвартса и бюджет на коллекцию антидотов. Только сейчас в графе «расходы» значилась его мать. — Тобиас платить не будет, — он даже не стал превращать это в вопрос. — Если ещё не спустил всё на пойло. Так что я… Он чуть сжал пальцы на палочке Эйлин. — Я наложил лёгкий империус на врача при оформлении, — сказал он так спокойно, что у меня аж мурашки по спине побежали. — Ничего грубого. Просто внушил, что «все счета уже оплачены родственником». Чтобы её не выгнали через сутки «за неуплату». Но это… временно. Эту ложь надо подкрепить реальными деньгами. И чем раньше, тем лучше, пока они не начали разбираться в бумагах. Я уставилась на него. — Ты… — у меня даже голос сорвался. — Ты на полном серьёзе держишь свою мать в больнице на чаре внушения и переживаешь не то, что тебя посадят, а то, что не успеешь донести деньги? Он посмотрел на меня так, будто не понял, что тут вообще странного. — Я привык, что за последствия всегда расплачиваюсь сам, — коротко бросил он. — За Тёмного лорда, за Дамблдора, за Поттера. Сейчас в списке впервые значится моя мать. Я могу с этим жить. Он дернул щекой, глядя на траву. — Мне нужно приготовить зелье, — уже спокойнее пояснил он. — Не одно. Курс. Для восстановления слизистой, крови, сил. В маггловской больнице им, конечно, хватит таблеток, но… мы оба понимаем, что нормальный магический набор вытянет её в разы быстрее. Особенно если она дальше будет «экономить» на себе. Вот тут у меня щёлкнуло. — Северус, — сказала я. — Сколько? Он фыркнул. — Для тебя это будут просто цифры. Для меня… месяцы работы. Я могу собрать часть, если продам пару вещей, найду у Слагхорна доступ к ингредиентам, буду варить по ночам… — Заткнись, — перебила я спокойно. Он удивлённо вскинул брови. — Я помогу, чем смогу, — повторила я уже мягче. — У меня есть сбережения. Есть немного маггловских денег, мама часть откладывала «на будущее». Я поговорю с ней. Скажу, что подруге нужно лечение, не буду врать, что это «на новые туфли». И если надо, я буду сама варить с тобой эти чертовы зелья. Хоть ночами, хоть в подземельях, хоть в твоей дурной кладовке. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. — Лили… — начал он. — Не начинай, — отрезала я. — Если кто-то в этой вселенной заслужил, чтобы ему однажды помогли, а не только висели на шее, то это ты и твоя мать. Так что перестань изображать из себя страдающего одиночку и дай мне хотя бы раз поучаствовать в спасении твоей семьи, а не только своей. Я сама удивилась, сколько злости и нежности уместилось в одной фразе. Он медленно выдохнул. Взгляд чуть смягчился, уголок губ дёрнулся. — Ладно, — сказал он тихо. — Тогда… будем считать, что это… совместное предприятие. — Семейный стартап, — буркнула я. — «Спасаем Эйлин, пока вселенная не передумала». И только потом до меня дошло, как чётко всё это бьётся с тем, что я помнила из той, другой жизни. Там он её потерял из-за «простенькой язвы», недолеченной, задавленной алкоголем, бедностью и «потом разберёмся». Здесь у нас был шанс сыграть иначе. И, чёрт возьми, я не собиралась оставлять его одного разбираться с этим чеком. Я ещё какое-то время просто молчала и смотрела на него. Трава влажная, плед уже напитался холодом, небо только-только сереет, а он сидит, уткнувшись взглядом куда-то мимо меня, с этой несуразной палочкой Эйлин в руках и видом человека, который в двадцать с лишним лет второй раз проживает собственное детство и параллельно планирует финансовую операцию по спасению матери. Я выдохнула, аккуратно плюхнулась рядом и пододвинулась ближе. Плечо у него оказалось жёстким, костлявым, но почему-то очень правильным. Я просто взяла и положила голову ему на плечо. Он вздрогнул едва заметно, как будто по нему ток прошёл, но не отодвинулся. Только дышать стал чуть глубже. Мы сидели так молча. Птицы орали где-то на деревьях, во дворах хлопали двери, начинал просыпаться наш маггловский район. И где-то между этим «шорох мусорных баков» и «сосед матерится на машину» у меня в голове щёлкнуло. Я подняла голову, уставилась вперёд и выдала: — Слушай… а если мы не только своими силами будем вытаскивать. Северус скосил на меня взгляд. — В смысле, устроим благотворительный марафон «спасём одну ведьму из Спиннерс-Энда»? Я фыркнула. — В смысле, твой дед. Со стороны матери. Или родители твоей матери. Или кто там у вас живой. Ты же не из земли вырос, Снейп. Он замолчал. Реально замолчал надолго. Так, что я успела пожалеть, что вообще ляпнула. Взгляд ушёл куда-то внутрь, челюсть сжалась. — В этом есть смысл, — наконец сказал он глухо. — Но. Я уже заранее закатила глаза. — Знала, что будет «но». — Моя мать ушла сама, — напомнил он. — Из семьи. Из рода. Из уютного дома с камином. За магглом-алкоголиком, если быть точным. Ты правда думаешь, что после этого её отец побежит оплачивать ей лечение? — Я думаю, — упрямо сказала я, снова кладя голову ему на плечо, как якорь, — что это не твоя проблема, как они там будут это в своей голове крутить. Есть факт: их дочь больна, ей нужна помощь. Есть второй факт: у них есть деньги. И третий: ты их внук. Всё. Он хмыкнул, но без привычной злости. — Ты очаровательна своей верой в людей. — Я не в людей верю, — парировала я. — Я верю в документы. Наследство. Счета. Родовые вклады. Там, где вступают в игру бумажки и кровь, «я на тебя обиделся» перестаёт быть аргументом. Он чуть повернулся ко мне, изучающе. — Ты предлагаешь мне ввалиться в дом к человеку, который считает меня позором семьи, и попросить у него денег на лечение той, кто этот «позор» устроил? — Я предлагаю, — спокойно сказала я, — использовать всё, что у тебя есть. Включая родство. Включая их чувство вины. Включая, возможно, старый добрый гринготтский счёт, на котором до сих пор лежит что-то записанное на имя Эйлин Принс. Или её наследников. Он замер. Именно на слове «Гринготтс». Я даже почувствовала, как под моей щекой дернулся у него мускул. — Наследников, — медленно повторил он. — По крови. — Ага, — кивнула я. — Один из них сидит сейчас под деревом и делает вид, что у него нет права хотя бы проверить. Наследство твоей матери — это не милость. Это закон. Даже если она ушла из дома. Ты внук рода Принц. Точка. Он опустил взгляд на палочку Эйлин. Провёл большим пальцем по орнаменту, словно обдумывая не только мои слова, но и то, что держит в руках. — В гринготтских книгах родства, — медленно сказал он, — имя моей матери до сих пор числится как Принц. Не Снейп. Официальное. Если там что-то завязано на её ветку… Он осёкся. Я прям видела, как у него в голове начинают раскручиваться схемы. Я подтолкнула: — То нам нужно не «пойти к деду на ковер», а сначала пойти в банк. К гоблинам. Узнать, есть ли вообще какие-то счета, вклады, завещания, что угодно. А уже потом решать, кого душить морально и юридически. Он чуть заметно усмехнулся. — «Нам», — повторил, не без иронии. — Да, нам, — упёрлась я. — Я влезла в этот цирк вместе с тобой. И я очень не хочу, чтобы твоя мать умерла второй раз только потому, что мы постеснялись воспользоваться тем, что нам положено по праву. Повисла пауза. Потом он коротко кивнул, уже совсем по-взрослому, без лишних эмоций. — Ладно, — сказал он. — В этом есть смысл. Гоблины не интересуются семейными драмами. Их интересуют формулировки в договорах крови. — И процент, — хмыкнула я. — И процент, — согласился он. — Зато если там действительно есть что-то на Эйлин или её линию, они мне это скажут. Или хотя бы дадут понять, куда копать. Он на секунду задумался и уточнил: — Нам всё равно в Диагон-аллею. Форма, книги, всё это. Так что можно будет… свернуть по дороге. Я кивнула, чувствуя, как внутри расправляется что-то очень упрямое. — Отлично. Тогда план такой, — я начала загибать пальцы у него на рукаве. — Первое: ты идёшь сегодня к матери. Узнаёшь, что ей говорят по анализам, сколько у нас есть времени и что по оплате. Второе: я разговариваю с родителями. Обтекаемо, но по сути. Говорю, что нужно помочь «подруге семьи». Третье: при первой же возможности в Лондоне мы идём в Гринготтс. Ты — как сын Эйлин. Я — как моральная поддержка и человек, который будет кидать на тебя взгляд «не смей сдаться», если гоблин начнёт выёживаться. Он тихо фыркнул. — Ты составила план нападения на мой родовой хвост за три минуты, — сказал он. — Даже для тебя это быстро. — Привыкай, — буркнула я. — Я не собираюсь смотреть второй раз, как твоя мать дохнет «от простой язвы», потому что у кого-то там гордость, а у кого-то привычка экономить на себе. Он замолчал, потом очень аккуратно накрыл мою руку своей. Пальцы тёплые, чуть шершавые от работы с ингредиентами, но без привычной дрожи. — Лили, — тихо выдохнул он. — Спасибо. Я фыркнула, уткнувшись ему носом в плечо. — Ещё раз скажешь спасибо таким тоном, как будто я тебе одолжение сделала, а не себе, выдам тебя Петунии, что ты ночевал под её окном, — проворчала я. — Вот будет скандал. Он коротко, почти беззвучно засмеялся. — Быть разоблачённым соседской королевой драм, — хрипло сказал он, — это действительно наказание хуже Азкабана. Я улыбнулась, но внутри всё равно жгло. Странная, тяжёлая смесь: жалости к Эйлин, ярости на Тобиаса, уважения к этому идиоту рядом, который сидит под деревом, не спал всю ночь и всё равно мыслит категориями «схем», «платежей» и «как всё закрыть, чтобы никто не пострадал». Я ещё крепче прижалась к нему и подумала: «Вот так, Лили Эванс. У человека мать в больнице, отец в запое, магия на волоске, деньги в минусе, а он всё равно сидит и системно планирует, как всех вытянуть. Стальные яйца, как есть. И тебе ещё расти и расти до этого уровня выдержки». А вслух сказала только: — Всё, Снейп, решено. В Гринготтс так в Гринготтс. Если у твоего дедушки есть хоть один галеон, который по праву твой, мы его оттуда вытащим. С процентами.