Глава 8: Тайны в трещинах

      Трио представляло собой странное зрелище, пока они спускались по спиральной лестнице Когтевранской башни. Живоглот шёл первым, хвост поднят высоко; Гермиона — примерно в десяти шагах позади; а Малфой замыкал шествие, держась на расстоянии, будто не желал быть слишком близко ни к одному из них. Он неторопливо сходил с каждой ступеньки, а преломлённый свет витражей бросал на его светлые волосы и кожу причудливые узоры. Гермиона взглянула на свою руку, скользящую по перилам, — её поочерёдно заливали зелёные, красные и синие оттенки.       Когда она достигла низа лестницы, то остановилась. Её напарник не спешил, источая ту самую упрямую небрежность, которая была так характерна для Малфоя. Живоглот терпеливо сидел у её ног. Когда Малфой наконец подошёл, она спросила:       — Куда хочешь пойти сначала?       — Сюда, — ответил он и двинулся в ту же сторону, что и на их прошлой проверке. Казалось, он уже выработал себе маршрут.       Они зашагали рядом, и между ними повисла неловкая тишина. Со стороны Гермионы это ощущалось как намеренная тишина — будто он намеренно молчит. Поэтому она тоже упрямо решила не начинать разговор первой: если он хочет провести весь обход, ведя себя нелепо и молчаливо, — это его проблема.       Половина патруля была уже позади, и они направлялись к подземельям, когда Драко наконец произнёс:       — Шалость удалась?       Гермиона резко остановилась, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.       — Что?       Откуда он мог знать о Карте Мародеров?       — Значит, это что-то значит, — уточнил он.       Прищурившись, она попыталась скрыть своё волнение.       — Где ты это услышал?       — В субботу вечером ты вернулась в Когтевранскую башню после отбоя, — пояснил он. — Ты была одна, с большим свитком пергамента в руке. Я сидел у камина, и хотя ты оглянулась, кажется, ты меня не заметила. Потом ты прошептала «шалость удалась» и поднялась к себе.       Она знала, что он это видел, потому что именно это и произошло в субботу.       Гермиона попыталась вспомнить и поняла, что вообще не сверилась с картой перед входом в Башню Когтеврана, иначе она наверняка заметила бы имя Малфоя в гостиной и очистила бы карту в более укромном месте. Проклиная свою некомпетентность, она спросила:       — Почему ты сидел один в темноте?       — Я ждал, — просто ответил он.       — Что ждал?       — Отличный отвлекающий манёвр, Грейнджер, — усмехнулся Малфой. — Почти сработало. Я хотел узнать, что значит «шалость удалась», а ты сделала всё, чтобы разговор стал обо мне. Почти по-слизерински. К сожалению, это также подтвердило, что фраза для тебя что-то значит, иначе ты бы просто ответила и отмахнулась.       — Глупая я, — парировала она. — Мне казалось, что тебе нравится говорить о себе.       — Твоё впечатление было неверным. Болтать о себе я считаю крайне неинтересным.       Она презрительно фыркнула.       — Если бы не твоё эго, ты бы просто сдулся.       Его испепеляющий взгляд заставил колени Гермионы чуть предательски подкоситься, хотя она отказалась поддаваться этому. Вместо этого она задрала подбородок и проследовала вперёд, ведя его по холодным, тёмным коридорам в сторону подземелий.       Когда он снова поравнялся с ней, он прошипел:       — Не смей уходить от меня, когда мы разговариваем, Грейнджер.       — О, мы разговаривали? — легкомысленно поинтересовалась она, решив, что это выведет его из себя сильнее всего. Она не ошиблась. — А я-то думала, что мы просто завершим патрулирование в ледяном молчании, открывая рот лишь при необходимости. Не то чтобы мне нравилось ходить на патрулировании с тобой. Уверена, это чувство взаимное.       — Если уж тебе так важно знать, я в субботу ждал, пока ты вернёшься с вечеринки, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Я не знал, что это считается дурным тоном.       Гермиона запнулась:       — Ты что?       — Ждал. Чтобы убедиться, что ты вернулась в гостиную, — медленно повторил он, словно обращаясь к человеку с ограниченным интеллектом. — Я так же ждал Ли, и Турпин тоже. Они пришли вместе где-то после полуночи… изрядно пьяные, насколько я понял. Просто чудо, что они смогли преодолеть столько ступенек незамеченными.       — Почему ты… ну, не знаю… не дал о себе знать или что-то такое?       Ответ его был едко-саркастичным:       — Ты хотела тогда поговорить со мной? Я и не знал, что тебе настолько нравится моё общество. В следующий раз обязательно приготовлю чай и печенье.       Она глубоко вдохнула.       — Мне трудно представить, что ты делаешь что-то просто потому, что это считается хорошими манерами.       В тёмном каменном коридоре, тянущемся вдоль подземелий, единственным источником света были колышущиеся факелы, закреплённые в кованых железных кронштейнах на стенах. Тени заползали в щели между камнями, словно стараясь спрятать столетия тайн в трещинах. Малфой издал мрачный смешок, который в сочетании с суровой обстановкой заставил Гермиону с трудом скрыть дрожь, пробежавшую по спине.       — Веришь или нет, Грейнджер, мои родители весьма тщательно обучили меня хорошим манерам и этикету.       Она изобразила удивление.       — Правда? А я думала, большую часть времени они тратили на то, чтобы вколотить тебе в голову кровные предрассудки и чувство неоправданного превосходства.       Гермиона понимала, что сама нарывается на ссору с Малфоем, в то же время поддаваясь на его провокацию. Она годами отчитывала Рона за такие вещи, но стоило лишь упомянуть Люциуса и Нарциссу Малфой — пусть даже вскользь — как воспоминания о тех минутах, что она провела под пытками в их доме всего несколько месяцев назад, тут же поднимались на поверхность. Это заставило её немедленно занять оборонительную позицию, хватаясь за любой импровизированный щит, даже такой слабый, как сарказм, чтобы защитить эту душевную рану. Она всё ещё была свежей и болезненной. Гермиона боялась, что любое прямое прикосновение к ней раскроет её снова и превратит её в бессмысленную размазню.       Она никогда не забудет ту ночь…       Беллатриса перерезала её путы коротким серебряным ножом, и мгновение спустя обезумевшая женщина тащила Гермиону за волосы по полу гостиной. Там, посреди комнаты, она подвергалась прихотям ведьмы, которая то допрашивала её, то подвергала длительным пыткам Круцио.       Время текло рябью, так что Гермиона не могла понять, как долго длился этот кошмар. Каким-то образом ей удавалось сохранять достаточно рассудка, чтобы лгать. Усилие держаться было настолько огромным, что тело её предало: в джинсах распространилось мокрое тепло. Лишь спустя какое-то время она поняла, что обмочилась.       — Отвратительная девчонка, — прошипела Беллатриса прямо в ухо Гермионе. Дыхание её было мерзким, словно зубы гнили во рту. — Надо просто отдать тебя Сивому. Он не брезгует такой грязью, как ты…       Без предупреждения серебряный нож ведьмы полоснул по предплечью Гермионы, и она снова закричала…       Позже она узнала, что это был проклятый клинок. Поэтому неровная надпись — «Грязнокровка» — навсегда останется у неё на коже, неаккуратными буквами, как будто кто-то небрежно вырезал их на дереве в память о мимолётном летнем романе. Этот шрам стал частью тела, которую Гермиона ненавидела больше всего.       — Полагаю, ты также уверена, что у чистокровных есть какой-то древний набор ритуалов, которые мы вынуждены соблюдать в силу социальных привычек, — взорвался Драко, вырывая её из воспоминаний. Его рука сжимала палочку, хотя он явно не собирался её применять. — Возможно, что-нибудь связанное с браками по договорённости, ритуальными увечьями или магией крови…       — На самом деле я больше думала о жертвоприношении девственниц, — парировала она.       Малфой действительно зарычал — звук оказался чем-то средним между оскорбительным рыком и стоном раненого зверя. Но вместо того чтобы накричать, он будто бы замкнулся в себе, и Гермионе стало любопытно, нет ли у него собственных, хитро выстроенных щитов. Под нос он пробормотал:       — Чёртово гриффиндорское промывание мозгов в чистом виде.       — Прошу прощения? — бросила она вызов, готовая встать на защиту своего бывшего факультета.       Он пронзил её ещё одним холодным высокомерным взглядом.       — Ты — ходячая дихотомия, которая просто умирает от желания быть исследованной, Грейнджер.       Опешив, она выпалила:       — С чего ты так решил?       — Такое ощущение, что ты не можешь примирить свои идеалы со своими поступками… будто сама не знаешь, на чьей ты стороне. С одной стороны, ты разглагольствуешь о равенстве, а с другой — тут же оскорбляешь чистокровных за то, кем мы являемся. Ты тратишь кучу времени, чтобы укротить этот куст на голове, который называешь волосами, но затем портишь осанку, таская с собой пятьдесят миллионов книг. Между прочим, существует заклинание невесомости. Ты невыносимо властная, когда речь идёт о правилах, а потом сама же их игнорируешь, когда тебе это выгодно — например, чтобы ходить на вечеринки после отбоя.       Гермиона теперь молчала, сжав руки в кулаки, лицо её горело. Они по-прежнему стояли посреди пустынного коридора, ведущего к кабинету Зельеварения.       — И, наконец, самое озадачивающее в тебе, — подытожил Малфой, запихивая кулаки в карманы брюк так, что палочка торчала справа. — Всего пару дней назад ты говорила мне, что я должен следить за словами, потому что они способны причинять людям вред — о чём, поверь, я прекрасно осведомлён всю свою жизнь. А сегодня твой собственный язык — словно с шипами.       От его слов она ощутила странный стыд, но вместе с тем — сопротивление. Во многом потому, что отказываться от своих эмоциональных защит, особенно рядом с ним, она была не готова.       — Никогда бы не подумал, что ты — лицемерка, Грейнджер.       Её внезапно охватила слабость, которая вступила в противоречие с резко учащённым сердцебиением. Каменные стены коридора стремительно превратились в гнетущие ограничения, будто пытаясь сомкнуться вокруг неё. Почувствовав, как дыхание перехватывает, Гермиона поняла: приближается паническая атака. Она пыталась понять, сможет ли остановить её до того, как Малфой что-то заметит.       Словно повинуясь шестому чувству, Живоглот внезапно оказался у её ног и делал всё возможное, чтобы отвлечь хозяйку. Гермиона наклонилась, подхватила его на руки и уткнулась лицом в его шерсть, закрыв глаза и пытаясь заставить себя успокоиться.       После войны панические атаки стали для Гермионы обычным делом. В течение месяца после Битвы за Хогвартс они случались у неё ежедневно. Сейчас всё было лучше, но время от времени они всё ещё возвращались.       Прошло несколько минут, прежде чем Гермиона снова открыла глаза. Когда она это сделала, ей стало мучительно стыдно — она сползла спиной по стене и теперь сидела, съёжившись у холодного камня, раскинув ноги перед собой, как ребёнок. Она так крепко вцепилась в Живоглота, что, вероятно, причиняла бедному коту дискомфорт, и поэтому поспешно отпустила его.       Малфой стоял, прислонившись к противоположной стене, скрестив руки на груди и глядя на неё с непостижимым выражением лица. Гермиона вскочила и попыталась смотреть куда угодно, только не на него. Он ничего не сказал.       Неловко переступая с ноги на ногу — она прекрасно понимала, что её срыв невозможно было проигнорировать, — она наконец пробормотала:       — Тогда может… закончим патрулирование?       Оттолкнувшись от стены, он несколько секунд разглядывал её, прежде чем протянуть:       — Возможно, Больничное крыло было бы лучшим вариантом...       — Нет, — решительно прервала она.       Его серо-голубые глаза словно изучали её под микроскопом, будто просчитывали слабые места. В конце концов он уступил.       — Как угодно. Но ты не можешь бесконечно закапывать то, что было, Грейнджер. Тебе нужно научиться раскладывать всё по полочкам, иначе в итоге станешь как матрёшка: слой за слоем, защищающая лишь пустую оболочку внутри.       Они закончили патруль в полной тишине, как и начали. Мысли Гермионы лихорадочно гудели, она переосмысливала слова своего спутника. В общем, она с облегчением добралась до башни Когтеврана к концу ночи.       Дверной молоток с головой орла встретил их с новой загадкой:       — Меня можно только дать, но нельзя взять или купить.       У неё едва хватило момента, чтобы подумать о возможном ответе, как Драко сразу произнёс:       — Прощение.       — Мудрое умозаключение, — похвалил страж, распахивая дверь внутрь.       Не произнеся больше ни слова и даже не взглянув на неё, он прошёл внутрь. Гермиона последовала за ним медленно, размышляя, не для неё ли на этот раз была загадка.

***

      На следующее утро, во вторник, Гермиона проснулась рано. Все четыре её соседки по комнате ещё спали (Падма тихо похрапывала), поэтому она тихо оделась и прокралась в их общую ванную, чтобы привести себя в порядок перед ранним завтраком.       Первое, что она заметила в зеркале, — что чары Лайзы рассеялись. Хотя было раздражающе тратить больше десяти минут на попытки укротить свой неисправимый клубок, Гермиона обнаружила, что с головой, полной непослушных кудрей, она чувствует себя гораздо больше собой.       В Большом зале оказалось всего восемь учеников и двое преподавателей, когда она спустилась вниз, но, к своему удовольствию, она получила совой раннее письмо — её учебник по Алхимии ждал её. Налив себе апельсиновый сок и взяв тост, она раскрыла книгу и начала поглощать её:       Большинство ведьм и волшебников уже знакомы с понятием о том, что существует четыре элемента стихий творения: воздух, вода, огонь, земля. Чтобы понять эти архетипические силы в алхимических терминах, необходимо отбросить привычные повседневные представления.       Совокупные явления элементов в их обычном понимании — лишь самые базовые физические проявления соответствующих архетипов. Именно противоположное действие этих элементов поддерживает гармонию и равновесие обыденного механизма вселенной. Благодаря добродетели небесных влияний они способны производить физические проявления своей первичной природы как над землёй, так и под ней.       Польский алхимик Сендивогий писал, что в центре каждого из четырёх обычных элементов находится иной, более глубокий элемент. Это — четыре столпа мира, возникшие из хаоса в начале времён…       Именно в таком состоянии Гарри вывел её из раздумий, когда сел рядом с ней за стол Когтеврана больше чем через час. Большой зал к тому времени заметно заполнился.       — Мог поспорить, что найду тебя именно здесь, читающей учебник за завтраком, — усмехнулся Гарри, накладывая себе яйца и сосиски.       — Я отстаю! Я даже не знала, что буду брать этот предмет, а обязательная литература только что пришла…       — Да, Мерлин упаси, если ты не сможешь проглотить всю книгу до начала занятий.       Она толкнула его в плечо, и он ответил ей тёплой улыбкой. Жуя сосиску, нанизанную на вилку, он спросил:       — Ну и как прошло патрулирование с Малфоем?       При упоминании бывшего слизеринца в груди Гермионы вспыхнуло странное чувство сдержанности.       — Я его не понимаю.       — И что он натворил на этот раз?       Она лишь покачала головой, и кудри бешено подпрыгнули.       Гарри рассудил:       — Ну, мы же говорим о Малфое…       — Честно, я вообще не понимаю, почему его перераспределили в Когтевран, — выдохнула Гермиона, намазав слишком много джема на тост по своей механической невнимательности. — Он, конечно, умён, да… но такой чисто слизеринец…       Гарри пожал плечами, взгляд был прикован к её тосту, который она подносила ко рту.       — Может, он просто захотел чего-то другого в этом году.       — Он, кстати, говорил, что попросил шляпу не отправлять его на старый факультет…       — Малфой так сказал? — переспросил Гарри, чуть выпрямляясь.       — Да. А что? — уточнила она, нахмурившись, наконец заметив, что ест больше джема, чем тоста. Соскребая половину намазанного на новый кусок хлеба, она добавила: — Я уверена, она не позволяет влиять на распределение настолько, Гарри.       — Для меня — позволила, — тихо ответил он.       — Я помню, ты говорил, что шляпа принимает мнение ученика во внимание. Но в конце концов решение вроде как остаётся за ней…       — Когда я впервые надел шляпу, она сказала, что мне будет хорошо в Слизерине. Что этот факультет поможет мне на пути к величию, — признался Гарри. — Она хотела отправить меня туда, когда мне было одиннадцать, но не сделала этого только потому, что я попросил её этого не делать.       Она прикусила губу.       — Значит, ты думаешь, он действительно попросил… и шляпа просто…?       — Вполне возможно.       Гермиона как раз подняла взгляд и увидела, что Дафна вошла в Большой зал. Соседка по комнате выглядела так, будто хочет подойти к новому другу, но колеблется из-за присутствия Гарри. Гермиона помахала ей, приглашая присесть.       Оглядевшись, будто проверяя, кто станет свидетелем, Дафна подошла и села напротив Гермионы.       — Как давно ты уже на ногах?       — Давно, — улыбнулась Гермиона. — Ты знакома с Гарри? Гарри, это Дафна.       — Разве не ты спрашивала меня однажды, не свил ли выводок книзлов гнездо у меня в волосах? — переспросил Гарри, на губах уже появлялась улыбка.       Судя по красноватому румянцу, расползающемуся по щекам Дафны, она действительно говорила нечто подобное.       — Ну, оно у тебя и правда ужасно взъерошенное, — ровно заметила Гермиона.       — Кто бы говорил, — весело парировал Гарри. — Если у меня книзлы, то у тебя точно что-то покрупнее. Может, соплохвост?       Они оба рассмеялись. Дафна уставилась на них так, будто они окончательно свихнулись. Малфой вошёл вместе с Забини и Ноттом, бросил короткий взгляд на Гермиону, а затем сел как можно дальше от неё. Дафна наблюдала всё это с типичной слизеринской проницательностью.       — Драко только что так на тебя посмотрел.       — Мгм, — согласилась Гермиона, мысли снова затуманились воспоминанием об их вчерашнем споре.       — Он тебя просчитывал.       — Хмф, — фыркнула она.       — Это ведь интересно, правда?       Вернувшись к реальности, Гермиона рассмеялась:       — Не придавай этому значения, пожалуйста. Если только ты не можешь объяснить, почему он заявил, что ждал в субботу, чтобы убедиться, что мы все вернулись с вечеринки целыми.       — Он что сказал? — удивился Гарри.       — О да, — кивнула Дафна, взяв всего один круассан и глядя на него почти печально. — Логично.       — Прошу прощения? — выдохнула Гермиона.       Повернув голову к новой подруге, Гермиона увидела, как Дафна моргнула.       — Драко всегда так делал для девушек из Слизерина. Когда кто-то собирался задержаться после отбоя, он ждал, чтобы убедиться, что они благополучно вернулись. Если они задерживались слишком поздно, он шёл и проверял их, что с ними всё в порядке. На самом деле, он дважды спас Пэнси благодаря этому. Один раз — от этой ужасной женщины Амбридж, а другой — от Деррика Боула. Кажется, Боул однажды захотел большего, чем Пэнси позволяла, и Драко пришлось его проклясть и напомнить ему, чтобы держал руки при себе.       Так как это откровение никак не сочеталось с тем, что Гермиона знала о Драко Малфое, она могла только уставиться на соседку по комнате. Гарри выглядел не менее поражённым.       — Блейз обычно делал то же самое, — добавила Дафна. — Хотя, насколько я знаю, ему куда сложнее смириться с тем, что он теперь в Когтевране, чем Драко.       Наконец заметив недоумённые выражения своих собеседников, она спросила:       — А разве никто из гриффиндорцев так не делал? Я думала, это нормально?       Гарри быстро взглянул на Гермиону, прежде чем ответить:       — Вообще-то мы обычно все вместе улизали… и попадались тоже вместе.       Дафна мрачно покачала головой и пробормотала что-то, подозрительно похожее на:       — Гриффиндорцы…       Гермиона посмотрела в конец стола, где Малфой сидел с Забини и Ноттом. Она пыталась представить себе, как он сидит в гостиных Слизерина по ночам только для того, чтобы проявить джентльменство и убедиться, что все девушки, ушедшие после отбоя, благополучно вернулись. Дафна сказала, что он даже оглушил старшекурсника за попытку воспользоваться девушкой, которую сам Малфой считал шлюхой.       Она вспомнила его слова во время патруля прошлым вечером: Веришь или нет, Грейнджер, мои родители тщательно обучили меня хорошим манерам и этикету.       Учитывая новое открытие, в это почти можно было поверить.