Глава 12: Весточка

Я честно думала, что после войны и ритуала меня уже мало чем можно выбить из колеи. Оказалось, можно. Обычным кухонным столом, тарелкой картошки и родным лицом отца напротив. Мы ужинали как обычно. Мама суетилась у плиты, ставила на стол миски, папа читал газету, Петуния громко вздыхала, изображая страдалицу, которой досталась самая ужасная семья в Британии. Всё до боли нормальное. Настолько, что от этого хотелось плакать. Я крутила вилку в руках и чувствовала, как ладони потеют. Надо говорить сейчас. Пока ещё есть возможность. — Пап, — сказала я, и даже по одному этому слову было слышно, как оно застревает в горле. Он поднял глаза от газеты. Сдвинул очки поудобнее. — Слушаю, Лил. Мама тоже обернулась от плиты. Я почувствовала на себе сразу два взгляда. Теплых, внимательных. Такой взгляд бывает только у людей, которые тебя любят и одновременно готовы задать очень неприятный вопрос. Я глубоко вдохнула. — Мне нужны деньги, — выдала я. Без красивых заходов. Брови у обоих приподнялись почти синхронно. Петуния громко фыркнула, но её в этот момент вообще не существовало. — Деньги, — медленно повторил папа. — Уже интересно. Сколько и на что. Он не повышал голос. Но вот это «на что» было как скальпель. Моя первая заготовленная фраза рассыпалась в пыль. Пришлось собирать всё на ходу. — Мы… с Северусом собираемся поступать в одно место, — начала я, подбирая слова. — В магическом мире. Очень закрытый отдел. Стажировка. Туда просто так никого не берут. Сначала… нужно показать, что ты умеешь. Письма, экзамены, практика… И для этого мне нужны дополнительные книги, ингредиенты для зелий, кое-какие материалы. В школе этого не выдают. Папа слушал молча. Не перебивал. Только иногда кидал короткий взгляд на маму. — Магический отдел, — уточнил он. — То самое министерство, о котором ты рассказывала? — Да, — кивнула я. — Там есть люди, которые… не светятся. Но делают очень важную работу. Если я туда попаду, у меня будет шанс… ну, правда, на что-то повлиять. Это уже была не совсем легенда. Скорее аккуратно упакованный кусок правды. — И это всё, из-за чего ты сейчас нервничаешь? — мягко спросил папа. — Книги и ингредиенты? Меня тут же раскусили. Конечно. Я уставилась в тарелку. Вилка царапнула фарфор. — Нет, — честно сказала я. — Не только. Мама села напротив, положив полотенце рядом с тарелкой. — Лили, дорогая, — тихо сказала она. — Мы же видим, что с тобой что-то происходит. Ты с тех пор, как вернулась, либо смеёшься слишком громко, либо сидишь как выжатая тряпка. Расскажи нормально. Мы не кусаемся. Я вдохнула ещё раз. И, пока не передумала, вывалила главное: — Мама Северуса в больнице. Тишина за столом стала плотнее воздуха. — У Северуса… мать в больнице? — переспросил папа. — Серьёзно? — Да, — кивнула я. — И всё очень… неприятно. Болезнь тянется давно, она её запускала, а теперь всё вылезло разом. Там нужно лечение. Зелья. Время. Они живут… неважно они живут. У него нет денег прямо сейчас, чтобы это тянуть. Я подняла глаза и встретила папин взгляд. — Я не прошу оплатить её счёт, — сказала я медленнее, выстраивая опоры. — Я прошу одолжить мне. Ровно на год. Пап, пожалуйста. Дай мне этот год, и я верну всё до последнего пенса. Мама сжала салфетку в пальцах. — Лили… — начала она, но папа легонько тронул её за руку. — Сколько, — спросил он. Без обвинения. Просто факт. Я замялась. В голове крутились числа, которые называл Северус, суммы за зелья, койко-дни, какие-то счета, которые Эйлин не платила годами. Курс в фунтах против галлеонов и сиклей. — Около четырёхсот фунтов уйдёт на лечение, — выдохнула я. — Ну и… ещё немного на дополнительные вещи, про которые я говорила. Книги, материалы, одежда. Для учебы. Чтобы… выглядеть там не как оборванка. Папа тихо присвистнул. — «Ещё немного», — повторил он. — Для тебя в сумме это сколько? Я сглотнула. — До тысячи, — честно сказала я. — Больше не потяну ни морально, ни физически. Остальное… я сама как-нибудь. Петуния где-то справа захлебнулась воздухом. — Тысяча фунтов?! — пискнула она. — Ради какого-то… слизкого… — Петуния, достаточно, — голос у папы был всё такой же спокойный, но сестру он срезал одним махом. — Иди допивай чай и занимайся своими делами. Она фыркнула, но замолчала. Отец вернулся ко мне. — Ты понимаешь, — спросил он уже тише, — что это очень большие деньги, Лили? Не карманные. Не «на каникулы». Это то, что мы с мамой откладывали годами. Не тебе, не Петунии. На всякий случай. Нам. На старость. На «если что-то случится». Стыд полоснул так, что я едва не сжалась в стуле. Я кивнула. — Понимаю, — сказала я. — Именно поэтому я прошу как долг. Не как подарок. Я найду способ заработать. В мире магии, в вашем мире… хоть пятки сотру, но верну. Хоть по частям, хоть с процентами. Скажи любую сумму, я буду откладывать каждый месяц, как только смогу. Отец усмехнулся уголком губ. — С процентами, — повторил он. — Нашлась тут ростовщица. Мама покачала головой. — Дорогая, мы не банк, — сказала она мягко. — Мы твои родители. — Тем более, — я сжала вилку сильнее. — Вы мне верили всю жизнь. А сейчас… я прошу не сладости и не новое платье. Я прошу шанс спасти человеку жизнь и подготовиться к тому, что на нас летит. И хочу, чтобы вы знали: я понимаю цену этих денег. Я не собираюсь просто их «прожечь». Я их отработаю. Папа долго молчал. Он смотрел на меня очень внимательно. Не как на маленькую дочку, а как на взрослую женщину, которая просит войти с ней в одну авантюру. Петуния демонстративно заскрипела стулом, встала и, что-то буркнув про «секту волшебников», ушла наверх. Дверь наверху хлопнула. Мама чуть вздрогнула, но не отвела от меня взгляда. — Ты ему настолько доверяешь? — наконец спросил отец. — Этому… Северусу. Я не задумывалась ни секунды. — Да, — сказала я. — Больше, чем очень многим людям в моем мире. Больше, чем директору. Больше, чем некоторым однокурсникам. Он много раз выбирал не себя. И в той жизни, — слова сами вырвались, я тут же поправилась, — в будущем он… оплатил всё до копейки. Слишком дорогой ценой. Папа прищурился, но спрос цеплять не стал. Он уже привык, что я иногда оговариваюсь странно. — Ладно, — сказал он. Потянулся к карману рубашки за ручкой. — Делать вид, что я ничего не знаю и плыть по течению, после твоих рассказов… глупо. Если есть шанс сделать хоть что-то хорошее, пока на нас не обрушилось всё это волшебное дерьмо, почему бы им не воспользоваться. Мама устало улыбнулась. — Джон… — Я серьёзно, Мэри, — он кивнул ей. Потом снова посмотрел на меня. — Эти деньги мы откладывали «на чёрный день». Так что если у кого-то прямо сейчас явно «чёрный день» — это как раз тот случай, когда они должны работать. Он поднялся, пошёл к серванту, достал знакомую чековую книжку. Я следила за каждым движением, как загипнотизированная. Он сел обратно, открыл на чистой странице. Заполнил дату, имя, банк. Графу «сумма» оставил пустой. Потом аккуратно вывел подпись. Оторвал чек и положил его передо мной. — Вот, — сказал он. — Впишешь сумму сама. Я уставилась на бумажку. — Папа, но ты же… ты сам сказал… — Я сказал, — перебил он спокойно, — что это наши деньги на чёрный день. Я не сказал, что ты не можешь их коснуться. Ты у меня не дура. С цифрами дружишь. С головой, надеюсь, тоже. Не снимай больше тысячи, это лимит. Остальное пусть лежит. А там посмотрим. Я молчала. В горле стояло что-то горячее и противное. — И да, — добавил он уже мягче. — Ты можешь считать это долгом, если тебе так легче. Можешь вернуть потом, когда станешь своим этим… магическим специалистом по странным отделам. Можешь хоть расписку мне написать, мне не сложно. Но для меня это всё равно остаётся одним и тем же: мы семья. И если у тебя есть возможность помочь кому-то, кто когда-то помог тебе, то я не вижу причины мешать. Мама кивнула, глядя на меня так, что у меня закололо под рёбрами. — Я видела, как он на тебя смотрел на платформе, — тихо сказала она. — И как ты смотрела на него. По твоим глазам видно, ради кого ты готова стоять до конца. Я не уверена, что всё это хорошая идея, Лили. Но я точно знаю: ты не из тех, кто разбрасывается обещаниями. И если ты говоришь «верну» — ты вернёшь. В этот момент я сломалась. Я поднялась, стул громко заскрипел по полу, и просто вцепилась в отца, уткнувшись ему в плечо. Он слегка покачнулся, потом обнял меня в ответ, крепко, одной рукой, как в детстве, когда я падала с велосипеда. — Спасибо, — выдохнула я в его рубашку. Голос сорвался. — Я… правда всё верну. Как только смогу. — Мне важнее не деньги, — пробормотал он в мои волосы. — Мне важно, чтобы ты жива осталась. И не превратилась в такую же циничную сволочь, как некоторые твои наставники. Если для этого надо вложить тысячу фунтов в чью-то больничную койку — я переживу. Я усмехнулась сквозь слёзы. Мама подошла, положила ладонь мне на спину. — Только, пожалуйста, ни в какие опасные истории не лезь, — попросила она, прекрасно понимая, что я уже там. — Насколько это возможно. Я отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и снова посмотрела на чек. Маленький прямоугольник бумаги. Тысяча фунтов в семидесятых годах. Для маггловской семьи Эвансов — реально огромные деньги. Для нас с Северусом — возможность купить Эйлин нормальное лечение, а не ждать, когда её похоронят в семейной яме. — Снимаю не больше восьмисот, — сказала я вслух. — Остальное пусть лежит. Нам ещё жить. Папа кивнул. — Вот это я понимаю, здравый подход. Потом снова взял газету, но я видела, что он не читает. Мама ушла на кухню, греметь посудой и успокаиваться. Я убрала чек в карман, будто прятала маленький, но очень опасный артефакт. В тот вечер я остро почувствовала, насколько абсурдна моя жизнь. В магическом мире директор и преподаватели считают нормальным вертеть учениками, как фигурками на доске. А здесь, в маленькой маггловской семье, отец просто кладёт на стол чек «на черный день» и говорит: «Решай сама. Я доверяю». И да, на эти деньги мы купим зелья, оплатим Эйлин палату. И ещё, чёрт возьми, я куплю Северусу нормальные ботинки и пару приличных рубашек. Если уж он решил стоять рядом со мной во всей этой мясорубке, пусть хотя бы выглядит не как побитый приютский мальчишка, а как человек, которому я не стыжусь протянуть руку. А долг я верну. С процентами, если надо. Не потому что они требуют. Потому что так будет честно. Я, честно, все еще думала, что уже ничему не удивлюсь. Третья жизнь, войны, ритуалы, смерть, перерождение… Но с утра следующего дня мир всё равно нашёл, чем зарядить по голове. Я бежала к Северусу почти вприпрыжку, прижимая к груди сумку с аккуратно сложенным чеком. Отец, чек, больница, зелия, Гринготтс — в голове всё уже было разложено по полочкам. План был простой и очень по-гриффиндорски: сейчас мы с ним обсудим детали, потом идём к банкирам, потом к его матери, спасаем жизнь, заодно показываем миру средний палец. Прямо такая бодрая революция на двоих. А потом я вывернула за угол. Небо над кварталом было какое-то чужое. Тяжёлые серые тучи повисли так низко, будто кто-то опустил потолок. Ветер гонял по мостовой мусор, на кирпичах сырело. Возле нашего дерева, там, где вчера был тёплый плед и наша маленькая вселенная из разговоров и планов, сейчас торчала только чёрная фигура в мятой куртке. Северус. Он стоял, прислонившись спиной к стволу, руки в карманах, плечи чуть выше обычного — как будто замёрз, хотя на улице не так уж холодно. Лицо… не каменное. Скорее пустое. Глаза ещё темнее, чем обычно, как сгустки чернил. Я замедлила шаг. Сердце тут же поймало неправильный ритм. — Сев? — позвала я. — Что случилось? Он чуть дёрнул головой, как будто возвращаясь издалека. Вздохнул — тяжело, непривычно громко для него — и вытащил из кармана сложенный вчетверо лист. — Держи. Я взяла. Бумага дёшевая, серая, пахнет больницей и канцтоварами. Пальцы сами разворачивают. Печать. Штамп. «Городской морг». Пара сухих строк с ошибками в имени, но с правильной фамилией.

«Тобиас Снейп. Причина смерти: отравление этиловым спиртом.»

Меня как будто ударило под дых. Я перечитала строчку ещё раз, потом ещё. Слова не менялись. — Охренеть… — выдохнула я, даже не попытавшись подобрать что-то приличное. Где-то внутри меня две Лили — та, что давно уже хотела этому ублюдку смерти, и та, что слишком хорошо знала цену любой смерти — сцепились в немой драке. В голове мелькнул глупый, бессмысленный образ: стеклянный стакан, грязный стол, серые стены, его рука, тянущаяся за очередной дозой. И тишина после. Я подняла глаза на Северуса. Он всё это время смотрел не на меня и не на письмо. Куда-то мимо, над моим плечом. Лицо бледное, чётче проступили скулы. Рот сжат, на виске дрогнула жилка. — Когда? — спросила я глухо. — Ночью, — ответил он так же глухо. — Привезли… часа в три. Я в больнице ещё был, мать забирал, ей не хотелось в больнице спать. Пока она собиралась, мне и вручили это, тогда и забирали его тело. Он говорил спокойно. Слишком спокойно. Этот тон я знала: когда внутри всё ревёт, но голос уже отстранён, сухой. — Сев… — я не знала, с чего начать. — Ты… — Нет, — он даже не дал договорить. Никакой обиды в голосе, только тупая усталость. — Не я. Можешь не спрашивать. Я осеклась. Честно, вопрос вертелся на языке. Слишком уж удачно всё легло: больница, усилившаяся болезнь, деньги, которые мы собирались добыть, его фраза о том, что «ещё раз поднимет руку — и…». Но я знала его. Если бы это было его решение, он бы не оправдывался. Он просто сказал бы «да». — Он опять поднял руку днем, — спокойно добавил Северус, словно читая мои мысли. — На неё. Когда она лежала в и кашляла кровью. — Его взгляд на секунду дрогнул. — Видимо, организм решил, что цирка с него достаточно. Мы помолчали. Где-то вдалеке кто-то выкрикивал чью-то кличку, хлопнула дверь, проехала машина. Всё это казалось очень далёким от этого небольшого пятачка земли под деревом. — Ты уже… — я сглотнула, — говорил с мамой? — Нет, — он скривился. — Я вообще не уверен, знает ли она, я ничего не говорил, а когда мы выходили нас ей никто ничего не говорил. — Мелькнула горькая усмешка. — Они там в больнице и так на ушах стояли, когда я появляюсь. Но морг не будет ждать. Надо… — он махнул рукой, не договорив. — В общем, надо. Я смотрела на него и вдруг остро осознала: я, привыкшая видеть его профессором, шпионом, человеком, который одной бровью мог поставить ученика на место, сейчас вижу мальчишку шестнадцати лет, который только что получил бумажку: «твой отец сдох в луже своей же пьянки». И теперь этот мальчишка должен решать, что делать с телом. — Что ты собираешься… — я запнулась, подбирая слово, — делать? Он пожал плечами. Как будто мы обсуждаем не похороны, а погоду. — Ничего. — Голос стал жёстче. — Государство очень любит лезть в жизнь, но хоть с мёртвыми разбирается само. Оформят как безродного пьянчугу, кинут в общую яму. Это, пожалуй, единственное, чего он реально заслужил. Фраза ударила неожиданно сильно. Я понимала, откуда в нём эта жёсткость. Я видела, как он закрывал собой мать. Я помнила, как он дрожал ночами на плечах у меня, уже взрослой, вспоминая, что этот человек делал с ними. Но всё равно внутри что-то вздрогнуло. — Ты точно этого хочешь? — тихо спросила я. Он наконец-то посмотрел на меня. Прямо. Чёрные глаза, никакого блеска. — Я ничего не хочу, Лили, — устало сказал он. — Я, на минуточку, проснулся шестнадцатилетним, с головой, полной трупов и войн, и получил на завтрак письмо из морга. Мой уровень хотелок сейчас примерно «кофе покрепче и чтобы нас час никто не трогал». Уголок губ дёрнулся. Я бы рассмеялась, если бы не ком в горле. — Ты не обязан его хоронить, — осторожно сказала я. — Не обязан придумывать красивые слова. Не обязан вообще делать вид, что тебе… важно. Он не был тебе отцом в том смысле, в каком должен был. — Не был, — согласился Северус. — Но вот в графе «родственник» всё равно моё имя. И если я не явлюсь, никто вообще даже не запарится позвонить. — Он чуть откинул голову к стволу. — Знаешь, какая самая мерзкая ирония? Если бы не ты, я бы, наверное, даже не задумался. Свалил бы всё на систему и пошёл варить зелья. А теперь… — он криво усмехнулся, — теперь у меня внезапно появилась совесть. Ненавижу. Я невольно улыбнулась сквозь всю эту муть. — Это не совесть, — возразила я. — Это мозг, который вспомнил, что ты не только «Снейп — Пособие по выживанию в аду», но ещё и человек. Он фыркнул, но спорить не стал. Я снова посмотрела на бумагу. Серый лист. Пара строк. Точка. Вся жизнь человека, которого я по-честному ненавидела за то, что он сделал с ними, сжалась до канцелярской формулировки. — Северус, — я осторожно сложила уведомление и протянула ему обратно. — Давай так. Ты не обязан его любить. Не обязан его оплакивать. Но ты имеешь право решить, что будет дальше. Сам. Не он, не государство, не кто-то ещё. Ты. Я сделала паузу и добавила: — И я не собираюсь оставлять тебя с этим дерьмом одного. Он медленно взял бумагу. Пальцы у него были холодные. Несколько секунд просто держал лист, не глядя. Потом сжал так, что костяшки побелели. — Знаешь, что самое странное? — глухо сказал он. — Я не чувствую… ни облегчения, ни горя. Пусто. Как будто кто-то закрыл дверь в комнату, где и так давно никто не жил. — Это тоже нормально, — выдохнула я. — Эмоции потом догонят. Или не догонят. Просто… не пытайся сейчас сыграть во что-то «правильное». Я шагнула ближе и, не давая себе времени стесняться, обняла его. Просто ткнулась лбом в его плечо, обхватила руками спину. Он был жёсткий, как доска, пару секунд даже не шевелился. А потом всё-таки выдохнул и осторожно обнял в ответ. Не сжимая до боли, а просто опираясь. Мы стояли так под этими дурацкими тучами, на сырой траве, и на секунду мир сузился до двух людей и скомканного письма из морга. — Мы разберёмся, — сказала я ему в куртку. — С твоей мамой. С деньгами. С похоронами или их отсутствием. С этим… — я ткнула пальцем в его сжатую руку, — документом. Со всем этим грёбаным пазлом. Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Но ты не будешь делать вид, что тебе не больно, только потому что он этого не заслуживает. Болит не он. Болит твоё детство, которое он испортил. И ты имеешь право на всё это — на злость, на пустоту, на «мне вообще похуй». Понял? Он чуть перекосил губы. — Ты удивительно талантливо оправдываешь любые мои психические отклонения, — хрипло отозвался он. — Пожалуй, мне это нравится. — Привыкай, — буркнула я. — В этой жизни у тебя будет личный гриффиндорский психолог. Бесплатный. Хотя нет, — я прищурилась, — за кофе. На слове «кофе» он чуть заметно дёрнул подбородком. И я увидела, как в глазах наконец появляется что-то живое — не только усталость. — Выпьем, — сказал он тихо. — А потом… потом я всё-таки пойду в больницу. Узнаю, что нам делать с лечением материс. И… — он поморщился, словно пробуя на вкус неприятное слово, — схожу в морг. Он закатил глаза. — Какое-то чудовищно маггловское занятие для волшебника. Но, видимо, этот уровень взросления мне тоже придётся пройти. Я кивнула. — Я с тобой, — просто сказала я. — Хочешь — жду во дворе. Хочешь — пойду вместе. Хочешь — потом будем обмывать это всё самым крепким кофе, который найдём. Он посмотрел на меня долго. Потом чуть наклонился, коснулся губами моего виска — очень тихо, почти невесомо. — Пойдём сначала кофе, — решил он. — Иначе я правда кого-нибудь убью. Не магически — кружкой по голове. Я усмехнулась. — Вижу, чувство юмора у тебя живо. Уже неплохо. Мы двинулись к его дому медленным шагом. Он шёл рядом, немного сутулясь, как будто несёт что-то тяжёлое, невидимое. Я — рядом, с абсурдным ощущением, что мы действительно два ветерана, которые в шестнадцать лет уже знают, как пахнет смерть, и всё равно продолжают идти дальше. Где-то в конце этого пути нас ждали больница, морг, документы, деньги, Гринготтс, его мать, война, Волдеморт и ещё миллион проблем. Но прямо сейчас у нас был серый день, два горячих кофе, мои руки, в которые он мог упасть, если что, и скомканное письмо в его кармане, которое, как ни странно, освобождало не только место на кладбище, но и кусок воздуха вокруг нас. И да, признаюсь честно: я всё равно мысленно сказала этому уроду «пусть земля тебе будет бетонной плитой» — и ни капли об этом не пожалела. Кофе я варила с тем же чувством, с каким обычно собираю ритуал: концентрируясь на каждом движении, лишь бы не думать. Северус, едва допив свою первую кружку, только хмыкнул: — Сможешь повторить? Я спущусь в подвал. Там… — он криво повёл плечом, — лаборатория. «Там ад», — исправила я мысленно, но вслух только кивнула. На кухне пахло тостами и вчерашней жареной картошкой. Я стояла над плитой, слушала, как булькает турка, и думала о том, как нелепо всё выглядит со стороны: шестнадцатилетняя девочка варит кофе парню, который только что получил бумагу из морга на отца и при этом планирует поход в Гринготтс и больницу. Нормальные подростки в такие моменты максимум сигареты воруют у родителей. Себе я тут же плеснула молока почти до краёв — я не героиня, чтоб пить эту смолу без разбавления. Ему оставила вариант «чёрный, как его чувство юмора». Две кружки, две полосы пара. Спустилась в подвал. Лестница была узкая, скрипучая. Чем ниже — тем гуще становился воздух: смесь сырости, пыли и трав, впитавшихся в стены. Внизу — крошечное помещение, почти квадрат. Полки от пола до потолка, на них — банки, пузырьки, коробки, связки сушёных растений. У стены — стол, на столе — нож, ступка, весы, обрывки пергамента. И посередине — котёл, маленький, чугунный, над аккуратным пламенем. Северус стоял к двери боком и действительно выглядел так, будто его вырезали из картинки «идеальный зельевар». Левую руку держит над доской, пальцы быстро-быстро шинкуют что-то зелёное. Правой чуть подавляет эти нарезанные листья кромкой ножа и широким движением отправляет их в котёл. Движения резкие, отточенные, без суеты. Я на секунду просто замерла в дверях. От шока, если честно. Это был не «школьник, играющий в лабораторию», а тот самый профессор, которого я помнила: холодная концентрация, точность до миллиметра. Только мантия сменена на потёртую рубашку. — Северус, — выдохнула я, — что ты делаешь? Он дёрнул плечом, но даже не сразу обернулся. Сначала закончил резать последнюю полоску, смахнул её в ступку, пару раз провернул пестом по кругу — только потом, будто через силу, перевёл на меня взгляд. Увидел кружки — и уголок губ чуть дрогнул. — Пытаюсь починить желудок человеку, который слишком долго терпел Тобиаса, — сухо ответил он. — И одновременно — мои собственные нервы. Я зашла внутрь, на ходу прикрывая дверь, чтобы запах не ушёл на весь дом. Поставила кружки на свободный угол стола. — Я думала, ты просто «успокоительное сварю», — пробормотала я. — А тут… мини-революция. Он хмыкнул, снова повернувшись к котлу. Тяжело выдохнул, как будто собираясь с мыслями, и взмахнул палочкой — той самой, матери, что чуть длиннее его старой. — Contego, — тихо. Над котлом лёгким шорохом сомкнулся полупрозрачный купол. Пар, который до этого тянулся вверх тонкой струйкой, теперь ударился в невидимую плёнку и пошёл по кругу, возвращаясь обратно, пропитывая стенки котла. — Чтобы не выветрилось? — уточнила я. — Чтобы ни одна молекула не решила сбежать, — буркнул он. — Сонный настой слишком быстро теряет силу при открытом кипении. Он наклонился, щёлкнул пальцами у огня, и тот послушно сменил цвет с обычного оранжевого на чистый, почти хищный синий. В подвале стало светлее, тени поползли по стенам. Только потом он подошёл ко мне. Взял свою кружку так, будто это был артефакт, а не кофе. Сделал затяжной глоток, зажмурился на секунду и честно закатил глаза. — Вот, — хрипло сказал он. — Ради этого стоило выжить. — Не драматизируй, — фыркнула я. — Ты ещё даже не начал ссориться с бюрократами. Он раскрывал глаза, посмотрел на меня поверх кружки. Взгляд чуть размягчился — впервые за утро. — Лили, — произнёс он тихо. — Нам нужно сказать ей. Всё внутри сразу сжалось. — Я знаю, — выдохнула я. — Но как? Она же… и так. Я запнулась. Перед глазами всплыла худая женщина с кашлем, с глазами, в которых усталость сидит глубже радужки. Северус отпил ещё, поставил кружку на стол, аккуратно, почти по центру мокрого кругляша от неё же. — В лоб я не выдержу, — признался он. — И она тоже. Он кивнул в сторону котла. — Это — успокоительное. Но я перетряс пол-аптеки, чтобы оно не сожрало ей желудок и не добило печень. Он начал перечислять, как будто читает лекцию студентам: — Базу взял стандартную — сонный настой с валерианой и пустырником. Убрал к чёрту дурман, — коротко поморщился, — даёт слишком резкий провал и потом откат. Добавил алтей, ромашку, немного подорожника для слизистой. Пару грамм имбиря — против спазмов. Немного зверобоя, но в разумных дозах. — Глянул на меня. — Он в комбинации с некоторыми лекарствами даёт эффект… э-э… солнечной истерики. Нам это не надо. — То есть ты сварил успокоительное, которое не выжжет ей всё, что можно, — резюмировала я. — Которое усыпит её мягко, — поправил он. — Сначала снимет паническую реакцию, потом даст возможность поплакать нормально, а уже после — вырубит часа на три-четыре. Не в ступор, а в глубоко усталый сон. Он покосился на котёл. — Там ещё пара трав против воспаления и лёгкий антисептический эффект. Её лёгкие и без того в хлам. После того, что этот… — челюсть у него чуть заскрипела, — делал с домом, ещё и плесени наглоталась. Я услышала под этой сухой, почти научной фразой главное: он до дыр изучил историю её болезни за эту ночь. Он сел и переписал стандартный рецепт так, чтобы подогнать его под её тело, её диагноз, её слабости. Потому что это его мать. И потому что он привык спасать людей через котёл. — Ты собираешься… — я осторожно поискала слова, — сначала её напоить, а потом сказать про морг? Он приподнял бровь: — А по-твоему, лучше, чтобы она свалилась в обморок от первой же фразы? Или схватилась за сердце, которое ей никто лечить не будет? Я закусила губу. Фрейм жёсткий, но логичный. — Мне не нравится сама идея, — честно сказала я. — Но мне ещё меньше нравится картина, где она узнаёт об этом трезвая, на голой нервной системе. Так что… да. Так, наверное, лучше. Он чуть кивнул. Это «наверное» мы оба ощущали одинаково. — Сначала — зелье, — спокойно проговорил он, будто составляя план операции. — Потом — разговор. Без подробностей, без героизации. Просто факт. Он скользнул пальцами по краю кружки, будто собираясь с мыслями. — Я скажу ей, что он умер. Что дело закрыто. Что никто не придёт её обвинять. Что она имеет право не идти на похороны, если не хочет. — Взгляд стал жёстче. — Я тоже не пойду. Даже если меня туда потащат. — Я рядом буду, — добавила я тихо. — На любом из этапов. Хочешь — на лестнице, чтобы не давить. Хочешь — буду сидеть рядом и держать её за руку, пока зелье подействует. Он усмехнулся краешком губ. — Пожалуй, наличие в комнате рыжей ведьмы с боевым опытом немного стабилизирует обстановку. — Особенно если эта ведьма в случае чего сунет котёл кому-нибудь в голову, — буркнула я. Он откинулся к столу, поставив кофе рядом с разбросанными записками. Плечи на секунду расслабились. — Знаешь, — сказал он уже спокойнее, — иногда мне кажется, что если бы у меня в детстве был кто-то, кто варил хороший кофе и держал за руку, пока вокруг рушится дом, всё могло бы сложиться иначе. Я посмотрела на него. На тонкую шею, на впавшие глаза, на руку с чужой палочкой. На котёл, в котором он сейчас буквально варит матери не только сон, но и кусок шанса. — У тебя нет детства, — вырвалось у меня. — Зато теперь есть я. И чёрный кофе. И мать, которая, чёрт побери, ещё жива. Уже немало. Он фыркнул, но взгляд стал теплее. — Хорошо, Эванс, — тихо произнёс он. — Тогда давай сделаем так, чтобы она пожила ещё хоть немного. Он повёл палочкой, и купол над котлом легонько дрогнул, становясь плотнее. — И заодно, — добавил он, глядя на меня поверх пара, — чтобы ты не пожалела, что ввязалась в чужую семейную мразоту. — Я уже ввязалась, — отрезала я. — И если ты думаешь, что после письма из морга и планов по Гринготтсу я внезапно передумаю, то… Я подняла свою кружку, сделала глоток белёсого, почти детского кофе и скривилась. — …то ты меня плохо знаешь, Северус Снейп. Он усмехнулся уже честно, по-настоящему. — К сожалению, — хрипло сказал он, — теперь я знаю тебя лучше, чем хотелось бы моей нервной системе. Мы обменялись этим странным, тёплым, немного нервным взглядом поверх двух кружек и кипящего котла. Где-то наверху скрипнул пол — проснулась Эйлин. Время медленно закручивалось в ту самую точку, где ему придётся ей всё сказать. А у нас были несколько минут тишины, кофе и запах новой, аккуратно сваренной смеси, которая должна была выдержать удар новости и не разорвать одну хрупкую женщину пополам. Подниматься наверх было куда страшнее, чем варить что угодно в котле. Ступени скрипели под ногами, воздух наверху казался тяжелее, чем в подвале с его травами и паром. Я шла первой, кружка с зельем обжигала пальцы через блюдце, Северус — за спиной, почти бесшумный. От него шёл знакомый холодок напряжения — тот же, что я чувствовала, когда он в Большом зале делал вид, что ему плевать на пожирателей за спиной, а сам считал каждый вдох. В кухне пахло чаем и сыростью дешёвых обоев. Эйлин — я уже внутри себя упрямо называла её так — сидела за столом, ссутулившись, обхватив ладонями обычную кружку. Волосы собраны кое-как, губы потрескались, глаза красные, но сухие. Я видела такие глаза у женщин в Мунго — когда слёзы уже выжгли всё, что могли. Она подняла взгляд на нас и чуть нахмурилась, замечая чашку в моих руках. — Мисс Принц… — выдохнула я и сама себя удивила. Слово «миссис Снейп» застряло где-то в горле. Это «Снейп» у меня так плотно ассоциировалось с ним, что приклеивать его к ней казалось неправильным. А назвать её «Эйлин» просто так, без почтительной приписки… язык не повернулся. Она моргнула. — Как ты меня назвала, девочка? — голос у неё был хриплый, но не слабый. От «девочки» меня чуть дёрнуло. Внутри сразу вспыхнуло: да какая, к черту, девочка, я уже три жизни прожила. Но тело напомнило — шестнадцать, максимум семнадцать. В руках дрожит кружка, как у школьницы, которая волнуется перед контрольной. — Мисс Принц, — повторила я чуть твёрже и поставила чашку на стол, ближе к ней. — Это… настой. Немного успокоит, поможет с лёгкими. Северус варил. Она перевела взгляд на сына. Долго, внимательно. В этом взгляде было столько… оценки, горечи, привычной настороженности, что мне захотелось отвернуться. Но он выдержал. Только чуть сильнее сжал пальцы на спинке стула. — Мама, — глухо сказал он. — Выпей. Тебе станет легче. — Не люблю я ваши настои, — буркнула она, но руку всё же протянула. Держала кружку цепко, как сигарету, только без дрожи. — От них голова раскалывается. Она поднесла её к лицу, вдохнула пар, морщась от запаха трав. И вдруг прищурилась. — Это не из аптеки. Северус едва заметно дёрнул уголком губ. — Я варил сам. — А, — коротко кивнула она. — Тогда… может быть. И сделала первый осторожный глоток. Потом ещё один, уже глубже. Глотала медленно, как человек, который слишком хорошо знает цену каждому лекарству. Я смотрела и ловила себя на том, что стою, вытянувшись, как на допросе, руки по швам. Слишком прямая спина, слишком пристальный взгляд. Взрослые манеры в подростковой оболочке. Она это видела, я это чувствовала. — Мисс Принц, — я всё-таки не удержалась, — вам нужно в больницу. Не на пару дней — нормально лечиться. Это… — я запнулась, подбирая слово помягче, — не просто простуда. Она фыркнула. — Тоже мне, доктор нашлась. — Я серьёзно, — сжала я пальцы. — Я видела, как вы кашляете. Если это запустить дальше, будет хуже. — А ты кто, чтобы мне говорить, что будет хуже? — она чуть наклонила голову. В глазах мелькнуло что-то… настороженное. — Тебе шестнадцать. Ты ещё не знаешь, что такое «хуже». Я на секунду прикрыла глаза. Второе мая. Лодочный домик. Гарри с распоротым лбом. Горло Северуса в крови. Да, конечно, я не знаю, что такое «хуже». — Поверьте, знаю, — тихо ответила я. — И именно поэтому говорю — нужно поехать в больницу. Не сегодня — сегодня хотя бы выспитесь. Но в ближайшие дни. Мы уже решили, как это оплатить. — Я поймала на себе быстрый взгляд Северуса и кивнула. Это не обсуждалось, это было фактом. Эйлин отставила ложку, которой бессмысленно водила по краю блюдца, и какое-то время просто рассматривала меня. От макушки до пальцев. Так, будто пытается понять, что за взрослый дварф засел в теле её сынашиной подружки. — Говоришь, как сорокалетняя, — наконец хрипло сказала она. — А выглядишь… — махнула рукой, не договорив. — Ладно. Допустим. Она снова отпила настой, поморщилась. — Омерзительно. Но… — пожала плечом. — Терпимо. Северус, до этого молчавший, впился пальцами в спинку стула ещё сильнее. Я видела, как у него ходит челюсть. Он вдохнул. Выдохнул. И всё-таки сказал: — Мама. — Голос чуть сорвался, но он не отступил. — Тобиас умер. Слова повисли в воздухе, как заклинание, которое ещё не решило, в кого ударить. Я ожидала всего: истерики, крика, падения на пол, стакана, летящего в стену. Хоть какого-то движения. Эйлин не пошевелилась. Она просто сделала ещё один глоток. Поставила кружку на блюдце. Чуть подвинула её — ровно на сантиметр к центру стола. И, всё так же глядя перед собой, ровным голосом сказала: — Я знаю. Тишина ударила в уши. Я даже дыхание своё услышала. — Как… — выдавил Северус. У него перехватило голос, пришлось прочистить горло. — Как это… ты знаешь? Она наконец повернула голову. Не к нему — сначала на меня. Вглядевшись, словно проверяя, выдержу ли. Я выдержала. Потом медленно перевела взгляд на сына. И в её глазах в этот момент не было ни истерики, ни раскаяния. Только усталость, сжавшаяся в тугой, очень твёрдый узел. — Потому что, Северус, — спокойно сказала она, — это я его убила. У меня перехватило воздух, будто кто-то рукой сжал горло. Я физически услышала, как у Северуса хрустнуло что-то внутри. Он даже не моргнул — просто побледнел, как мел. — Что… — его губы чуть дрогнули. — Что ты сделала? Эйлин медленно, без суеты потянулась к сигаретам, лежащим возле пепельницы. Вытащила одну, щёлкнула зажигалкой. Сделала затяжку. Выдохнула дым в сторону окна, почти не кашлянув. Настой уже начал работать — дыхание стало чуть ровнее. — Он опять поднял на меня руку, — сказала она всё тем же ровным тоном. — На этот раз, когда я… — на секунду дрогнули пальцы, — когда я кашляла кровью. Она провела по шраму у губ. — Кричал, что я притворяюсь. Что придуриваюсь, чтобы меня жалели. А потом… — она усмехнулась коротко, безрадостно, — обиделся, что я залила кровь на его ковёр. Можешь себе представить? На его чёртов ковёр. Я поймала себя на том, что стискиваю руками край стола. Доска болезненно впивалась в ладони. — Я устала, — продолжила она. — Понимаешь, Северус? Устала бояться. Устала думать, что кто-то придёт и… спасёт. Никто не приходит. Ты всё время ребёнок, которого жалко, но никому не до того, чтобы довести дело до конца. А вчера это стало последней каплей. Она снова затянулась, выдохнула в сторону раковины. — Когда он уснул, я подвинула к нему бутылку. Поставила её так, чтобы первым делом до неё дотянулся. И… — она чуть свела брови, вспоминая, — я ему очень долго шептала, что настоящий мужчина допивает до дна. Что он трус, если бросит. Что только слабаки оставляют на завтра. Она бросила взгляд на нас, короткий, острый. — Не нужно много магии, чтобы направить такого идиота. Немного… внушения. Ты же сам знаешь, Северус, — она наклонила голову, — как легко люди поддаются, если ткнуть туда, где им больно. У меня по спине побежали мурашки. Это был не рассказ жертвы. Это был отчёт палача, который наконец-то взял в руки топор. — Он сам взял, — закончила она. — Сам открутил крышку. Сам пил. Прямо из горлышка. До последней капли. Тонкая усмешка тронула уголок губ. — Впервые в жизни сделал что-то до конца. Северус смотрел на неё так, будто у него из-под ног выбили пол. Взгляд метался: с её лица — на настой, на сигарету, на собственные руки. — Ты… — он сглотнул. — Ты понимаешь, что говоришь? — Очень хорошо понимаю, — отрезала она. — Я двадцать лет смотрела, как он нас убивает по кусочку. Сегодня я… просто закрыла этот процесс, когда поняла, что ты уже не тот, что был в прошлом году. Ты изменился и я поняла, что опоздала, так и не спасла тебя. Она снова взяла кружку, допила остатки зелья, аккуратно поставила. — И да, Лили, — вдруг повернулась ко мне, — в больницу я поеду. Мне ещё жить нужно. Хоть немножко. Без него. Я почувствовала, как во мне что-то встаёт по струнке. Взгляд сам стал жёстким, ясным. Таким, каким он был, когда я стояла перед Слагхорном и Дамблдором во взрослой жизни и объясняла, почему Гарри не игрушка. — Хорошо, — сказала я тихо, ровно. — Мы поедем. Я помогу с документами. С лекарствами. С чем потребуется. Эйлин ухмыльнулась едва заметно. — Смотри-ка, — протянула она, рассматривая меня так, будто видит впервые. — А ты не просто рыжая школьница с острым языком, да? Её глаза слегка блеснули. — В тебе есть… порода. От этого слова у меня внутри что-то странно щёлкнуло. Порода. Как у аристократок, которых я видела в Поттер-мэноре, как у женщин, что не плачут при чужих. Я почувствовала, как плечи сами расправляются. — Я просто не люблю, когда кого-то превращают в разменную монету, — коротко ответила я. — Ни в этом доме, ни в магическом мире. Эйлин кивнула, словно приняла ответ. И вдруг по-настоящему устало откинулась на спинку стула. — Ненавижу его, — почти шёпотом сказала она. — Но ещё больше ненавижу, что довела себя до такого состояния, чтобы только так от него избавиться. Она прикрыла глаза. — У меня, похоже, много чего нужно лечить, кроме лёгких. Я впервые позволила себе подойти ближе. Обошла стол, остановилась рядом, не задавая лишних вопросов — просто положила ладонь ей на плечо. Кость под тканью была острой, как у Северуса. Один и тот же род. — Мисс Принц, — мягко сказала я, — сейчас самое главное — вы живы. Всё остальное будем разбирать по ходу. Я почувствовала, как под пальцами чуть дрогнули мышцы. Она не отстранилась. Северус всё это время стоял напротив, словно вкопанный. Лицо — белое, губы сжатые до боли. Когда я подняла на него глаза, он смотрел не на мать, не на меня — в какую-то точку между нами, как человек, который только что видел, как один ад закончился и начался другой, более тихий. — Северус, — тихо позвала я. Он перевёл взгляд на меня. В этих чёрных глазах было всё: шок, злость, облегчение, отвращение к отцу, который наконец исчез, и… что-то похожее на уважение к женщине, которая не дала себя добить. — Нам по-любому придётся говорить с маггловской полицией, — ровно сказала я. — С врачами. С кем-то из министерства, если они сунутся. И с банком. Я чуть крепче сжала плечо Эйлин. — Но сначала она должна поспать. Эйлин уже клонило в сторону — зелье делало своё дело. Веки тяжело опустились, пальцы разжались. Она послушно положила голову на спинку стула, дыхание стало глубже. Через пару минут она уже спала. Не мёртвым сном, как от дешёвых микстур, а глубоко, тяжело, с редким, ровным вдохом. Впервые, возможно, за много лет — без страха, что сейчас откроется дверь, и он войдёт. Я медленно убрала руку с её плеча, выдохнула и только тогда позволила себе посмотреть на Северуса по-настоящему. — Ну, — хрипло сказала я. — Вот тебе и «не хочу заниматься его похоронами, пусть государство». Он скривился. — Я всё ещё не хочу, — процедил. — Но, похоже, придётся как минимум проследить, чтобы государство не решило заодно похоронить и её. Я кивнула. В голове билось всего одно: «Мы вылезли из одного кошмара. Впереди ещё десять, но этот — закончился». — У нас есть деньги, — напомнила я ему. — У нас есть мозги. Я посмотрела на спящую женщину с темными волосами, на её тонкие пальцы, сжатые в кулак даже во сне. — И у нас, Северус, — сказала я тихо, — есть ещё живые матери. Пока. Он дернул уголком губ, но не усмехнулся — слишком больно. — Тогда работаем, Эванс, — выдохнул он. — Раз уж ты влезла в это дерьмо по уши. — Ты сам меня в это дерьмо втянул, — парировала я. — Когда впервые пришёл под моё дерево с разорванной душой. Он на секунду прикрыл глаза. — Возможно, — согласился он. — Но, чёрт возьми, если выбирать, в чьей компании разгребать последствия… Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — …я бы всё равно выбрал тебя. Я только кивнула. Слова были лишними. В комнате пахло травами, кофе и табачным дымом. В соседней — спала женщина, которая наконец-то перестала бояться, что дверь откроется с громким хлопком. Мы с ним тащили Эйлин наверх так, будто поднимали не хрупкую женщину, а мешок с цементом. Она легкая, но тело, когда человек отключается, становится каким-то безвольным, расползается по рукам. — Дверь, — коротко бросил Северус. Я плечом толкнула в комнату, дернула ручку, пропуская его вперёд. Спальня маленькая, всё по-бедному: узкая кровать, старый шкаф, комод, потёртое покрывало с цветочками. То самое «доброе маггловское нищенство». Он аккуратно опустился на край кровати, перехватывая мать поудобнее, чтобы уложить. И в этот момент я услышала. Сначала решила, что мне показалось. Её губы едва шевельнулись, дыхание неровно вздохнуло. — Ненавижу… — едва слышно. — Ненавижу ублюдка… Я дернулась. — Что? — не поняла, к кому даже обращаюсь. Северус не сразу отреагировал. Руки по инерции всё ещё опускали её на подушку. И тут Эйлин опять выдохнула, уже чуть чётче, но всё равно как во сне: — Этот… чёртов ублюдок… заблокировал мне воспоминания… — уголок губ дернулся. — Я всё вспомнила… Отец… прости меня… директор он… Мир, кажется, рухнул в точку тишины. Северус застыл. Реально застыл, как статуя. Он всё ещё держал её — одной рукой под плечи, другой под колени, — и так и замер, так и завис над кроватью. Я видела, как у него на виске вздулась жила. — Сев… — позвала я. Ноль. Только руки побелели на её теле, пальцы вонзились в ткань ночной рубашки. В следующую секунду его будто прорвало: он дожал движение, положил мать на подушку, но не так мягко, как хотел бы, сел на край кровати и командным рывком развернул её лицом к себе, удерживая за плечи. — Мама, — голос сорвался на шорох. — Эйлин. Открой глаза. Она поморщилась, как человек, которого выдернули из слишком тяжёлого сна, веки дрогнули. Я инстинктивно шагнула ближе, уже подняв руку: если он сейчас начнёт трясти её, как пациентов в Мунго, я врежу ему локтем. Он, к счастью, не тряс. Просто нагнулся почти вплотную, так, что его волосы упали ей на щёки, и прошипел: — Что сделал Альбус? От того «Альбус» по коже пробежал холодок. Не «профессор Дамблдор», не «директор». Альбус. Человек, который подписывал смертный приговор его отцу. Моему сыну. Нам обоим. Глаза Эйлин приоткрылись. Зрачки расширены, взгляд мутный, но очень быстро, гораздо быстрее, чем у обычного «усыплённого», фокусируется на его лице. Потом медленно переводится на меня. Потом — куда-то в потолок, будто картинка у неё над головой. — Он… — губы облизнула, голос хриплый, но уже с каким-то металлом. — Он ненавидел моего отца. Северус напрягся так, что я услышала, как хрустнуло дерево под его ладонью на спинке кровати. — Принца? — уточнил он, хотя и так было ясно. — Принца, — коротко кивнула. — Эдгара. Она отвела взгляд куда-то в сторону, по дыханию было видно — ныряет в память. — Отец… — она поджала губы. — Он был гордый, шумный дурак. Но не лжец. Он много спорил с Дамблдором. Про войну, про то, как тот «спасает» детей. Говорил, что школа превращается в вербовочный пункт. Что меня… — она качнула головой, — всех нас используют. Уголки губ дрогнули в горькой усмешке. — Я думала, он преувеличивает. Пока не пошла к директору сама. Я поймала на себе взгляд Северуса. В нём уже мелькнула догадка, и это мне не понравилось. — В его кабинет, — уточнил он. — В его кабинет, — повторила Эйлин, и голос стал ровнее. — Думала… — лёгкий смешок, совершенно безрадостный, — что умнее отца. Что поговорю. Улажу. Что он поймёт, что мы не вещи. Она закрыла глаза на секунду, будто нащупывая провал. — Он был… вежлив, — выдохнула. — Очень. Лимонные дольки, чай. Говорил мягко. Слушал, как я спорю с ним. Говорил, что восхищается тем, что я «не боюсь говорить». Пальцы вцепились в покрывало. — А потом сказал, что я расстроена. Что мне нужно успокоиться. Что он знает, как страшно жить между двумя мирами. Что у меня «слишком бурная магия». Что это опасно для меня и окружающих. Она чуть приподняла руку, словно снова держит кружку. — Я допила чай до конца. Как воспитанная девочка. Северус выдохнул так, будто ему в грудь ударили. — В нём было зелье, — сказал он, не спрашивая. — Тогда я думала, что просто… устала, — усмехнулась она. — Голова стала лёгкой. Тепло по затылку пошло. Он подошёл… — пальцы её привычно повторили жест, которого я не видела, но знала слишком хорошо: кончик палочки к виску, лёгкое касание. — И сказал, что поможет мне «разложить всё по полочкам». Она открыла глаза и посмотрела прямо на сына. — А дальше… провал. Я помню, что вышла из его кабинета, смеясь. Уверенная, что отец — опасный фанатик. Что он хочет зла магглам, что Дамблдор — единственный, кто знает, как правильно. И что мне надо держаться подальше от «старых предрассудков». Плечо дёрнулось. — Я сама перестала к отцу ездить. Сама с ним поругалась. Сама перестала отвечать на письма. Всё… «сама». Она фыркнула и вдруг зло добавила: — Только вот сейчас я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я уходила к директору. Как будто на похороны шёл. Отец, прости меня… Последние слова вышли почти так же, как во сне — тихо, ломко. Но сейчас она была в сознании. И в каждом звуке чувствовалось трезвое, отрезвляющее осознание. Я сглотнула. — Северус, — аккуратно позвала, потому что он уже сидел каменным, с таким видом, что следующим шагом будет лично пойти выкапывать директора из могилы, лишь бы ещё раз посмотреть тому в глаза. Он не посмотрел на меня. Впился взглядом в мать. — Альбус Дамблдор, — медленно произнёс он, будто дегустируя яд, — залез тебе в голову. Изменил отношение к твоему отцу. Привязал тебя к себе. И это держалось… сколько? Эйлин задумалась. — Я приехала домой… — тихо. — Уже взрослой. Когда вышла за Тобиаса. И всё это время думала, что отец чудовище. Что он хотел меня запереть. Что он… — она потерла виски, морщась. — А сейчас… с тех пор как ты мне дал этот свой мерзкий отвар… Она перевела взгляд на кружку на тумбочке. — У меня будто пелена чуть-чуть съехала. Я дернулась. — Подожди, — обернулась к Северусу. — Это не просто успокоительное? Он медленно, очень медленно повернул голову ко мне. Взгляд жёсткий, усталый. — Нет, Эванс, — скривился. — Я не настолько идиот, чтобы заливать в неё только ромашку. Он провёл ладонью по лицу, словно сдирая остатки маски. — Там основа «Claritas», — пояснил уже более ровно. — Мягкий вариант. Зелье, которое снимает постимпериусные остатки, проясняет голову, вычищает застарелые блоки. В Мунго я варил его в другой жизни для тех, кому слишком долго ковыряли сознание. Он глухо усмехнулся. — Я думал, максимум, что оно сделает, — вернёт ей вкус к жизни. Снимет апатию. Ну, напомнит, что жить — это не только терпеть удары. Он кивнул на мать. — А оно, видимо, пошло глубже. До того самого чая. Комната на секунду будто сжалась. Запах табака, лекарственных трав, влажной штукатурки стал удушающим. — То есть, — медленно проговорила я, — директор Хогвартса сначала влез в голову твоему деду, потом твоей матери. А теперь вполне себе официально пытается залезть в мою, через письмо Макгонагалл и «бытовое знакомство с культурой Поттеров». — Не только в твою, — отрезал Северус. — В головы целого поколения. Он снова посмотрел на Эйлин — уже не как на хрупкую мать, а как на живое доказательство. — Мама, — тихо сказал, но в голосе звенела сталь. — Когда ты была в его кабинете… он произносил какие-то формулы? Что-то вроде… «облегчить боль», «освободить от страха»? Она нахмурилась, ушла в себя. Губы беззвучно повторяли слова, которые слышала тогда. — Он сказал… — наконец прошептала, — что «враги снаружи опасны, но враги внутри — страшнее». Что поможет мне «освободиться от опасных влияний». И отца назвал… Её лицо перекосило. — Назвал его «одержимым тёмной идеей». Она с отвращением сплюнула в сторону пустой пепельницы. — После тех слов я впервые в жизни вообще допустила мысль, что мой отец может быть… плохим. До этого — никогда. Понимаешь? Никогда. Северус не ответил. Я видела, как у него ходят скулы, как пальцы сжимаются в кулаки. Я молча подошла ближе, села рядом, так, чтобы наши плечи коснулись. — Сев, — тихо. — Дыши. Он глубоко, резко вдохнул. Выдохнул сквозь зубы. — Я всю жизнь считал, — хрипло произнёс, — что Дамблдор — единственный, кто хоть как-то вытаскивает нас из дерьма. Что он… — губы дернулись, — спасает. Он перевёл взгляд с матери на меня. — А он, оказывается, делал с нами ровно то, в чём обвинял других. Выбирал, кто «правильный», кто «опасный». И подправлял реальность под себя. Мне хотелось сказать «я тоже об этом думала», но язык не повернулся. Я просто положила ладонь ему на предплечье. Тонкая, костлявая рука, но мышцы под кожей вибрируют, как натянутая струна. — Одно хорошо, — тихо сказала я. — Сейчас мы это знаем. Эйлин фыркнула. — Поздравляю, — пробормотала. — Вы официально живёте в мире, где ваш великий директор — такой же манипулятор, как все мужики моего детства. Только с лучшими декорациями. Она тяжело выдохнула, закрывая глаза окончательно. Настой, видимо, дожал, усталость победила адреналин. — Отец, прости, — шепнула ещё раз. — Прости, что не поверила… И провалилась в сон, на этот раз без шевелений губ. Мы с Северусом ещё секунду стояли, слушая её дыхание. Ровное, глубокое. Я поймала себя на мысли: в этой комнате одновременно лежит женщина, убившая своего мужа и только что вспомнившая, как её предал директор школы; и сидят двое подростков с душами стариков, которые вдруг получили в руки слишком много правды. — Ну что, — наконец выдохнула я, отрывая взгляд от её лица. — Claritas сработала. Даже лучше, чем ты рассчитывал. Он криво усмехнулся. — Сработала, — сказал. — Теперь у нас вместо одной проблемы — три. — Перечисляй, — устало попросила я. — Первое, — поднял палец. — Моя мать технически призналась в убийстве Тобиаса. Второй палец. — Второе. На неё нашлось вполне себе документируемое вмешательство в сознание со стороны директора Хогвартса. Третий. — И третье. Мы с тобой — два идиота, которые теперь знают слишком много и живут в мире, где Альбус Дамблдор не святой дедушка, а человек, который не стесняется ковыряться в чужих мозгах, если ему выгодно. Я вздохнула. — Хорошие новости? — спросила как бы в шутку. Он чуть повернул ко мне голову. В глазах — усталость и тот самый знакомый, чёртов стержень. — Хорошие новости, Эванс, — глухо ответил он, — что теперь он ковыряется не в головах двух растерянных детей, а в головах людей, которые уже видели, чем заканчивается его «спасательство». Он коротко кивнул в сторону матери. — И у нас, в отличие от него, нет привычки пить чай с теми, кого мы собираемся сломать. Я усмехнулась без улыбки. — Пока, — поддела, чтобы сбить накал. Он фыркнул. — Не волнуйся, — хрипло сказал он. — Чай я теперь буду использовать только на него. Я тихо хмыкнула, ещё раз взглянула на спящую Эйлин и поднялась. — Пошли отсюда, — сказала. — Дадим ей поспать. А сами… Я переглянулась с ним. — Сами будем думать, как жить в мире, где на одну тайну меньше. И на один повод свернуть Дамблдору шею — больше. Северус поднялся следом. На секунду задержался, поправляя одеяло на матери, легонько, почти не касаясь, провёл пальцами по её волосам. И только когда мы вышли в коридор и дверь за нами мягко прикрылась, он позволил себе упереться спиной в стену и выматериться почти шёпотом, но так искренне, как умеют только люди, у которых в одну ночь рухнуло ещё одно «святое имя». Я просто встала рядом и скользнула рукой в его ладонь. — Держимся, Снейп, — сказала я. — В конце концов, у тебя стальные яйца. Он хрипло фыркнул. — У меня, — кивнул на дверь, — и у неё. Потом посмотрел на меня пристально. — И, похоже, у тебя тоже. Я пожала плечами. — Ну, будем надеяться, что этого комплекта хватит, чтобы дожить до нашей маленькой войны с великим директором. Он усмехнулся, на этот раз по-настоящему, мрачно, но живо. — Ему точно не понравится когда он доберётся до моей головы, Лили, — сказал тихо. — Потому что тогда он узнает, как это — когда его же методы начинают работать против него. Я кивнула. — А я этого, если честно, уже жду.