Часть 7

      Утро набирало обороты. Внутри КТЦ всё постепенно оживало: двери хлопали, где-то переговаривались оперативники, кто-то наверху уже ругался матом из спортзала — жизнь входила в норму. Рита как всегда вошла в палату как ураган с табличкой “санкционированный доступ”. За ней шёл врач — в очках, с планшетом, с видом человека, который делает вид, что контролирует происходящее, хотя внутри давно смирился, что в этой палате правит бал Багира. Борис сидел чуть выше, чем раньше, уже успевший сделать вид, что абсолютно бодр и здоров. Рука на тумбочке, бровь приподнята — чистая фирменная “я в норме”. — Так, — врач щёлкнул по планшету. — Температура в норме, давление стабилизировано, реакция на внешние раздражители… Борис мрачно хмыкнул: — Это вы сейчас про Риту? Тогда да, реакция есть. Кошкина поджала губы: — Дразни меня, Бизон. Вот только попробуй плохо себя вести, и я лично тебя перекину через бедро, как в 2006-м. — Не было такого, — автоматически возразил Борис. Рита повернулась к врачу: — Вот вам и подтверждение частичной амнезии. Было. И больно. И эффектно. Врач сдержанно улыбнулся: — Значит, общее состояние улучшается. Сознание яснее. Но память… — Память избирательная, — пробурчал Кот, вошедший вместе с Батей. — Он помнит, как я свалился в реку, а вот как сам в казарме дверь рамой вынес — нет. Борис повернулся к нему: — Я вынес дверь? — Да, — фыркнул Василий. — Ты тогда сказал, что она «слишком уныло висит». Булатов хмыкнул: — И что характерно — в дежурство Ионова. — Совпадение, — ответил Борис, не моргнув. Все четверо переглянулись: амнезия, не амнезия — а вот это чисто его стиль. Врач кашлянул, пытаясь вернуть профессиональный тон: — Ладно. Память о прошлых годах — стабильная. Провал наблюдается в периоде последнего… э-э… рабочего цикла. Борис скривился: — Рабочего цикла? Док, вы это кому объясняете? Студентам? Врач поправил очки: — Вам. Чтобы вы не нервничали. — Я не нервничаю, — спокойно сказал Борис. — Я просто не понимаю, почему я помню, как Кот неправильно завязывает шнурки, но не помню, что делал месяц назад. Вася возмутился: — Нормально я их завязываю! — Ага, — вставил Батя. — Две петли, два узла и один мат. Врач поднял руку: — Тихо, пожалуйста! Мне действительно важно понимать динамику. Борис покачал головой: — Динамика такая: половину группы узнаю, вторую половину — слышу впервые, а Уманова на меня смотрит так, будто я ей должен денег. Рита вскинула бровь: — Эй. Борис пожал плечами: — Или сердце. Чего она ждёт, я не знаю — но взгляд у неё… опасный. — Это твой мозг опасный, — пробормотала Рита. — Он выбрал самый неудобный сектор, чтоб выбросить в небытие. Булатов фыркнул: — Боря, ты хотя бы понимаешь, что Ума — не просто боец? Тарасов нахмурился: — Вы все говорите намёками, как будто я в пятом классе списал не у того. Кот сел на край стола: — Ладно, Бизон, давай честно. Ты вообще понимаешь, что она — твоя? Борис моргнул: — В каком смысле моя? Тишина зависла на секунду. Рита даже вдохнула громко. Кот невозмутимо закатал рукав: — В прямом. Как рация, как фляга, как нервный тик — укоренившийся предмет с личной привязкой. Олеся, вошедшая с пакетом льда для висков Бори, вздохнула: — Спасибо, Вася. Великолепное сравнение. — Я стараюсь, — гордо сказал Кот. Борис посмотрел на Олесю. Долго, внимательно. И уже тише, почти задумчиво, спросил: — А ты… почему не спишь? Ума поставила лёд на столик: — Потому что ты пока не в состоянии оставаться один. Борис приподнял уголок губ: — То есть? Мне нужен… присмотр? Олеся скрестила руки: — Тебе нужен контроль, чтобы ты снова не попытался доказать, что ты бодрый. Бизон фыркнул: — Генетика. Мы, Тарасовы, с рождения бодрые. Кот отмахнулся: — Ты — с детства, а не с рождения. Мы слышали истории от Риты. Кошкина хищно улыбнулась: — И я могу повторить. Борис поднял ладони: — Всё-всё, я понял. Тема закрыта. Врач устало выдохнул: — Я сейчас выпишу назначения… а вы… пожалуйста… ну хотя бы временно… снизьте уровень сарказма. Это мешает диагностике. Борис наклонил голову: — Док, если вы думаете, что сарказм у меня отключается по кнопке — вы не туда стучали. — Это моя вечная карма, — простонал врач, уходя.       Когда дверь закрылась, все рассмеялись. Не громко, но искренне. А Борис, уже без усмешки, посмотрел на Олесю и сказал: — Но ты всё равно не объяснила: почему ты тут. Она чуть наклонила голову: — Сказала же. Потому что надо. Он смотрел на неё секунду… ещё секунду… И вдруг сказал: — Ладно. Если ты решила остаться — оставайся. Но предупреждаю: я в больницах становлюсь невыносимым. Уманова улыбнулась — широко. — У тебя сейчас идеальное время для тренировок. Борис фыркнул: — Я вижу, ты быстро адаптируешься. Кот хлопнул в ладони: — Всё, ясно! Бизон живой! Можно жарить его дальше! И впервые за долгое время смех в палате был громче боли.       Комната совещаний в КТЦ всегда пахла одинаково: кофе, бумагами, и чем-то металлическим, отдалённо напоминающим оружейку. Столы — прямые, холодные, с идеально ровными краями. Стулья — неудобные, чтобы никто не расслаблялся. Освещение — такое, что каждый сидящий выглядел чуть бледнее, чем есть. Пригов уже ждал. Стоял у экрана, руки за спиной, спина прямая, как будто встроена в вертикальный уровень. Смерчи вошли почти синхронно: Багира — первая, за ней Батя, следом Кот, и последней — Ума. Дверь закрылась мягко. Но всё равно — слишком громко. Пригов обвёл всех взглядом. — Ситуацию вы понимаете, — сказал он без вступлений. — Капитан Тарасов ориентируется в прошлом, но не ориентируется в текущем цикле. Потеря частичная, избирательная. Ничего “случайного”, как нам пытаются объяснить. Булатов кивнул. — Согласен. Слишком точечно. Ионов добавил: — Как будто кто-то выбрал нужный кусок и нажал delete. — Или вскрыл. — уточнила Кошкина. — Кому-то очень хотелось выбить именно последний блок. Пригов медленно прошёлся вдоль стола. — Кому бы ни хотелось — нам предстоит закрыть эту брешь. — Он посмотрел на каждого по очереди. — И закрыть быстро.       Олеся молча слушала. Она не перебивала, не вставляла слова. Стояла тихо, собранно, плотно прижав руку с бинтом к боку. Пригов остановился у неё. — Теперь по делу. Он сделал паузу, глядя прямо в глаза. Олеся подняла подбородок чуть выше. Она уже знала — сейчас будет то, что не входит в инструкции. — Капитан не помнит бойца Уманову, — сказал генерал. — Единственную из всей группы. Он перевёл взгляд на остальных: — Это означает, что одна из двух: либо удар идеально попал в нужную область, либо это сделали намеренно. — Второе, — бросила Багира. — Слишком чисто. — Верно, — кивнул Пригов. — Но сейчас не об этом. Он снова повернулся к Олесе. — Уманова. — Я, — ровно ответила она. — С этого момента, — сказал Пригов спокойно, но так, что воздух сгустился, — ты — его тень.       Кот чуть подавился собственным дыханием. Батя моргнул, будто не верил в услышанное. Багира одобрительно кивнула — она этого и ждала. Ума… не дрогнула. — В каком смысле? — спросила она всё так же спокойно. Пригов сделал ещё один шаг ближе. — В прямом. Ты следишь за ним, сопровождаешь, контролируешь, остуживаешь, успокаиваешь, держишь в фокусе — всё, что требуется. Пауза. — И всё это — неофициально. — Он выделил каждое слово. — Это приказ, которого нет. Понимаешь? Олеся кивнула. — Понимаю. Пригов продолжил: — Он тебя не помнит. Значит — воспринимает как нейтральную фигуру. Он повернулся к остальным. — А вы — старые связи. Любой из вас может вызвать перегруз, вспышку, провал или, хуже того, ложные воспоминания. — Он поднял бровь. — А нам этим рисковать нельзя. Вася поднял руку. — Разрешите вопрос? — Задавай, — кивнул Пригов. — А если она его бесить начнёт? Рита тут же пнула его в голень. — Что? — возмутился Кот. — А вдруг? Он же её не помнит! Мало ли, что у него там в мозгах… отразилось. Пригов посмотрел на него сухо: — Уманова кого хочешь выведет из себя — если надо. Он вернул взгляд Олесе. — Но сейчас — надо другое. Ума кивнула. — Мне понятно. Пригов продолжил: — Ты будешь рядом. Всегда. Дежурства, наблюдение, отчёты — через меня лично. Пауза. — Если с капитаном что-то пойдёт не так — ты первая это увидишь. Ещё пауза. — И первая остановишь. Олеся ответила: — Остановлю. Рита чуть приподняла бровь: жест “сильная девочка”. Иван одобрительно хмыкнул. Вася посмотрел на неё с выражением: ну, удачи тебе с этим капитаном. Пригов закончил: — На бумагах этого разговора не было. Он обвёл всех взглядом. — Разойдись. Все начали выходить. Только Рита задержалась у двери. Кинула взгляд на Олесю — короткий, но ясный: «тут начинается твоя работа». И тихо, одними губами сказала: — Держись. Олеся кивнула. Но внутри у неё не было сомнений — ни одной.       Она вернулась к палате. Открыла дверь тихо. Борис сидел на кровати, рука на виске, морщины на лбу. Он поднял глаза, посмотрел на неё. И сказал: — Ты опять здесь? Олеся ответила ровно: — Да. И буду. Он хмыкнул: — Странная ты. Она улыбнулась уголком губ. — Я — твоя тень. Привыкай. Он прищурился: — Это приказ? Она подошла ближе, поправила угол одеяла. — Неофициальный. И впервые Борис тихо усмехнулся: — Теперь точно знаю: ты из моей группы.       Первые часы после “совещания без протокола” прошли тихо. Слишком тихо. Олеся сидела у окна и что-то печатала на планшете: отчёты, заметки для Пригова, свои наблюдения — всё сразу. Она старалась быть максимально незаметной… хотя рядом с Тарасовым так не работало никогда. Борис лежал, упёршись спиной в подушку, и наблюдал за ней. Не скрывая. С интересом, который он сам, кажется, не ожидал от себя. Минут пять он молчал. Потом выдал: — Ты странно сидишь. Олеся не оторвала глаз от планшета: — У меня ранено плечо, напоминаю. Я вообще герой, что не лежу. — Хм. Объяснимо. А то я думал, что ты всегда так… — Он сделал жест рукой. — …криво и угрожающе. Олеся подняла взгляд: — Спасибо за заботу. — Всегда пожалуйста, — хмыкнул он. — Раз уж ты моя тень — надо же понимать, что за существо вокруг меня ходит. — Привыкай, — она вернулась к планшету. — В ближайшее время у тебя только такой набор и будет. Он несколько секунд смотрел на неё, потом спросил: — Ладно… тень. Он упёрся взглядом ей в лоб: — Как тебя зовут, напомни? Она спокойно ответила: — Олеся. — Нет-нет, — он махнул рукой. — Настоящее имя. То, которым тебя раздражали в школе. Олеся фыркнула: — Это и есть моё настоящее имя. — Жаль, — сказал Борис. — А то я бы с радостью использовал что-нибудь издевательское. Ума покосилась на него: — Ты можешь продолжить называть меня “она”. У тебя неплохо получается. Тарасов приподнял бровь. — Нравится, да? — Не особо, — ответила она. — Но если тебе проще — пользуйся. — Не проще, — признал он честно. — Когда говорю “она”, у меня ощущение, что я говорю про привидение. Неудобно. — Привидение ещё и разговаривает, — заметила Олеся. — Ага, — он хмыкнул. — И отвечает мне на равных. Страшное привидение.       Тишина. Две секунды. Три. Борис снова уставился на неё. — Ладно. Тогда вопрос. — Он ткнул в её сторону пальцем, как на допросе: — Кем мы с тобой были на службе? Она спокойно отложила планшет. — Сослуживцами. — Это я мог догадаться сам. — Борис скривился. — С такой формой и твоей нотацией. Спрашиваю иначе. Ты и я… мы были… друзьями? Олеся сжала пальцы. Очень аккуратно. — Нет, — честно сказала она. И добавила: — Ты держал дистанцию. Борис задумчиво кивнул. — Профессионально? — Профессионально, — подтвердила она. Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. Почти изучающе. — А почему? — спросил он. — Я был невыносим? Олеся хмыкнула: — Ты и сейчас невыносим. Значит, дело не в этом. — Тогда в чём? Она задержала взгляд на его лице. Долго. И тихо сказала: — Не знаю, помнишь ли ты себя того периода. Но ты был… очень сосредоточенным на работе. Пауза. — И не подпускал никого ближе, чем надо. Он моргнул. Повернул голову на подушке. — Так. Сделал паузу. — Значит… я был правильным. — Нет, — фыркнула Олеся. — Ты был заносчивым и упрямым. — Это звучит похоже на меня, — признал он.       Молчание снова. Но уже другое — напряжённое, плотное. Борис повернул голову ещё чуть ближе к ней. — Скажи честно, — сказал он. — Когда я тебя впервые увидел… я был вежливым? Она даже не сдержалась: — Нет. — Вежливым точно нет? — уточнил он. — Ты посмотрел на меня как на проблему, — спокойно ответила она. Он хмыкнул: — Это хорошее начало служебных отношений. — Ты потом привык, — добавила она. — А ты? — спросил он неожиданно. — Ты меня… сразу вынесла?       Он смотрел на неё так, будто этот вопрос ему был важнее, чем должен быть. Олеся не стала юлить: — Да. Он рассмеялся — впервые за всё время. — Видимо, мозг решил стереть именно это, чтобы я снова смог жить. Олеся улыбнулась чуть мягче: — Мозг стирает то, что не помещается. Ты тогда был… другой. Он нахмурился: — В смысле другой? Олеся посмотрела ему в глаза. И сказала честно: — Ты был закрытым. Не дающимся понять. Пауза. — А сейчас ты другой. Он снова нахмурился: — Какой? Она опустила глаза. — Открытый. Пауза. — И пустой — но не в плохом смысле. Просто… ты теперь ищешь ответы, а не прячешь их. Борис перевёл взгляд на окно. Не сказал ни слова. Не пошутил. Не отшутился. Только тихо выдохнул: — Странное чувство. — Какое? — спросила она. Он повернул голову чуть-чуть, чтобы снова увидеть её профиль. И сказал честно, без защиты: — Будто я знаю тебя. Пауза. — Но не помню, откуда. Олеся замерла. Секунда. Другая. И мягко ответила: — Это нормально. Всплывёт. Он усмехнулся: — Ты уверена?       Она поднялась, подошла к тумбочке, поправила приборы — спокойно, уверенно. — Да, — сказала она. — Потому что память — это детали. Она бросила на него взгляд через плечо. — А ты реагируешь на меня не деталями. А целиком. Борис долго смотрел на неё. Очень долго. Слишком. И тихо сказал: — Ладно. Тогда изучим. — Что? — не поняла она. Он приподнял бровь: — Тебя. Олеся закатила глаза: — Отлично. Я ещё и учебный материал. Борис чуть улыбнулся. Реально — улыбнулся. И сказал: — Привыкай. Я плохой ученик. Зато настырный. И Олеся впервые подумала: всё-таки… это он. Только другой. Но — он.