Часть 6

      Коридор КТЦ был глухим и тёмным, как поздний вечер в казарме. Дежурный свет под потолком отбрасывал узкие полосы на стены, и казалось, что шаги по линолеуму звучат слишком громко. Олеся вышла из палаты последней. Пригов ушёл, Батя проводил врачей, Кот направился к командному посту. Багира — стояла в тени, облокотившись плечом о стену, руки скрещены на груди. Она ждала. Не торопила, не звала, но Олеся чувствовала её взгляд, как будто он держал её на прицеле. — Иди сюда, — сказала Рита тихо. Это не был приказ, но не было и просьбой. Олеся подошла. Рита молчала пару секунд, только смотрела — внимательно, глубоко, слишком честно. — Покажи плечо, — сказала она.       Олеся вздохнула, немного неловко потянула форму в сторону. Багира ловким движением отлепила край бинта, взглянула на рану и коротко выдохнула: — Чёрт. Она накрыла бинт обратно и кивнула: — Боль держится? — Держится, — честно сказала Олеся. Багира усмехнулась уголком рта — слишком устало, чтобы быть настоящей усмешкой. — Ты упрямая, как он, — сказала она. — Даже хуже. Олеся чуть опустила голову. — Рит… — она выдохнула. — Я не понимаю, что делать. Он… — Не помнит тебя, — закончила Багира спокойно. — Да. Мы заметили.       Олеся закрыла глаза. Секунду, чтобы не сорваться. Багира положила ей ладонь на затылок — жест некомандирский, не служебный. Материнский. — Сядь, — сказала она. Они опустились на две табуретки возле стены. Тишина была мягкой, но наполненной. Багира заговорила первой: — Слушай. Я знаю Борю больше пятнадцати лет. Он был пацаном, когда попал в группу. Злой, гордый, с головой набекрень и характером, который мог убить любого, кто рядом. Она усмехнулась — устало, но тепло. — Он меня раздражал, бесил, выбешивал… но рос. И стал тем, кем стал. И я знаю, как он думает. Как он чувствует. Как он реагирует на людей. Она перевела взгляд на Олесю. — Когда ты пришла — он отшатнулся. Олеся удивилась: — От…шатнулся? — Да, — кивнула Рита. — Он очень хотел не заметить, что ты ему нравишься. Слишком сильно. С первого дня. Пауза. — А когда заметил — испугался. Олеся вздрогнула. Багира продолжила тихо: — Он держал дистанцию. Вёл себя ровно. Отворачивался, когда ты выходила из раздевалки. Молчал, когда ты шутила. Потому что знал: если подойдёт ближе — сгорит. А ты ж… Она улыбнулась чуть теплее. — Ты ж огонь. Ума — даже в позывном это слышно. Олеся впервые за вечер чуть улыбнулась, но коротко, боль не давала больше. Багира взяла её руку. — Поэтому слушай меня внимательно. — Я слушаю, — шёпотом. — Он не забыл тебя как человека. Не забыл чувства. Не забыл… реакцию на тебя. Он забыл только факты. Слова. Дни. Историю. — А разница? — тихо спросила Олеся. Рита резко посмотрела ей в глаза. — Огромная. Если бы он забыл тебя полностью — он бы НЕ смотрел на тебя так. Не успокаивался бы твоим голосом. Не тянулся бы к твоей руке. Не искал бы тебя глазами в палате. Олеся сглотнула, сердце болезненно ударило. — Но он сказал, что не помнит, кто я. — И что? — Рита чуть сжала её ладонь. — Память — это не всё. Тело помнит. Инстинкты помнят. Чувство безопасности помнит. Она наклонилась ближе, почти нос к носу. — Олеся, то, что он узнаёт нас — не чудо. Мы — его прошлое. Но то, что он тянется именно к тебе… знаешь, что это? Олеся покачала головой. — Это его настоящее, — сказала Рита тихо. — То, что он потерял, но ищет. Багира отпустила её руку и выпрямилась. — Но будь готова к одному. Её голос стал серьёзнее, жёстче: — С тобой ему будет больней всего. Олеся опустила глаза. — Почему? Багира ответила сразу: — Потому что именно в тебе — его провал. Его пробел. Его слабое место. Она вздохнула. — И именно в тебе — то, что он хочет вспомнить больше всего.       Тишина опустилась снова. Тяжёлая, но честная. Рита встала и положила руку Олесе на плечо — аккуратно, избегая раны. — Не беги от него. Но и не дави. Он будет сам тянуться и сам же отталкиваться. Чем ближе он к тебе — тем сильнее мозг будет искать то, что потерял. И тем сильнее будет больно. Олеся подняла глаза. — А мне что делать? Рита улыбнулась. Почти нежно. — Сделать то, чего мы с ним никогда не умели. Понять и ждать. Олеся кивнула — медленно, тяжело, но уверенно. — Я выдержу. — Я знаю, — сказала Багира. — Ты ж не просто боец. Ты — Ума. И впервые за вечер Багира прижала Олесю к себе. Не как командир. Не как инструктор. Как мать.       Рита закончила свой серьёзный монолог, посмотрела на Олесю ещё секунду — как будто проверяла, дошло ли. Потом резко хлопнула ладонью: — Всё. Пошли, раненый воин. Олеся моргнула: — Куда? — Перевязку делать, куда же ещё, — Багира поднялась. — Не думай, что я тебя в коридоре оставлю дохнуть, пока у меня капитан там лежит и дышит через раз. Олеся встала с табуретки, но сделала это так медленно, как будто поднималась со скалы. — Да нормально с ним всё будет… — начала она тихо. — А вот с тобой — нет, — отрезала Рита и мягко подтолкнула Олесю вперёд. — Плечо пульсирует уже отсюда слышно. Пошли. — Рита… — Пошли, сказала, — тон был такой, что поспорить могла разве что Багира сама с собой.       Они дошли до медблока за углом. Там было тихо, пусто, всё стерильно — и Рита сразу закрыла дверь за собой. — Снимай кофту, — спокойно приказала она. Олеся застыла. — Что? — То, что слышала. Раздевайся. Олеся подняла брови: — Прям тут? — А где? На лестничной площадке? — Рита закатила глаза. — Девочка, ты уже забыла, как мы по трое в одной палатке переодевались? Олеся хмыкнула, но всё ещё мяла край формы. — Ну… там… парни… — И ты точно помнишь, что их это меньше всего смущало, — Рита усмехнулась. — Кот вообще мог спать в одних трусах при минус десяти. А Батя — тот тактично смотрел в потолок, но знал, что ты без второй кофты мёрзнешь. — И ты сейчас этим хочешь меня упрекнуть? — пробормотала Олеся, отводя взгляд. — Нет, — Рита подошла ближе. — Я хочу, чтобы ты перестала строить из себя героиню и показала мне, насколько глубоко тебя распороли. Мы обе знаем: сейчас ты держишься на злости и тревоге за него. Но как только рухнешь — в обморок хлопнешься.       Олеся сжала губы. Плечо действительно ныло уже так, что это стало не раздражением, а пульсацией. — Ну… — буркнула она. — Как-то… неловко. Рита подняла бровь и выдала: — Неловко? Перед кем? Она ткнула её пальцем в лоб. — Передо мной? Женщиной? Потом ткнула в бок. — Или перед собой? Потом добавила с улыбкой: — Олеся… ты что, забыла, как мы всей группой бегали в трусах по КТЦ, потому что сушилки сдохли, а у тебя форма в машинке застряла? Олеся покраснела. — Это было один раз. — Два, — поправила Рита. — Это не считается! — Считается, — Багира усмехнулась. — И ничего. Все живы. Олеся наконец выдохнула. Длинно, тяжело, смиренно. — Ладно… — она начала расстёгивать форму одной рукой, второй придерживая бинт. — Только если ты никому не расскажешь. — Я? — Рита фыркнула. — Да кому? Коту? Он видел тебя в похуже состоянии. Муре? Она тебя ещё и сфоткать успеет. Бате? Он вообще не дружит с понятием “неловко”. — Прекрати! — Олеся фыркнула и откинула форму в сторону.       Футболка была вырезана на плече, бинт промок кровью, кожа вокруг — красная и натянутая. Рита стала серьёзной мгновенно. Улыбка исчезла, жесты стали точными. — Так… вот почему тебе так хреново. Она аккуратно сняла старый бинт. — Глубже, чем говорил врач. Ты двигалась слишком много. — Я не могла иначе… — тихо пробормотала Олеся. — Могла, — твёрдо сказала Рита. — Но ты всегда сначала думаешь о других. Она промыла рану, забинтовала заново, заклеила фиксирующими полосками — аккуратно, тщательно, со вниманием. — Готово, — сказала она, поправляя футболку. — Теперь хотя бы не развалишься. Олеся подняла на неё глаза. — Спасибо, Рит. — На здоровье, — Багира легко хлопнула её по руке. — Ты ж мне как младшая. Вот и слушай, когда я говорю. Олеся усмехнулась: — И чего дальше скажешь? — То, что скажу всегда, — Рита поднялась. — Голову держи, плечи не роняй, в глаза не пускай страх. И… Она на секунду замялась — очень редко, почти никогда. — Не забудь, что он жив. А раз жив — найдёт дорогу. Даже если сейчас не помнит маршрут. Олеся тихо кивнула. Рита хлопнула ещё раз — мягко, но решительно. — Всё. Пошли, Ума. Наш капитан там скучает.       Они вернулись к палате тихо, почти незаметно. Олеся шла ровно, без лишних жестов — только чуть осторожнее, чем раньше: плечо напоминало о себе каждым шагом. Рита шла рядом, будто незаметно прикрывая её своим присутствием. Когда они вошли, Борис уже лежал немного приподнятый — врач поднял спинку кровати, чтобы ему было легче дышать. Лампа на стене давала мягкий свет, и его лицо выглядело спокойнее, чем раньше… но слишком пустым. Он заметил их сразу. — Вы… вернулись, — сказал он тихо. Не тепло. Не холодно. Просто факт. Олеся кивнула. — Мы недалеко ходили. Рита меня перевязала. Борис перевёл взгляд на её плечо. Долго. Внимательно. — Ты ранена, — сказал он. — Да, — спокойно. — Из-за меня? — уточнил он. Олеся чуть напряглась, но голос оставила ровным: — Из-за задания.       Борис кивнул… медленно, как будто так и не понял. Рита прошла к столу, что-то поправила, включила дополнительный монитор. Молчала. Борис смотрел на Олесю, словно пытаясь понять, где она в его мире должна стоять. — Мы… часто работали вместе? — спросил он. Олеся несколько секунд молчала. Она могла ответить “да”. Могла уйти в юмор. Могла перевести тему, чтобы не больно. Но выбрала честность: — Часто. Он кивнул ещё раз. Пытался принять, но лицо оставалось пустым. — Ты… была… важна? — спросил он тихо. Олеся выдохнула. — Для группы — да. "Для тебя" — она не сказала. Не сейчас. Рита бросила взгляд на неё — коротко, понимая, что та именно это и пытается скрыть. Борис кивнул третий раз. — Понятно. “Понятно” прозвучало так, будто он посмотрел на чужую фотографию. Вежливо, но отстранённо. Олеся сжала пальцы в кулак на коленях. Сделала вдох. — Главное — ты сейчас в безопасности, — сказала она. — Остальное успеем. Она собиралась добавить что-то ещё, но Рита резко вмешалась: — Олесь, — сказала она ровно, — сходи, пожалуйста, за водой. Холодной. Она добавила, будто невзначай: — Только из аппарата на втором этаже. Там фильтр нормальный. Олеся моргнула, поняла подтекст. — Хорошо.       Она встала. Плечо отозвалось болью, но она не подала вида. Когда дверь закрылась за ней, в палате воцарилась короткая, плотная тишина. Рита подошла ближе. Не слишком близко, но ровно настолько, чтобы Борис видел только её. — Ну что, капитан, — сказала она тихо, но твёрдо. — Давай без протокола. Без врачей. И без умных слов. Поговорим по-человечески. Борис смотрел на неё внимательно. Её он помнил. Чётко. Ясно. До мелочей. — О чём? — спросил он. Рита опустилась на край стула. Скрестила руки на груди. Наклонилась вперёд. — О тебе. И о том, как ты смотришь на Уманову. Борис чуть нахмурился. — Я не смотрю… как-то… особенным образом. Я просто не помню её. — Вот именно, — сказала Рита. Голос стал мягким, но жёстким. — Ты её не помнишь. Но смотришь — как будто должен. Он отвёл взгляд неуверенно. Отрицать не стал. Рита продолжила: — Когда человек выпадает из памяти — это одно. Такое бывает. Но когда выпадает только один человек — это не “удар головой”. Это что-то, что цепляет глубже. Борис сжал пальцы. — И ты мне скажешь, что именно? — спросил он глухо. — Нет, — спокойно ответила Рита. — Это скажешь ты. Со временем. Пауза. — Но кое-что я скажу. И слушай внимательно, Борис. Он поднял на неё глаза. И Рита заговорила так, как говорит старшая сестра младшему брату, который попал в дерьмо, но сам не понимает, насколько. — Уманова — не случайный человек в твоей жизни. Ты держался от неё подальше, потому что боялся, что зайдёшь слишком близко. Она — твой триггер. Твоя зона риска. Ты и сам это знал. Она наклонилась ещё чуть ближе. — Поэтому то, что выбило именно её — не совпадение. В голове ничего просто так не стирается. Борис напрягся. Тихо. Глубоко. — Так вот, капитан, — сказала Рита тихо. — Если хочешь знать, почему тебе так хреново, когда она рядом… Она ткнула пальцем в его грудь. — Потому что твоя память не успевает за чувствами. Он замер. Она закончила спокойно, но жёстко: — И только тебе решать, хочешь ты это восстановить… или нет.       Дверная ручка скрипнула: Олеся возвращалась. Рита поднялась. — Воду поставь на стол, Ума, — сказала она ровно. — Ему пить пока нельзя. Олеся поставила стакан, посмотрела на Бориса — он смотрел на неё иначе. Не теплее, но глубже. Рита заметила. И тихо сказала: — Всё. А теперь — отдыхаем. У него и так перегруз. Но в воздухе между ними уже что-то изменилось. Незаметно, но навсегда.       Ночь в КТЦ всегда наступала резко. Как будто кто-то выключал общий свет разом и коридоры становились похожи на узкие тоннели с редкими островками ламп. В палате было чуть светлее, но тишина такая густая, что слышно дыхание через стенку. Борис спал. Не крепко, не спокойно — так, как спят раненые: поверхностно, рывками, с напряжением в плечах. Иногда мышцы дрожали, иногда он морщился, словно подсознание пыталось воспроизвести то, чего сознание не помнит. Олеся сидела на стуле у стены. Молча, не двигаясь. Плечо болело ровно, тянуто, но это была фоновая боль. Не мешала думать.       Она смотрела на Бориса так, как никто в этой комнате смотреть не умел. Не как на командира. Не как на боевого товарища. Не как на мужчину, который когда-то держал дистанцию. Она смотрела на него как на человека, который потерял часть себя и выглядит при этом так, будто не замечает пустоты. Он повернулся во сне, губы чуть дрогнули. Веки дрогнули. Потом снова затих. Олеся выдохнула медленно. И впервые за весь день позволила себе почувствовать — не страх, не панику, не растерянность. А то, что было хуже: честность. Рита сказала правильно. Борю всегда тянуло к ней, даже когда он делал вид, что нет. Память могла стереть факты, но не реакцию. Она знала это. И знала, что теперь, когда он смотрит на неё как на незнакомую… ей куда больнее, чем ему.       Но где-то внутри — ниже сердца, глубже формальных отношений — уже сложилось решение. Не импульсивное. Не эмоциональное. Трезвое. Жёсткое. Женское. Он будет помнить. Она добьётся этого. Хоть по миллиметру, хоть по сантиметру, хоть по одному воспоминанию в день. Она останется с ним, пока он не вернёт себя — или хотя бы не станет тем, кем был. Это решение не требовало клятв. Оно просто — встало на место, как шестерёнка в часах.       Олеся поднялась со стула. Подошла ближе, осторожно поправила угол одеяла, чтобы не задеть датчики. Проверила капельницу взглядом. Положила ладонь на металлический край койки. Этот жест был тихим, почти незаметным. Но твёрже любого обещания. — Я никуда не денусь, Тарасов, — сказала она едва слышно. Не ему. Себе. — Хочешь — не помни. Хочешь — игнорируй. Хочешь — начинай заново. Но я буду здесь. До тех пор, пока ты опять не станешь… собой. Она вздохнула. Тяжело, но спокойно. — А там… — тихо добавила она. — Там видно будет. Она вернулась на стул, положила ногу на ногу, выпрямила спину. И впервые за ночь её лицо стало не испуганным, не потерянным, а таким, каким его знает любой, кто видел Уму в деле: холодно-собранным, твёрдым, и отполированным упрямством до блеска. Потому что теперь она решила: отступать — не вариант.       Утро в КТЦ наступает не по часам — по смене света. Лампы переходят с ночного режима на дневной, и палата плавно заливается холодным, ровным светом, от которого невозможно притворяться спящим. Борис проснулся медленно: первым шевельнулась рука, потом брови, потом он резко открыл глаза, как человек, который не понимает, где находится. Потолок. Свет. Тишина. И — Олеся. Она сидела на стуле у стены, в той же позе, в которой заснула: руки скрещены на груди, голова чуть наклонена, бинт на плече выглядел резче и белее в дневном освещении. Борис моргнул. Секунду смотрел на неё молча. Потом хрипло сказал: — Ты что, всю ночь здесь сидела? Олеся подняла голову. Сон мгновенно исчез из глаз. — Да. Борис недоверчиво фыркнул: — А где твой матрас? Или вам, младшему поколению, стулья теперь за кровати? Она хмыкнула: — Привыкай. Я сижу тихо, почти не мешаю.       Борис медленно потянулся, но тут же поморщился — виски отозвались болью. Он помассировал висок. — Чёрт… — пробормотал он. — Голова… будто в ней кто-то устроил румынские танцы. Олеся впервые за ночь позволила себе улыбнуться уголком губ. — Это прогресс. Ночью были казахские барабаны. Борис бросил на неё быстрый, подозрительный взгляд. — Это у тебя чувство юмора такое? — Это твоё чувство юмора, — парировала она. — Просто отражаюсь. Борис нахмурился. — Моё? — Да, — спокойно. — Ты так обычно и разговариваешь. Он молчал несколько секунд, будто проверяя это утверждение на внутренней шкале правды. Потом хмыкнул: — Великолепно. Потерял часть памяти — приобрёл перепалку. Олеся усмехнулась. — Представь, что это — к лучшему. — Конечно, — пробормотал Борис. — Потому что чего мне в жизни точно не хватало — так это женщины, которая хамит сидя, даже будучи раненой. Олеся пожала плечом — очень осторожно, чтобы не дёрнуло рану. — Я только зеркалю тебя, капитан. — Это угроза? — Это факт.       Борис скривил губы — то ли от боли, то ли от смешанной реакции. Потом вдруг замолчал. Смотрел на неё несколько секунд не так, как ночью. И не так, как вчера вечером. И сказал тихо, без сарказма: — Ты… правда… не уходила? Олеся кивнула. — Правда. Борис хотел ответить колкостью. Это было видно по тому, как он втянул воздух, как чуть приподнял бровь — но фраза застряла, слова не вышли. Вместо этого он сказал: — Глупо. — Почему? — спокойно. — Потому что я… — он поискал слово, — я тебя не помню. — Я знаю. Пауза. — И всё равно… — он снова нахмурился, — ты сидела здесь всю ночь? — Сидела. Борис перевёл взгляд в потолок. Губы его дрогнули. — Безумие, — выдохнул он. Олеся не сразу поняла — упрёк это или удивление. И тогда он добавил: — Но… спасибо. Она замерла. Не ожидала. — Не благодари меня, — тихо сказала она. — Просто выздоравливай.       И в этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Рита. В одной руке — планшет. В другой — стакан кофе, абсолютный запрет в медицинском блоке, но кто проверит Багиру? — Так, пациенты мои дорогие, — сказала она громко. — Кто тут самый живой, самый красивый и самый вредный? Борис не успел открыть рот — Рита подняла ладонь: — Не-не, капитан. Не напрягай умственные способности. Я сама скажу: это я. Олеся фыркнула. Борис впервые улыбнулся искренне — пусть на секунду, но без усилия. — Вы вдвоём — кара божья, — сказал он. Рита подошла ближе, проверила датчики. — Ничего. Прорвёмся. Потом посмотрела на Олесю: — А ты? Как плечо? — Живое, — ответила Олеся. — Но мозги — под вопросом, — буркнул Борис. Рита приподняла бровь. — Ну с мозгами у вас обоих всегда было на троих, так что не переживайте. Делитесь.       Олеся покатила глазами. Борис усмехнулся. И это было… как раньше. Одной секундой. Один короткий всплеск — но он был. Рита заметила и сказала себе тихо: живой, он живой. Потом хлопнула в ладони: — Так, голубки! Рабочий день начался. Ума — выйди на минутку, мне нужно с врачом поговорить. Она бросила быстрый взгляд Борису: — А ты не сбегай, ладно? Как бы ни хотелось. — С такой головой? — пробурчал он. — Я даже в туалет сбежать не смогу. — Вот и отлично, — сказала Рита. — Дисциплина сама работает. Олеся последняя кинула короткий взгляд на Бориса — и вышла. А он, едва дверь закрылась, тихо сказал Рите: — Она… смотрела на меня всю ночь? — Да, — ответила Рита. И добавила: — И будет дальше, если ты дашь ей шанс, дурак. Борис молчал. Слишком долго, как для саркастического капитана. И впервые сказал фразу, которой никто не ожидал: — Я… не против.