Часть 14.2

…Потому что Луффи казался реальным. Он был маленьким, и тёплым, и живым. Он пах грязью, и пóтом, и солнечным светом. Он смеялся, словно мир не был сломан. Словно Эйс не подводил его. Словно ничего ещё не случилось.  Пожалуйста, пусть это будет правдой.  Но тепло уже начало исчезать. Сначала была только небольшая перемена в воздухе, словно солнце внезапно стало терпким. Затем язычок тепла мазнул по его спине. Запах воздуха сгустился — дым и озон закрались под слой сосны и грязи. Смех Луффи начал стихать. Лесные цикады внезапно и резко замолкли, мир задержал дыхание и отказался выдыхать.  Глаза Эйса метнулись вверх. Небо кровоточило.  Дым завивался вокруг веток. Огонь лизал края поляны — распространяясь быстро, слишком быстро. Деревья обернулись почерневшими скелетами за секунды. Мягкий лесной свет стал обжигающим, раскрашивая всё вокруг оранжевым и красным.  Паника захлестнула грудь Эйса. Он вскочил на ноги, таща Луффи за собой. “Нам надо идти,” сказал он обеспокоенно. “Луффи, пойдём — нам надо двигаться —” Но мальчик не тронулся с места. Эйс посмотрел вниз. Луффи всё ещё улыбался. Всё ещё смотрел на него. Его глаза — такие широкие, такие доверчивые. А затем запах ударил его — тлеющая ткань. Обугливающаяся кожа. “Нет —” Желудок Эйса перевернулся. Его пульс стал диким. Руки Луффи — его спина — всё его тело — загоралось огнём.  “Нет, нет, нет —” Эйс упал на колени, пытаясь сбить пламя руками, пытаясь контролировать огонь, пытаясь спасти его. “Я с тобой — я с тобой — всё хорошо, всё хорошо —” Но ничего не было хорошо.  Огонь продолжил распространяться. Луффи не кричал. Он не дрогнул. Не заплакал. Он просто уставился на Эйса глазами, что горели от внутреннего племени. И то, что Эйс увидел в них — Разочарование. “Ты нарушил своё обещание,” сказал Луффи ровно и окончательно. Сердце Эйса разбилось. “Я — я не хотел —” его голос так сильно дрожал, что он почти не мог говорить. “Я пытался — я не знал — пожалуйста, я не знал —!” Но Луффи просто смотрел на него. Эйс потянулся к нему снова, его руки тряслись с такой силой, что они не держались в воздухе. Жар обжёг его ладони. Огонь отказался затухать. Он бушевал теперь меж ними стеной воспоминаний, и вины, и всего, что он не смог исправить. Но глаза Луффи зажглись ярче. Затем лес взорвался бело-жарым пламенем — И Эйс закричал.  Он вскочил с задушенным криком на губах. Мгновение он не помнил, где находился. Его грудь тяжело вздымалась, покрытая холодным пóтом. Каждый вдох был прерывистым, хриплым, он был борьбой за глоток воздуха с разряженной атмосферой. Паника охватила его. Сердце колотилось в ушах барабанным боем, каждый удар отдавался в рёбрах. Его руки дрожали. Нет — тряслись. Он всё ещё чувствовал огонь. Его опаляющий жар, вгрызающийся в его ладони. Запах горящей ткани, кожи Луффи. Он забился в его ноздри, пробрался вниз по горлу. Он всё ещё мог видеть, как пламя поглотило тело Луффи без сопротивления. Всё ещё мог слышать голос Луффи. Всё ещё мог чувствовать взгляд тех глаз — разочарованных, преданных. Эйс подавился рыданиями. Он свернулся калачиком, обнимая себя руками и сжимая в кулаках тонкое одеяло под собой, словно цепляясь за спасательный круг. Его всего трясло. Почему сейчас? Почему снова? Почему этому нужно было стать ещё хуже? То, как Сабо смотрел на него. То, как Луффи сгорал. Эйс сильно прижал основания ладоней к своим глазам, словно он силой мог заставить изображения исчезнуть. Ты нарушил своё обещание. Он не хотел. Он не хотел. Но хотелки ничего не решают, не так ли? Последняя клятва, которую он дал перед могилой младшего брата. Я защищу Сабо. Он провалился. Прямо как тогда, когда не защитил Луффи. И, может, вся правда в том, что он не заслуживал второго шанса. Может, ему предназначено терпеть неудачу раз за разом, пока не останется никого, кого он бы любил. Ничего не останется для него самого. Он не знал, как долго он сидел там, скорчившись, с дыханием поверхностным и разбитым. “Эйс.” Голос Марко. Эйс инстинктивно дёрнулся, его дыхание вновь сбилось. Прозвучал другой голос, он был мягче. “Хэй. Ты с нами?” это был Тэтч, присевший рядом с кроватью. Эйс наконец-то поднял голову тяжело и медленно, убирая пальцы со своего лица. Мир возвращался фрагментами — приглушённый свет качался по дереву, вдалеке стонал корпус корабля, низкий шёпот волн снаружи. Но оно всё казалось таким далёким. Его горло было сухим. Его руки всё ещё дрожали.  Марко стоял у кровати с беспокойством в глазах. Тэтч примостился рядом, его брови были сведены вместе, а одна рука лежала на краю матраса. Эйс осоловело моргнул на присутствие обоих. Его дыхание вновь было затруднено, а голос стал хриплым, едва слышнее шёпота. “Он должен винить меня.” Марко мягко выдохнул через нос, затем шагнул вперёд и присел на краешек кровати рядом с ним. Может, Эйс говорил про Сабо. Может, про Луффи. Может, про обоих. Марко не спрашивал. Его большой палец прошёлся медленным, заземляющим кругом по ткани рубашки Эйса. Потом он глянул на Тэтча и поймал его взгляд на одну бездыханную секунду. Они не говорили, но всё равно передали одно и то же сообщение друг другу. Марко развернулся обратно и сказал голосом тихим и непоколебимым. “Я не думаю, что это возможно.” И это были правильные слова для Эйса. Его лицо сморщилось. Его руки слепо потянулись и схватили край пальто Марко, сминая ткань, словно это была последняя оставшаяся в мире вещь. Затем он наклонился вперёд — дрожа, разбиваясь на маленькие осколки — и прижал свой лоб к груди Марко. Рыдания, которые вырвались из него были задушенными, хриплыми. Они следовали один за другим, пока воздух вокруг не сгустился настолько, что стало трудно дышать. Марко не дрогнул. Он не отодвинулся. Он просто остался спокойным, положив нежно руку на затылок Эйса, пальцами перебирая волосы, пропитанные пóтом. Тэтч медленно откинулся назад, его взгляд упал на пол, пока звуки горя Эйса наполняли комнату. Он не пытался их прервать. —————————————————— Сабо плавал на грани сознания, то проваливаясь в черноту, то выплывая из неё. Первое, что он почувствовал — холод. Не тот бодрящий, освежающий холод — а влажный, пронизывающий до костей. Тот, который возникает с каменными полами и воздухом подземелий, не тронутыми солнечным светом. Его руки онемели. В голове стучало. Что-то мокрое текло по его затылку, оно было липким и тёплым, когда очерчивало линию его челюсти. Он попытался двинуться и понял, что не может — по крайней мере, не как следует. Его запястья были связаны над головой, а плечи кричали от напряжения. Комната пахла плесенью и старой кровью. Сырость липла ко всему — его коже, стенам, полу под ним. Далёкое эхо звучало в воздухе — может, шум воды. Или смеха. Или всего этого разом. Он медленно моргнул. Его окружение приобрело в чёткости — неровные планки по стенам, слишком низкий потолок, отсутствие окон. Не зажжённый светильник качался где-то над головой. Он был под палубой корабля. У него была возможность разобрать нечёткую поступь шагов. Он шевельнулся — достаточно, чтобы вдохнуть, достаточно, чтобы успокоить зарождающуюся панику, взбирающуюся у него по горлу. Люк простонал и открылся где-то в нескольких шагах впереди, петли заскрипели так, словно что-то умирало. Яркий белый свет пролился в темницу, ослепляя Сабо. Он дёрнулся, а глаза его быстро закрылись. Фигура заслонила свет. Длинная, массивная тень тянулась по ступеням. Затем раздался глухой стук ботинок по дереву.  Сабо моргнул, пытаясь избавиться от остаточного изображения. Тич спустился в комнату. Его силуэт поглотил свет позади него, его толстое пальто тащилось следом. Он остановился около последней ступеньки, достаточно долго, чтобы тишина стала невыносимой.  “Посмотрите-ка, кто наконец очнулся,” сказал он, растягивая слова и распахивая руки, как если бы встречал старого друга. Сабо не ответил. Его челюсть крепко сжалась, а дыхание стало поверхностным через раздувающиеся ноздри. Каждая мышца его тела была напряжена. Кровь пульсировала под кожей, словно статическое электричество. Ботинки Тича скрипели, пока он шёл вперёд, его массивная фигура была очерчена светом, всё ещё струящимся из люка наверху. Тени ширились и липли к его чертам. “Я всё гадаю, как долго ты тут протянешь,” сказал он, подбираясь ближе, шурша ботинками по полу. Его голос упал, словно он был готов поделиться секретом. “Стойкий оловянный солдатик, а?” Он улыбнулся. Почти восхищённо. Но было в этой улыбке ещё что-то. Что-то, что заставило мурашки побежать по коже Сабо. Сабо всё равно встретился с ним взглядом. Даже сквозь дымку боли и страха, в его глазах горел огонь сопротивления. Тич усмехнулся — низко и тяжело, словно гравий в горле прошуршал. “Хе-хе. Не удивительно, что твой брат так легко сломался, пытаясь тебя защитить.” Губа Сабо изогнулась. Но прежде, чем он заговорил, рука Тича выстрелила вперёд внезапно и резко, пальцами запутываясь в грязных от пота волосах Сабо. Сабо прошипел сквозь сжатые зубы, отстраняясь назад на инстинктах, но цепи держали крепко. Его руки дёрнулись, в плечи закралась агония. Тич резко отдёрнул его голову назад, прижимая лицо Сабо к своему. Шея Сабо вытянулась, позвоночник выгнулся под натяжением. Он крепко зажмурил глаза, сдерживая внезапную волну боли, которая прокатилась по позвоночнику. Дыхание Тича ударило ему в лицо — зловонное, горячее, похожее на гниющее мясо и старый ром. “У нас есть ещё пара дней, прежде чем срок для твоего брата выйдет,” сказал он глухо, почти доверительно. “Достаточно времени. Подумал, может, я повеселюсь для начала.” Глаза Сабо широко раскрылись. Дрожь пробежала у него по позвоночнику. Свободная рука Тича медленно поднялась, пальцы свернулись в притворной нежности, пока он тянулся к лицу Сабо. Сабо увёл голову так сильно в сторону, как только мог в захвате, мышцы натужно застонали. Его челюсть сжалась, ближайший к ладони Тича глаз зажмурился на инстинктах. Но касание так и не пришло. Вместо этого Тич рассмеялся и отодвинулся. “Не…” сказал он, растягивая слово, его улыбка растянулась шире, чем до этого, зубы поблёскивали в тонкой полоске света. “Твой брат красивее.” Затем он отпустил волосы Сабо, резко дёрнув его голову вперёд. Шея Сабо откинулась от силы удара, череп резко опустился вниз, как у марионетки с оборванными ниточками. Он не дышал. Не мог. Его лёгкие сжались под весом слов, под весом подтекста, ударяющего ножом под рёбра. Его сердце ударилось о грудную клетку, стуча так отчаянно, что, казалось, оно может разделиться надвое. “Не —” взвился он голосом надрывающимся, хриплым, больше воем, чем речью. Его голова поднялась, а в диких глазах горела ярость. “Даже блять не смей —!” Он рванулся вперёд. Каждая клеточка его тела горела праведным гневом, натягиваясь в цепях, мышцы кричали. Его плечи ныли, запястья стирались в кровь под оковами — но его это не волновало. Он не остановится.  Он убьёт его. Он сожжёт его заживо. И каким-то — каким-то — чудом он застал Тича врасплох. Сабо повернул голову и вцепился зубами в руку ублюдка. Сильно. Он кусал и отдавался этому делу полностью, челюсть сжималась, как тиски. Он вкусил кровь — плотную, металлическую, горькую — и почувствовал дрожь плоти у себя на зубах. Тич взревел. Он попытался отобрать руку, но Сабо держался крепко. Острая и впивающаяся боль обожгла его запястья, но он ни за что не отпустит. Его зубы сжались сильнее. Он хотел вырвать что-то. Что угодно. “Отцепись от меня, ты, маленький —!” Тич замахнулся свободной рукой. Удар пришёлся на лицо Сабо громом, откидывая его голову набок. Из его рта хлынула кровь. От удара челюсть разжалась и он, задыхаясь и дёргаясь, обмяк в цепях. Мир перевернулся с ног на голову. Его зрение стало размытым. Боль расцвела у него на щеке, по вискам, за глазами. Но он не издал и звука. Ни всхлипа. Ни дрожи. Он вновь поднял свою голову — медленно, неуверенно, но полыхая ненавистью. Тич баюкал кровоточащую руку, его глаза сверкали яростью. “Всё ещё борешься,” пробормотал он острым по краям и горьким голосом. Боль сожгла с его лица восхищение — но не надолго. Спустя мгновение улыбка вернулась кривой и по-волчьему острой. “Я так не веселился с тех пор, как побывал в Ист Блю.” Сабо замер. Всего на секунду. Слова царапнули что-то внутри него — что-то, к чему он пока не хотел приглядываться. Но он запихнул это поглубже, силой выкинул из головы. Губа Сабо изогнулась, кровь стекала из уголка его рта. “Ты пожалеешь о том, что не убил меня,” прошептал он, и из каждого слова сочился яд. Глаза Тича сверкнули чем-то более тёмным, чем простым восхищением. Его улыбка растянулась шире. “О нет,” сказал он почти нежно. “Не часто повстречаешь такой отпор. И я убил последнего мальчишку с ним слишком рано.” Затем он развернулся и ушёл, смеясь сам с собой. Люк закрылся над головой с тяжёлым стуком, погружая пространство обратно в темноту. Шаги удалялись — медленно, неторопливо, словно у ублюдка не было в этом мире забот. Сабо уставился на пустое место, где стоял Тич. Его дыхание быстрыми толчками выходило из сжатых зубов, и он выплюнул ту кровь, что скопилась у него во рту — какая-то была его собственной, а какая-то из руки выблядка. Вкус горел на языке.  Он ненавидел его. Тич касался его, хватал его, говорил с ним так. Сабо всё ещё мог ощущать эту проклятую хватку в своих волосах, словно она оставила отпечаток, словно что-то гниющее въелось ему в скальп и не вымывалось оттуда. Низкий и самодовольный смех всё ещё стоял эхом, скрежеща ему по ушам, как гвоздь по стали. Я так не веселился с тех пор, как побывал в Ист Блю… Слова повторялись, как заезженная пластинка. Сердце Сабо пропустило удар. Кто угодно мог сказать это. Пираты пачками шныряли по Ист Блю. Это не должно было ничего значить. Не часто повстречаешь такой отпор.  Зрение Сабо поплыло, его дыхание застопорилось, пока вес слов падал ему на грудь, как камень в воду.  “Нет,” прошептал он громко. Я убил последнего мальчишку. Это не могло быть правдой. Это должно быть совпадением. Сабо скорее всего спешил с выводами. Сабо потряс головой, пытаясь выгнать эти мысли из головы, но слова всё ещё были там. Потому что не так уж много мальчишек в Ист Блю горели таким типом пламени в глазах. Не так уж много мальчишек было готово вставать снова и снова, когда они должны были оставаться на земле. Не так уж много мальчишек скалили зубы на монстров и заставляли их истечь кровью. Ему хотелось протошниться. “Не может быть правдой,” прошептал он глухим и надламывающимся голосом. “Не может быть правдой…” Он дёрнулся в цепях, сжав зубы, отчаяние восставало в нём волной. Плечи взвыли, протестуя. Его запястья вскрылись, свежая кровь потекла, омывая наручники, что держали его. Неровное и отрывистое дыхание Сабо спёрло. Его лёгкие не чувствовались на своём месте. Помещение сжималось вокруг него, воздух был слишком плотным, слишком тяжёлым. Нет. Он попытался отрицать это снова — но огонь уже пришёл. В его груди. В его горле. Он не хотел, чтобы это было правдой.  Но хотелки ничего не решают, не так ли? Горе ударилось о него — поглощая, как волна, что вломилась в пустоту его рёбер. Это выбило воздух у него из лёгких, оставило его грудь вздыматься от боли. И всего на одно дыхание — всего на одно — он позволил этой волне раздавить его. Позволил сломать себя, как прилив, от которого он не мог сбежать. Это было правдой. Должно было быть. Какой ещё мальчик? Что ещё за схватка? Какой ещё огонь горел так ярко в Ист Блю, что даже Тич его запомнил? Зрение Сабо вновь поплыло. Его мысли разбились на кусочки, слишком разрозненные, чтобы собрать их воедино. Он прижал затылок к сырому дереву позади себя, пытаясь заземлиться, но холод только заставил ощутить жар в груди ещё сильнее. Его челюсть задрожала. Его дыхание пошатнулось. Слёзы не упали — но они горели в глазах.  Его голос надломился осколками стекла. “Луффи…” выдохнул он, имя едва вырвалось из осколков внутри его горла. “Мне так жаль…” Тишина, что последовала за этим, была громкой. Потому что сейчас он знал. Он больше не мог от этого убегать. Монстр, который забрал Луффи — который смеялся над этим, болтал об этом — был тем же, кто сейчас посадил Сабо на цепь и оставил истекать кровью в темноте.  Он знал пирата, который убил его младшего брата. И он даже не мог отомстить ему. Беспомощность резала сильнее цепей. Сабо повернул голову, его движение было вялым, словно тяжесть правды физически тянула его на дно. Он безучастно смотрел в темноту расфокусированным взглядом.  Каждая секунда, которую он оставался в живых, причиняла ему новую боль. Потому что Луффи не получил ни секундой дольше, чем у него отняли.