Глава 11: Стеки

      Её несло сквозь неопределённый туман, будто какой-то невидимый поток подхватил и швырял вперёд. Опустив взгляд, Гермиона поняла, что сидит на спине фестрала: костлявое тело существа ритмично вздымалось под её руками в такт мощным взмахам крыльев. В горле запершило, и она почувствовала, как её начинает рвать кашлем, сильным, рвущим тело изнутри. Приступ охватил её так стремительно, что она потеряла равновесие и соскользнула со спины фестрала. Она закричала, закашлялась, снова закричала, стремительно падая вниз, но изо рта её не вырывалось ни звука…       С каким-то странным, мягким «бум!» она опустилась на странно знакомый пол. До тошноты узнаваемая чёрно-белая гостиная Малфой-мэнора, центр которой был застлан роскошными турецкими коврами. В животе у неё заурчало от воспоминаний.       И тут на неё сверху навалилась Беллатриса Лестрейндж.       — Что ещё ты украла из моего хранилища, грязнокровка?       — Ничего!       — Лгунья! — взвизгнула Беллатриса, занося над ней свой серебряный нож. — Я знаю, что ты врёшь!       — Я не вру! — взмолилась Гермиона. — Пожалуйста…       — Молчи, дрянь. Оглянись. Я ВИЖУ, что ты лжёшь!       Гостиная сменилась на хранилище Лестрейнджей в Гринготтсе, доверху забитое золотом и сокровищами. Беллатрису вдруг оторвали от Гермионы стаей оригами-летучих мышей Падмы — чёрных и оранжевых. Вся эта стая взметнулась вверх и исчезла сквозь потолок.       Вещи в хранилище множились и разрастались, грозя похоронить Гермиону под грудой фамильных реликвий Лестрейнджей. Тем временем она видела золотой кубок Пуффендуя на верхней полке, чуть недосягаемый. В отчаянии она огляделась в поисках Гарри и Рона, но их не было. Она была одна…       Все зависело от нее.       Она боролась, и в её грудной клетке трепетало самое настоящее отчаяние. Ей нужно добраться до чаши… нужно лишь схватить за ручку… но как бы яростно она ни тянулась, она оставалась вне досягаемости руки.       Внезапно громоздящиеся сокровища превратились в белую мыльную пену, усыпанную жасминовыми цветами. Гермиона находилась в ванне для старост на пятом этаже. Вздохнув от резкой смены обстановки, она позволила себе несколько секунд, чтобы сердце перестало колотиться. И в следующий миг поняла, что не одна. Почти полностью скрытый облаками мыльной пены, Теодор Нотт лениво возлежал на противоположном конце огромной купели, держа руки на бортах, чтобы удержаться на плаву.       — Просто смотрю, чем ты занимаешься, когда рядом никого нет, Грейнджер, — ухмыльнулся он, извлекая будто из ниоткуда огромную энциклопедию. — Держи, принёс тебе лёгкое чтиво.       Он бросил ей книгу, и ей удалось поймать её прежде, чем она упала в воду, но из-за её огромного размера вес потянул Гермиону вниз…       Она оказалась под водой — больше не в ванне. Теперь она была в Запретном лесу, который оказался полностью затоплен, словно вырос со дна океана. Лес выглядел почти неземным: точно таким же, как в реальности, только вокруг деревьев и кустов колыхалась прохладная рябь воды. Впереди Гермиона увидела загон единорогов — в точности таким, каким его оставил Хагрид. Только теперь Драко Малфой гладил одного из них по длинной морде.       Заметив Гермиону, он протянул ей руку, приглашая подойти. К её величайшему удивлению, она взяла её. Он объяснил:       — Единороги, Грейнджер. Согласно множеству трактатов, их рога — фаллические символы. Поэтому они предпочитают общество девственниц…       Гермиона распахнула глаза так резко, словно её встряхнули. Сон стремительно ускользал из памяти. Между ног пульсировало настойчивое, жгучее тепло — настолько явственное, что её охватил стыд, даже несмотря на то, что никто не мог об этом знать. Она задумалась, достаточно ли сильно это настойчивое желание, чтобы она захотела что-то с этим сделать.       Ощущение было ей знакомо, хотя возникало оно не так уж часто. Она помнила, когда это случилось впервые: на четвёртом курсе, в один выходной, после того как она довольно долго целовалась с Виктором Крамом наедине. Это было после Святочного бала, но до второго задания Турнира Трёх Волшебников. После нескольких часов, проведённых вместе, Виктор был вынужден вернуться на корабль Дурмстранга, а Гермиона поплелась обратно в Гриффиндорскую башню — и обнаружила, что Лаванды и Парвати в спальне нет. Тогда она впервые поняла, что прикосновения к себе между ног иногда бывают приятными.       Она давно этим не занималась. Война отбила у неё любые подобные желания, и несмотря на взаимное влечение с Роном во время их короткого увлечения, они расстались задолго до того, как дело дошло… до этого.       Слава Мерлину.       Желая поскорее покончить с этим, Гермиона наложила Муффлиато вокруг своей кровати, затем засунула руку в пижамные штаны. Она легко раздвинула тёплые складки самого интимного места — тело и так уже было влажным от желания. Ей не понадобилось много времени, чтобы начать подниматься к вершине. Никогда и не требовалось.       Если было что-то одно, что ей не нравилось в мастурбации, так это распад в конце. Да, всё происходящее было захватывающим, но в то же время заставляло её трещать по швам. Контроль стал неотъемлемой частью её жизни, и его потеря, даже на мгновение, граничила с кошмаром.       Когда она снова улеглась, тело приятно гудело от удовлетворённой усталости, а пальцы были покрыты самодовольной липкостью. Она смутно задумалась, который сейчас час и успеет ли она принять ванну до завтрака. Сон был напрочь забыт.

***

      После неторопливого утреннего завтрака с Гарри, Роном и Джинни у Гермионы появилась возможность исследовать когтевранские стеки. Они находились в круглой комнате рядом с её новой общей гостиной; в середине утра сквозь стёкла трёх маленьких окошек, расположенных высоко на дальней стене, пробивался свет. В нём мягко зависали пылинки, подчёркивая чистейшую тишину, будто в комнате лежал бархатный груз. Книги — от новеньких до почти разваливающихся — были втиснуты на полки, выстроенные по изгибу стены, а ещё больше книг было сложено в настоящие стопки, уходящие вглубь. По законам физики многие из этих кривобоких башен давно бы рухнули, если бы не магия.       Запах Гермиона узнала мгновенно. Очень особенный аромат — тот, что она любила — словно смешанные воедино знания и магия. Сделав глубокий вдох, она впитала запах комнаты и, оперевшись спиной о книжную полку, закрыла глаза, чтобы насладиться выдохом.       Очень знакомый голос протянул:       — Мерлин, Грейнджер. Нотт был прав, ты и правда книжная нимфоманка.       Гермиона распахнула глаза, и её челюсть отвисла от ужаса. Прямо перед ней стоял Малфой, крайне самодовольный, облокотившийся на одну из лестниц, что использовались, чтобы добраться до верхних полок. На нём были очки в роговой оправе.       Подождите... она замолчала. Малфой в очках?       У нее по телу побежали мурашки, и она вспомнила тот день в библиотеке, когда впервые спровоцировала насмешки Теодора Нотта…которыми он, судя по всему, поделился с другом.       Теперь, когда они с Малфоем больше не были окутаны защитным покровом тьмы, Гермиона пожалела о своём вчерашнем признании. О чём я только думала? Мы больше не по разные стороны войны, но он же точно мне не друг…       — Нечего сказать? — легко передразнил он, на его гордых губах мелькнула наглая полуулыбка. — Ну что ж, хорошо, что я вовремя себя обозначил, а то ты бы продолжила, и мне пришлось бы навести очищающее заклинание на всю эту стопку книг.       Покраснев ещё сильнее, Гермиона выпрямилась и попыталась посмотреть на него свысока. Это было сложно из-за разницы в росте, но она упрямо отказалась поддаваться его подначкам.       — Ты носишь очки, Малфой?       С раздражённым рычанием он сорвал очки с лица, и они тут же исчезли в кармане его мантии.       С ухмылкой, ничуть не уступающей его фирменной, Гермиона скрестила руки и снова откинулась на полку.       — Драко Малфой носит очки. Кто бы мог подумать?       — Я надеваю их только для чтения, — коротко сообщил он ей, сжав губы так же тонко, как профессор МакГонагалл. — А читать, между прочим, — это то, чем здесь вообще-то занимаются, а не приходят, чтобы нюхать книги и дрочить. Тео был прав: это странно возбуждает, но в основном вызывает дикое беспокойство.       Склоняя голову набок, она приподняла бровь:       — Ты сейчас назвал меня возбуждающей?       — Конечно нет, — быстро ответил он, осознав оговорку. — Я назвал тебя тревожащей.       — Хмм, — протянула Гермиона сомнительно.       Последовали три мгновения молчания, в которых оба, казалось, не знали, что сказать. Несмотря на прошедшую ночь, когда они успели перекинуться коротким, но почти дружеским разговором, сейчас они столкнулись случайно. Это также было не похоже на их вынужденное общение во время патрулирования старост, когда у них было конкретное задание. И уж тем более не похоже на их прежние стычки. Тогда, размышляла Гермиона, она была лишь одной из голов гидры — Гермиона, Гарри и Рон. Она остро осознавала, что раньше её заслуги будто бы меркли на фоне сияния Гарри, несмотря на её собственные достижения.       Теперь, когда она была без своих двух лучших друзей — в каком-то смысле от них изолирована, — Гермиона задумалась, не воспринимает ли Малфой её иначе. Ведь она сама определённо начинала видеть его в новом свете. Её общение с ним ограничивалось лишь случайными встречами из-за его соперничества с Гарри, в котором она обычно находилась на периферии.       — Я здесь с самого утра, делаю кое-какие исследования для проекта по алхимии. — Нарушил он тишину, неопределенно указывая на небольшую, хрупкую на вид книгу в своей руке.       — Это сложная тема, — согласилась Гермиона, довольная, что он снова решил говорить с ней вежливо. Это была неуловимая сторона его натуры, но она уже замечала её раньше и знала о её существовании. Когда он таким был, с ним действительно было приятно разговаривать. — Поэтому я тоже здесь. Оливер упомянул, что нашёл здесь старый учебник по алхимии, и мне стало интересно, есть ли там ещё информация.       — Эта вроде как написана в пятнадцатом веке, — сказал он, поднимая книгу. — В ней алхимия объясняется как сочетание духовности, философии и науки.       — В учебнике говорилось что-то похожее, — кивнула она, пытаясь разглядеть название. — Наука утверждает, что из материи возникла жизнь. Алхимия же переворачивает это с ног на голову и считает, что жизнь создала материю… что всё произошло из единого источника, и из него появились Три Основы…       — Ртуть, сера и соль, — подсказал он. Приподняв бровь, добавил: — Я в курсе.       Гермиона подняла взгляд и впервые увидела в его серых глазах равного по интеллекту. Кивнув на книгу в его руке, она спросила:       — Что ещё там сказано?       Уголок его рта дернулся в лёгкой ухмылке, и он сделал полшага вперёд, вторгаясь в её личное пространство.       — Ртуть — это дух сущности, принимающий одинаковый облик во всём, что существует. Все царства — животное, растительное и минеральное — содержат её.       Он сделал ещё полшага. Гермиона нервно облизнула губы, изо всех сил стараясь игнорировать то, как он постепенно напирает.       — А Сера?       Самодовольное выражение лица стало ещё шире.       — Сера — это душа сущности, и это не то же самое, что дух. Она всё ещё присутствует во многих вещах, не обладающих самосознанием.       Он стоял очень близко. Настолько близко, что она вновь заметила лазурный оттенок его радужных оболочек. Настолько близко, что прядь его светлых волос выбилась из-за уха — совсем немного, но достаточно, чтобы её взгляд зацепился за это. Её дыхание сбилось, и она изо всех сил старалась взять себя в руки, хотя логичная часть её сознания отчаянно требовала отступить. Ноги же будто вросли в пол.       Ей даже не пришлось просить его продолжить. Пылинки медленно кружили в солнечном луче за его спиной, а ухмылка словно растворилась на его лице, плавно, как кусочек сахара, тающий в горячем чае. Взгляд Драко опустился на её губы, и он тихо произнёс:       — Соль — это тело сущности. Матрица, в которой ртуть и сера могут взаимодействовать. Она пассивна, подвержена влиянию подсознательных сил, а также условий, влияющих на различные состояния материи.       От него не пахнет сигаретами, отметила она рассеянно, ощущая его дыхание у своей щеки.       Прижатая к книжной полке, она скользнула взглядом вниз — на его губы, которые приближались, — затем снова подняла глаза на него.       — Скажи мне не делать этого, — пробормотал он почти умоляюще. Тёплое дыхание уже касалось её губ.       Но от хаотичного вихря противоречивых чувств в голове Гермиона не смогла вымолвить ни слова.       Не услышав отказа, Драко ликвидировал последние сантиметры между ними. Их губы соприкоснулись — на мгновение — в неожиданно целомудренном поцелуе.       А потом всё взорвалось, будто между ними вспыхнуло пламя. Положив ладони ему на грудь, она отметила, каким стройным и крепким он был под своей повседневной рубашкой. Его руки сжались на её плечах, смяв ткань кардигана. Тёплый, насыщенный поцелуй был неожиданно почти без языка, несмотря на общее ненасытное чувство. Его губы оказались мягче, чем Гермиона ожидала, — словно подушечки, прижимающиеся к её губам, они упивались поцелуем друг друга.       В тот момент, когда его пальцы попытались пройти сквозь её волосы и сразу запутались в непокорной копне кудрей, чары рассеялись. На их лицах застыло одно и то же выражение шока, которое постепенно сменилось одинаково паническим.       — О нет, о нет, о нет… — хрипло прошептала Гермиона. — Что мы наделали? Зачем мы это сделали? О нет, о нет, о нет, о нет…       Драко выглядел так, будто его вот-вот стошнит, и с явной тревогой смотрел на неё. Его лицо было куда более открытым и уязвимым, чем она привыкла видеть, и казалось, что он хочет оказаться как можно дальше от неё.       Проведя дрожащей рукой по своим почти безупречным волосам, он отступил на несколько шагов.       — Я просто…       Он исчез прежде, чем она успела заметить, как открылась и закрылась дверь в Стеки.       — Дыши, Гермиона, — пыталась она вспомнить, оседая на книжный шкаф и сползая на пол. Она чувствовала, что начинается паническая атака, но остановить это было невозможно. — Просто дыши…       Дверь в Стеки снова открылась, и спустя секунду кто-то оказался рядом.       — Гермиона? — обеспокоенно окликнул мужской голос. — Гермиона? Что случилось?       — Просто дыши, — твёрдо повторила она, зажмурив глаза и сворачиваясь в комок на полу. — Вдох… выдох… вдох… выдох…       Когда ей наконец удалось взять себя в руки и открыть глаза, она увидела Оливера, который присел напротив и смотрел на неё с крайней тревогой. На его лбу пролегла глубокая морщина.       — Прости, — пробормотала она смущённо, всё ещё дыша поверхностно.       — Что случилось?       — Паническая атака, — тихо пояснила она, чувствуя, как поднимается смущение. — У меня она иногда случается, с тех пор как началась война…       Хмурое выражение Оливера слегка смягчилось, сменившись в основном беспокойством.       — Я видел, как Малфой уходит, и подумал, не приставал ли он к тебе.       — О, он? Я едва заметила, что он здесь, — соврала она.       — Ты всё ещё выглядишь потрясённой. Позволь мне проводить тебя к мадам Помфри.       — О, в этом нет нужды…       — Я настаиваю.       Как истинный джентльмен, он сопроводил её прямо в Больничное крыло, даже сочувственно покивал, когда ей дали успокоительное зелье (из-за сиропа белладонны оно было густым, как мёд, только без всякой сладости). После этого он проводил её обратно в когтевранскую башню, чтобы она смогла отдохнуть, настаивая, что ей нужно побыть одной после пережитого испытания.       То, что произошло, в самом деле можно было назвать испытанием — с этим молча согласилась она.       К счастью, в спальне никого не было: в тот день днём Драко Малфой стал вторым парнем, из-за которого она когда-либо плакала.       Первым был Рон. Невнимательный, упрямый Рон. Сначала он заставил её плакать после бала; потом — когда связался с Лавандой Браун. После этого было ещё много раз, когда напряжение войны просачивалось в расцвет их сомнительных отношений.       На этот раз это было не похоже на слезы из-за Рона.       Теперь боль была сильнее, чем Гермиона могла представить себе от слёз по мальчику — и тем досаднее, что она даже не понимала, почему болит. По правде говоря, поцелуй был невероятным… но это всё равно был Малфой. Она знала только, что Драко попросил её отказать ему, а потом всё равно поцеловал, когда она не смогла сопротивляться. После этого он, казалось, был так же охвачен паникой, как и она.       Тихо всхлипывая в подушку, она причитала: Как я смогу встретиться с ним лицом к лицу во время нашего понедельничного патруля?       Она ненавидела завтрашний день за то, что его невозможно избежать.