Часть 5

      В палате стояла полутишина — та, что висит между капельницей и приглушённым светом. Олеся сидела неподвижно, держа Бориса за руку. Он то проваливался в мелкий, беспокойный сон, то открывал глаза, не понимая, где находится. Она только начала дышать ровнее, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Тяжёлые, уверенные, те, что не бывают случайными. Олеся подняла голову. Шаги остановились прямо у двери и сразу же — короткий, резкий стук. Дверь открылась без ожидания ответа. В проёме появился Пригов. Генерал выглядел так, как будто только что вышел из другого мира — холодного, строгого, идеального. Форма сидела на нём без единой складки, взгляд был тяжёлым, проверяющим. Он вошёл не спеша, но так, что казалось — воздух стал плотнее. — Где он? — спросил он тихо, почти ровно, без лишних эмоций. Врач, который в этот момент записывал показатели, поднял голову: — Генерал-майор Пригов? — Да. — Ни намёка на сомнение. — Я прибыл за своим офицером. Врач нахмурился. — Извините, но пациент в тяжёлом состоянии. У него трещина височной кости, признаки ЧМТ, дезориентация, возможная частичная амнезия. Мы должны.. Пригов поднял ладонь. Не резко, не грубо, но так, что врач замолчал. — Доктор, — произнёс он тихо, но в голосе чувствовалась власть, не нуждающаяся в объяснениях. — Я забираю Тарасова в КТЦ. — Но он нетранспортабелен! — врач поднялся с места. — Ему нужно наблюдение минимум двенадцать часов. Капитан в спутанном сознании, он может... — Именно поэтому, — перебил Пригов, подходя ближе, — его нужно забрать немедленно. — Это против клинического протокола, — врач явно пытался держаться профессионально. — В таком состоянии человек может говорить то, что не контролирует. Он психически уязвим, дезориентирован. Любой стресс... Пригов резко наклонился. Лицо его стало тенью над врачом. — Доктор, — произнёс он холодно, — Тарасов — боец спецподразделения. Он имеет доступ к информации, которой у вас, у меня и у половины страны НЕ должно быть. Врач побледнел. Пригов продолжил: — В таком состоянии, как вы выразились… «спутанном сознании»… он действительно может говорить то, что не контролирует.— он чуть прищурился. — А это недопустимо. Для всех.       Олеся сжала пальцы. Она не перебивала, но слушала напряжённо, фиксируя каждое слово. Врач попытался возразить: — Генерал, но ему требуется медицинский контроль. Мы не уверены, что... — В КТЦ, — сказал Пригов жёстко, — контроль лучше, чем здесь. Он сделал шаг к врачу. Медленно, но очень уверенно. — Вы можете лечить его, я не препятствую. Но лечить — будете ТАМ. На нашей территории. Под нашим наблюдением. Врач сжал губы. Это был момент, где профессиональная этика сталкивалась с государственной машиной — и в таких случаях врач всегда проигрывал. — У нас нет достаточных условий… — попытался он, но голос дрогнул. Пригов выпрямился. — Доктор. Вы знаете, что я прав. И вы знаете, что я всё равно его заберу. Тяжёлая пауза. — Дайте мне пятнадцать минут подготовить пациента к транспортировке, — наконец сказал врач сдавленным голосом. Пригов кивнул: — Пять. Не больше.       Когда врач вышел за оборудованием, в палате остались трое: Владимир Викторович, Борис и Олеся. Генерал подошёл к кровати. Смотрел долго, внимательно и впервые в его глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу. Едва заметное, но настоящее. — Бизон… — тихо сказал он. — Ты меня слышишь? Борис открыл глаза. Медленно повернул голову. Пригов наклонился, чтобы попасть в фокус. — Слышу… — прошептал Борис. — Ты знаешь, кто я? Тарасов заморгал, застрял на секунду. Потом нахмурился — как человек, который пытается соединить память с голосом. — Вы… командование… — сказал он неуверенно. — Высшее… что-то… знакомое… Пригов напрягся. Не резко, не заметно, но Олеся поймала это микродвижение. — Хорошо, — сказал генерал ровно. — Потом разберёмся. Главное — ты жив. Он снова посмотрел на Олесю. — Уманова. — Я здесь, — сказала она сухо. — Собирайся. Ты едешь с ним. Олеся даже не моргнула. — Конечно. Пригов кивнул и добавил, уже тише, только для неё: — Он будет тянуться к тому, кто рядом. Ты — единственный знакомый якорь. Даже если он этого не помнит.       Олеся сжала зубы и кивнула. Врач вернулся с носилками и фиксаторами. — Понижающее давление, стабилизация, мониторинг, — бормотал он. — Господи, нельзя так перевозить… Пригов смотрел на него с таким спокойствием, что возражать было опасно для здоровья. — Готовьте. За минуту Бориса аккуратно переложили на транспортировочную каталку. Он тихо застонал — не от боли, а от ощущения, что мир снова двигается быстрее, чем он успевает понять. Олеся шла рядом. Плечо пульсировало, но она не обращала внимания. Пригов замыкал колонну. — В КТЦ. Немедленно. И когда двери больницы захлопнулись за их спинами, Олеся поняла: настоящий хаос ещё даже не начался.       Чёрная служебная машина стояла у входа так, будто приехала из другого мира. Двигатель работал ровно, бесшумно, фарами режа туман. Дверцы хлопали глухо — звук был почти неприлично тихим для больничной парковки. Бориса уложили на заднее сиденье, не на носилки — на руках мужчины в форме, которые держали его так, словно он был не человеком, а важным грузом. Олеся сразу забралась рядом, с правой стороны. Пригов сел спереди, рядом с водителем. Внутри пахло кожей, холодом и чем-то металлическим. Когда двери захлопнулись, мир сузился до тесного пространства салона и приглушённого гула двигателя. Машина тронулась.       Первую минуту никто не говорил. Тишина была почти жестокой — такая, которая вытягивает нервы, заставляя слышать собственное дыхание. Борис сидел полусидя, полулёжа, пристёгнутый, голова удержана фиксатором, чтобы не болтаться. Размытые огни улиц скользили по его лицу, делая его бледнее, чем раньше. Он иногда моргал, но взгляд всё время уходил вправо — туда, где сидела Олеся. Он цеплялся за её силуэт, как за единственное что-то знакомое. — Олеся… — выдохнул он тихо, с хрипотцой. Она наклонилась ближе. — Я здесь. Он посмотрел на неё и это был взгляд человека, который и правда пытается вспомнить. — Куда… мы… едем? — спросил он. Голос был слабым, но честным. Не тревожным, не испуганным, просто — без понимания. Олеся открыла рот, чтобы ответить, но Пригов заговорил первым — ровно, спокойно, но так, что в его голосе будто чувствовалась броня. — Ты едешь в контртеррористический центр. Твоё место. Твоё подразделение. Борис нахмурился. — Центр… Он повторил это слово, будто пробовал его вслух впервые. — Ты служишь там, — уточнил Пригов. — Это твой дом службы. — Я… служу? — спросил Борис, медленно пытаясь собрать фразу.       Олеся почувствовала, как сжалось не только её сердце — воздух между ними тоже будто стал плотнее. Пригов повернул голову назад, лишь наполовину, и сказал: — Да, капитан. Ты служишь. Но Бориса этот ответ не успокоил. Он повернулся к Олесе, как будто только она могла подсказать правду. — Мы… с тобой… тоже… служим? — спросил он. Ума сглотнула. — Да, — тихо ответила она. — Вместе. — Ты… командир? — он попытался улыбнуться — неровно, искренне. — Или… я? Олеся замерла — на секунду слишком долгую. Пригов заметил. — Ты, — сказал генерал твёрдо. — Ты — командир. Она — твой боец. Борис нахмурился, губы дрогнули. — Я… командир… — повторил он, будто проверяя, правда ли это. — Да, — сказал Пригов. — Один из лучших. Но глаза Бориса снова упали на Олесю. Он смотрел внимательно, слишком внимательно — как человек, который ищет ответ не в словах, а в лице. — А ты… — он поднял руку на несколько сантиметров, но пальцы дрогнули, и рука опустилась. — Ты… со мной служишь… давно? Олеся выдохнула — тяжело, медленно. — Да, — сказала она мягко. — Давно. — Ты… близко? — спросил он. — Ты… всегда рядом была?       Олесю словно ударило. Пригов услышал, его взгляд в зеркале стал холоднее. Он вмешался ровно, но жёстко: — Она твой сотрудник. Твой человек в группе. Этого достаточно. Борис взглянул на Пригова, попытался осознать сказанное. Медленно повернул голову к Олесе. — Но она… тёплая, — сказал он почти шёпотом. Уманова закрыла глаза на секунду. Плечо опять пульсировало болью и сердце — тоже. Пригов тихо, но резко сказал: — Тарасов. Сосредоточься. Борис вздрогнул — рефлекторно. Сила голоса командира всё ещё сидела в его мышцах, как память тела. — Да… — выдохнул он. — Я… стараюсь. Пригов повернулся вперёд. — Через двадцать минут будем на базе.       Дорога тянулась через ночной город: мокрый асфальт, отражения фонарей, красные огни светофоров. Всё казалось слишком ярким для машины, где сидел человек, который потерял часть себя. В какой-то момент Борис снова повернулся к Олесе — взгляд был более осознанным, но всё ещё чужим. — Почему… тебе больно? — спросил он тихо. Она моргнула. — Что? — Плечо… — он сморщился, будто прочувствовал чужую боль. — Болит. Она отвела глаза. — Ничего. Просто рана. Заживёт. Он нахмурился — чуть глубже, чуть увереннее. — Я… должен был… тебя защитить? Эти слова ударили сильнее, чем любое лезвие. Олеся открыла рот — но не успела ответить. Пригов сказал: — Ты защитил. Ты сделал свою работу. Борис кивнул, поверил. Но всё равно снова посмотрел на Олесю. И почти шёпотом, почти по-детски, спросил: — А… я… хороший?       Олеся закрыла глаза. Это был не вопрос офицера. Это был вопрос человека, который потерял ориентиры. Она взяла его руку — осторожно, чтобы не причинить боли. — Самый, — сказала она тихо. — Ты самый лучший. И он впервые за весь путь хоть на секунду закрыл глаза спокойно. Машина свернула с дороги, шлагбаум пропустил их внутрь. Чёрные здания КТЦ возникли в окне —строгие, молчаливые, как сама дисциплина. Пригов сказал: — Приехали. Но Олеся знала: Это не конец дороги. Это — начало другой.       Машина плавно остановилась у чёрного бетонного фасада КТЦ. У входа стояли двое — силуэты в форме, выделяющиеся даже в полумраке: Багира и Батя. Кот опирался на стену чуть в стороне, пытаясь выглядеть расслабленно, но выдавало его плечо — жилка на шее ходила, как струна. Дверь машины открылась, холодный воздух ударил в лицо резче, чем ожидалось. Пригов вышел первым, Олеся — следом. Потом медики осторожно подняли Бориса из салона и почти бережно поставили на ноги, придерживая за локти. Он качнулся, но удержался. Багира сделала шаг вперёд первой — уверенный, быстрый, без колебаний. — Бизон… — её голос был тихим, но напряжённым.       Борис поднял глаза. И… на этот раз взгляд сфокусировался сразу, без усилий. Он остановился на ней — и в его чертах что-то дрогнулоч как будто кусок памяти встал на место. — Рита, — сказал он. Олеся вздрогнула. Не от имени — от интонации: это был старый, привычный тон Бори: уверенный, чёткий. Багира моргнула, но быстро взяла себя в руки. — На месте, — ответила она спокойно. — Как ты? Он чуть повёл плечом — жест привычный, отработанный годами. — Голова… шумит, — честно сказал он. — Но… ты — ты.       Кошкина кивнула. Она стояла слишком прямо, чтобы не выдать облегчение. Булатов подошёл следом. Он смотрел внимательно, как отец смотрит на повзрослевшего сына после драки: мягко, строго, с тревогой под кожей. — Боря, — сказал он негромко. Борис повернулся к нему — уверенно, без задержки. — Ваня, — произнёс он. Чётко, узнавая. — Ну, вот и славно, — Батя выдохнул так тихо, что услышала только Олеся. — Значит, мозги ещё в строю.       Борис даже попытался усмехнуться уголком губ. Неуклюже, но узнаваемо. И тогда Кот подошёл. Не рванулся — а просто встал рядом, как делает человек, который не умеет показывать эмоции, но переживает глубже всех. — Ну, здорово, командир, — сказал он негромко, но с теплом. — Куда башку приложил, а? Тебя ж без неё никто не берёт. Бизон повернулся и на лице впервые появилось что-то, похожее на настоящую, живую реакцию. — Котяра, — сказал он уверенно. — Ты всё такой же. Вася моргнул быстро, будто что-то попало в глаз, потом фыркнул. — Ну, значит, точно ты, — буркнул он. —А то мы уж думали, тебе там память отшибло так, что и нас забудешь.       Борис хмыкнул — коротко, но искренне. Но дальше произошло неожиданное. Они думали, что он просто рад их видеть, что это — память, что он узнаёт всё. Но Тарасов вдруг оглядел всех — медленно, внимательно. И сказал: — Вы… были… со мной. — Конечно были, — откликнулся Батя. — Это — мои люди, — добавил Багира. — Твои. Наши. Борис кивнул. Да, он знал это. И потом — повернулся чуть правее, на Олесю. Его лицо изменилось. Не враждебно, не настороженно, но… иначе. — А ты, — сказал он медленно, — ты была рядом… но… Он щурился, как будто пытался нащупать контур, которого не хватало. — Ты… не из моей группы, — произнёс он наконец.       Факт. Спокойно, без оценки. У Олеси перехватило дыхание. Пригов напрягся — едва заметно, но Ума увидела. Булатов нахмурился, Кошкина заподозрила неладное, Ионов резко перестал шутить. Борис посмотрел на неё ещё раз — дольше. — Ты… новая, — сказал он, тихо, почти спокойно. — Из того времени… которое… пустое. Он положил ладонь себе на висок. — Между тем, что было… и тем, что есть… у меня пусто. Олеся почувствовала, как внутри неё холод превращается в лёд. — Но я… — начала она. Борис смотрел прямо на неё. Без злости, без растерянности, без страха. Просто — честно. — Я вас всех знаю, — сказал он, переводя взгляд по друзьям. — Всех. Он снова повернулся к Олесе. — Кроме неё. Удар был тише любого выстрела, но боль — точная, как нож. И только тогда до всех стало доходить: амнезия — не «размазанная». Она не затронула ни «Тайфун», ни начало «Смерча». Она выбила ровно тот пласт, в котором появилась она. И это было самым опасным вариантом из всех.       Внутренний коридор КТЦ встретил их тишиной, которая казалась гуще обычного. Смерчей здесь знали, уважали и опасались — но сегодня тишина была не о почтении, а о тревоге. Чуть слишком много взглядов, чуть слишком мало слов. Пригов шёл первым — тяжёлой, уверенной походкой. За ним — медики, удерживающие Бориса под локти. Олеся шагала рядом, чуть позади, будто боялась приближаться к той границе, где заканчивается служба и начинается что-то личное. Багира, Кот и Батя держались позади, но так, что могли подхватить в любой момент. Поднялись на третий этаж — «закрытый блок», где размещали людей после тяжёлых ранений, спецопераций или тех, кто нуждался в тишине.       Медики уложили Бориса на койку, проверили фиксацию и вышли, оставив команду внутри. Когда дверь закрылась — началось. Пригов встал посреди палаты, руки за спиной, как статуя. Багира облокотилась на стол, пытаясь скрыть сдавленный страх за маской спокойствия. Кот прошёлся туда-сюда вдоль стены, нервно щёлкая пальцами — старая привычка, появляющаяся только тогда, когда он не знает, что делать. Батя остался у двери — как немой страж. Олеся стояла у стены. Слишком далеко, чтобы быть рядом, слишком близко, чтобы уйти. Только Борис сидел на кровати — тихий, бледный, внимательно смотрящий на каждого. Пригов заговорил первым. — Тарасов.— Он говорил ровно, без нотки мягкости. — Расскажи, что ты помнишь последним. Борис на секунду прикрыл глаза, словно проверял внутренние файлы. — Склад. Задание. Прорыв. Выход на чистую зону… — перечислял он. Потом замолчал. Долго. — А до этого? — уточнил Пригов. — Подготовку. Разведку. Сбор. Командование. — Группу? — уточнил Булатов. Борис кивнул. — Был ты, Батя… Потом повернул голову. — Рита. — На месте, — ответила Багира тихо. — Вася… — голос дрогнул, будто имя зацепило живую нитку воспоминаний. Кот быстро отвёл взгляд, пряча эмоцию. — Хорошо. А дальше?       Борис снова замолчал и повернулся — туда, где стояла Олеся. Смотрел долго. Слишком долго. — Дальше… — он нахмурился. — Дальше меня переводят в «Смерч». Я прихожу. Нас собирают. Мы проходим инструктаж… Он говорил всё более уверенно. — Я вижу группу: Багиру, Батю, Кота, Муру, Физика. Пауза. Тяжёлая, ломающая. — Но её… — он кивнул на Олесю, — там нет. Олеся сглотнула. Боль в плече отозвалась толчком, будто тело напомнило о реальности. — Я… не помню, как она появилась, — продолжил он. — Не помню первый день. Не помню, как она вошла в состав. Не помню ни задания, ни разговора… ничего.       Багира медленно выдохнула, взгляд стал острым, как нож. Кот полностью остановился. Батя нахмурился так, что брови сошлись. Пригов шагнул вперёд. — Капитан, — сказал он тихо, — вы твёрдо утверждаете, что не помните офицера Уманову? Борис ответил сразу: — Да. Без сомнений. Без колебаний. Честно. — Ты помнишь, кто она? — уточнил Булатов. Борис снова посмотрел на Олесю. Смотрел долго, внимательно. — Нет, — сказал он. Слово упало в тишину, как тяжёлый предмет. — Но… — продолжил он неожиданно. — Она… связана со мной. Все подняли головы. Багира напряглась. Олеся замерла. — Как? — спросил Пригов. — Не знаю, — честно сказал Борис. — Но… когда она рядом — как… будто я что-то должен вспомнить. Он поморщился. — Но… память не даёт. Он коснулся виска. — Там… провал. Ровный. Чистый. Без кусков. Просто пустота. Пригов медленно поднял взгляд на остальных. — Целенаправленная амнезия, — тихо произнёс он. — Выборочная. Он говорил это не врачу. Группе. — Это не случайность. Не удар. Не сотрясение. Он знал, куда бьёт. Батя выругался сквозь зубы. Кот резко ударил ладонью по стене. Багира посмотрела на Уму так, будто впервые увидела масштаб проблемы. А Олеся… стояла неподвижно, держась за край забинтованного плеча, и впервые поняла: это не то, что можно переждать. Не то, что восстановится само. Кто-то или что-то целится ровно в те воспоминания где она — и только она. И это значит, что с этого момента она не просто часть группы. Она — провал, дырка в его памяти, опасная неизвестность. И никто пока не знает — почему.