Часть 8

      Комната отдыха смерчей всегда была смесью хаоса, кофеина и энергетики "мы должны были умереть трижды, но решили отложить". На диване — вечно помятые подушки. На столе — кружки, которые никто не признаёт своими. На шкафчике — старый плакат "Не стреляйте в пианиста — он делает всё, что может". И трое бойцов, собравшихся в позе «стратегическое планирование от бога». Батя сидел в кресле, покачиваясь вперёд-назад, будто раскачивал мысли. Кот растянулся на диване, как кот (что логично), ноги на столе. Багира стояла у окна, скрестив руки, как преподаватель, который понимает, что сейчас услышит бред. — Итак, — начал Вася торжественно. — Нам нужно… вернуть память нашему славному Бизону. Рита смерила его взглядом: — Ты начал так, будто объявляешь старт “Битвы экстрасенсов”. — Какая разница? — пожал плечами Кот. — Мозговые волны, энергетические поля, работа с подсознанием… Всё равно вытащим Боре мозги наружу. — Дебил, — ровно сказал Батя. — Не оскорбляй, — хмыкнул Вася. — Я как бы твой боевой брат. — Брат, — уточнила Рита. — Но мозги — от другого отца. Ионов отмахнулся: — Ладно, ладно. Давайте конструктивно. Что у нас есть? Булатов поднял палец: — Во-первых, Боря помнит всех нас. Рита кивнула: — Во-вторых, не помнит Олесю. Кот поднял другой палец: — И в-третьих — реагирует на неё, как на будильник с неправильной мелодией: вроде раздражает, но вроде и не выключишь. Рита щёлкнула пальцами: — Да. Это и есть ключ. Его мозг не помнит. А тело — помнит. Это значит… — Что надо вызвать у него ассоциацию? — догадался Батя. — Что надо его стукнуть, — поправил Кот. Рита резко повернулась к нему: — Вася, если ты ещё раз предложишь кого-то стукнуть по голове — я стукну тебя. С двух рук. Так, что ты потом память восстанавливать будешь два года. Кот нахмурился: — Ну а что? Метод проверенный. Видел я сериалы… — Это не сериалы, — Рита ткнула в него пальцем. — Это Боря. У него голова из титана, но всё же не настолько. — У него голова не из титана, — покачал головой Батя. — А упрямство — да. Кот щёлкнул пальцами: — Значит, можно попробовать воспоминания через запах. Турниры, пыль, порох, пожар! Рита закатила глаза так, что можно было увидеть её прошлые жизни. — Васька, если ты сейчас предложишь поджечь палату — я тебя выкину с третьего этажа. Лично. Кот драматично вздохнул: — Ну ты и разрушительница творческих идей… Батя наконец вмешался: — Смотрите. У него выпал конкретный период. Там, где связана Уманова. Значит, нужно вернуть именно этот мостик. Все замолчали. Кот почесал подбородок: — Может, нам стоит… как бы это… устроить ему стресс? — НЕ-ЕТ, — одновременно сказали Багира и Батя. — Я имею в виду мягкий стресс, — добавил Кот. — Ну там… неожиданное появление Олеси… Он сделал руками странный круг. — …в момент, когда он расслаблен. Рита приподняла бровь: — То есть ты предлагаешь эффект “прыгающей Умы”? Кот оживился: — О! Название отличное! “Эффект прыгающей Умы” — оно само всё делает! — Никаких прыжков, — сказала Рита. — Он ещё подумает, что у него галлюцинации. Булатов тяжело вздохнул: — Нам нужно что-то мягкое. Что-то, что было бы для него знакомым, даже если он этого не помнит. Рита посмотрела на него: — Уродливые наши кружки? — Нет, — фыркнул Кот. — Эти кружки травмируют психику, а не память. Рита задумалась. — Ладно, подумаем позже. Сейчас главное — Ума. Она посмотрела на обоих. — Она должна быть рядом. Но не давить. Не объяснять. Не рассказывать, что было. — Почему? — спросил Кот. — Потому что память, которую вытекают словами, — не память. Рита вздохнула. — Ему нужно вспомнить самому. Химия, реакции, инстинкты — вот это работает. Пауза. — И Ума — это его триггер. Кот кивнул: — То есть он её не помнит… но ему тянет шнурок в мозгах? — Именно, — сказала Рита. — Она — что-то важное. Поэтому её и выкинули из его памяти. Батя сказал задумчиво: — Или потому что она — единственное, что может его выбить из равновесия. Оба замолчали. Потом Кот сказал: — Ладно. Тогда главная задача — чтобы она была рядом. Постоянно. Рита усмехнулась: — Она и так будет. Пригов уже всё решил. Булатов кивнул: — Правильно. Кот развёл руками: — Отлично! Тогда у меня вопрос. Двое повернулись к нему. — Как быстро Боря поймёт, что “его тень” — единственный человек, от которого у него колотит сердце, дрожат руки, и он не может нормально уснуть?       Тишина. Плотная. Настаивающая. Рита глянула на него с видом «гений заговорил». — Да быстро он поймёт, — сказала она. — У него организм не идиот. Батя фыркнул: — Зато хозяин организма — иногда да. Кот вздохнул: — Ну… значит, мы сработаем командой. Он поднял палец вверх: — План “Верни Бизону мозги”. Начинаем. Иван потерял лицо в ладони. Рита развернулась к окну: — Господи, за что мне всё это… Кот встал, хрустнул спиной и сказал: — Идём смотреть, как Ума мучается с Бориным характером! — Не мучается, — тихо поправил Батя. — Она выбирает. Пауза. — А он — догоняет. Рита посмотрела на своих бойцов — и впервые за утро усмехнулась: — Ладно. Сработаем. И троица вышла — в полном составе, с двумя процентами логики и девяносто восьмью — хаотичного гения.       Борис стоял у койки, держась одной рукой за штангу капельницы — не потому, что она ему была действительно нужна, а потому что врач строго сказал “медленным шагом, капитан”. А капитан медленным шагом не ходил никогда, поэтому хотя бы держался за что-то, что давало ему вид послушного пациента. Олеся стояла рядом, руки скрещены, взгляд спокойный — но готовый подхватить в любой момент. Хотя сама ещё со своим плечом едва могла поднять рюкзак. — Ну что? Готов? — спросила она сухо. — Я родился готовым, — буркнул Борис. — Ты родился без памяти, — напомнила она. Он бросил на неё недовольный взгляд: — Это не повод лишать меня достоинства. Олеся чуть фыркнула: — Хорошо-хорошо. Идём, великий герой.       Он сделал шаг. Точнее, полшага. Остановился, выдохнул. — Чёрт… — тихо проговорил он. — Голова будто плывёт. Олеся немедленно двинулась ближе: — Вернуться? — Нет, — огрызнулся он. — Не сделаю тебе такого удовольствия. — Какого именно? — она приподняла бровь. — Чтобы ты потом говорила: “О, Боря, я же говорила — ты слабый”. Он передразнил её голос, специально на тон выше. Олеся покачала головой: — Боже, как же ты был занудным до травмы, если ты такой сейчас. — Привыкай, — хмыкнул Борис.       Они вышли. Коридор КТЦ был длинным, как испытание. Белые стены. Пахло антисептиком и кофе одновременно. Где-то вдалеке — голоса. Борис шагал медленно, как будто проверял каждую мышцу на предмет предательства. Олеся — рядом, полшага позади, будто охраняет. Спустя пару минут он вдруг остановился. Резко. — Чего замер? — спросила Олеся. — Стою, — сказал он. — Вижу. А почему? Он нахмурился. — Ты… Он повернулся к ней. Встал чуть ближе, чем нужно. Наклонил голову и вдохнул. Достаточно заметно. Олеся моргнула. — Ты что делаешь? Борис прищурился. — Ты… пахнешь. — Спасибо, я моюсь, — ровно сказала она. — Нет, — он посмотрел на неё подозрительно. — Ты пахнешь знакомо. Она на секунду потеряла дар речи. Потом выдала: — Это бытовая химия. Все пахнут одинаково. — Нет, — Борис чуть приблизился. — Я уже прошёл мимо двух медсестёр. Они чужие. Снова вдохнул. — А ты… Остановился, будто слово застряло в горле. — Ты как будто… часть чего-то. Моего, что ли. Олеся опустила глаза, чтобы он не видел реакцию. — Это называется “привычка”. Ты меня просто видел много раз. Борис резко вскинул голову: — Но я не помню ни одного. Он ткнул пальцем в воздух. — Ни одного, Ума. Она замерла. — Ты назвал меня по позывному. — А? — он моргнул. — Ну… ты сама себя так назвала. — Это не я, — тихо сказала она. — Это группа дала мне позывной. Он отшатнулся чуть-чуть — не физически, а внутренне. — А я? — спросил он. — Я дал?       Олеся посмотрела в пол. Пауза. Очень длинная. И сказала: — Ты поддержал. Тихо. — Ты сказал, что он мне подходит. Борис молчал. Потом резко сменил тему: — Ладно, всё. Отходим от туалетных вод. — Он взялся за стойку капельницы. — Идём дальше. Они прошли ещё метров десять, когда Борис снова остановился. Теперь — уже с видом раздражённого капитана. — Так, объясни мне кое-что. — Что? — спросила Олеся. — Почему… — он повернулся к ней с подозрительно прищуренными глазами, — …когда ты рядом, у меня то жар, то холод. Он ткнул в грудь. — Тут. Олеся с трудом сохранила спокойное лицо. — Это… нервная система, Борис. Травма. — Бред, — отрезал он. — Моя нервная система никогда так не работала. Он шагнул ближе к ней, наклонился: — Я что, был аллергичен на тебя? Олеся покраснела, но держалась. — Нет, — сказала она ровно. — Аллергичен ты был на дисциплину, сон, нормальные отношения и уважительные формы общения. Пауза. — На меня — не был. Он прищурился: — А что было? Олеся выдохнула: — Напряжение. Он фыркнул: — О, великолепно. Значит, мы были врагами. — Не врагами, — поправила она спокойно. — Просто ты не терпел тех, кто мог с тобой спорить. Пауза. — А я — спорила.       Он замолчал. Стоял напротив неё, чуть ближе, чем положено. И тихо сказал: — Странно… Пауза. — …но мне нравится, что ты споришь. Её сердце ёкнуло — но лицо не дрогнуло. — Привыкай, — сказала она. — Это я не забуду. Борис сделал шаг назад, будто ему стало жарко. — Ладно. Хватит прогулок. Я чувствую… слишком много. Олеся сглотнула. — В хорошем смысле? Он немного покачнулся, положил руку на стену. — В непонятном. Она поймала его под локоть: — Вернёмся в палату. — Ага… — буркнул он. — А то это знакомство 2.0 слишком эффективно. Пауза. — Я не ожидал, что ты такая… Он замолчал. Она наклонила голову: — Какая? Он посмотрел на неё так, будто впервые. И сказал честно: — Очень. Олеся расплылась в улыбке — едва заметной. — Пойдём, капитан. А то ты сейчас перегреешься. Он фыркнул: — Это ты меня перегреваешь. И впервые сказал это так естественно, словно всегда так говорил.       К вечеру палата освещалась мягким тёплым светом — тем самым, который почему-то всегда делает больничные помещения уютнее, чем они заслуживают. Смерчи после совещания разбрелись по своим делам, а Пригов, как всегда, исчез, оставив за собой ощущение «каждый знает, что делать». Олеся принесла Борису ужин — стандартный набор из каши, курицы и чего-то зелёного, что по форме напоминало овощ, но по вкусу — дисциплинарное взыскание. Бизон оттолкнул ложку: — Я ранен, а не наказан. Почему у меня еда, как в исправительном учреждении? Олеся поставила поднос на тумбочку: — Потому что ты под наблюдением. И потому что ты с детства питаешься как помойный барсук. Борис приподнял бровь: — Барсуки с таким успехом живут долго. — До первого диетолога, — ответила она. Он махнул рукой: — Ладно. Садись. Мучай меня морально, раз уж физически нельзя.       Она взяла стул. Поставила его на приличном расстоянии от кровати. Села. Борис посмотрел на неё… и нахмурился. — Ты куда это уехала? — В смысле? — спросила она. — Ты сидишь далеко. — Это “нормальная дистанция”, — спокойно сказала Олеся. — С каких пор? — Борис криво улыбнулся. — Я же помню тебя рядом. Она замерла. Потом осторожно спросила: — Ты… помнишь? Он задумался. Нахмурил брови. — Нет, — сказал честно. — Но чувствую, что ты должна сидеть ближе. Олеся спрятала улыбку: — Это называется “комфортная зона”. — Моя? — уточнил он. — Твоя. Он ткнул в неё пальцем: — Тогда двигай сюда. Комфорт возвращай. Олеся подняла стул и переставила его на полметра ближе. Борис прищурился: — Ты издеваешься? — Нет. — Это далеко. — Это нормально. Он посмотрел на неё, как обиженный ребёнок: — Ну ещё чуть-чуть. Чтобы я не чувствовал себя на свидании с инспектором ГАИ. Олеся молча пододвинула стул ещё ближе — теперь дистанция соответствовала “разговариваем как люди, а не через границу”. Борис удовлетворённо выдохнул: — Вот. Совсем другое дело.       Она осторожно проверила его датчики на мониторе. Борис наблюдал за её движениями слишком внимательно. Через минуту он сказал: — У меня вопрос. — Ага? Он наклонился вперёд — медленно, чтобы не закружилась голова. — А мы… Пауза. — …сидели когда-нибудь вот так? Олеся опустила взгляд. — Не совсем. — А как? — он явно включил режим “допрашиваю”. Она усмехнулась: — Обычно ты сидел на краю стола, а я — пыталась убедить тебя слушать инструктаж. Борис фыркнул: — И как успехи? — Нулевые. Он улыбнулся — быстро, мимолётно. — Звучит похоже на меня. Она кивнула: — Да. Один в один.       Борис снова откинулся на подушку. Минуту молчал. И вдруг — выдал: — Ладно. Объясни мне ещё кое-что. Олеся наклонила голову: — Что? Он ткнул пальцем в пространство между ними: — Почему, когда ты рядом… Он показал рукой на грудь: — …тут всё ведёт себя как ненормальное? Олеся медленно выдохнула. — Это… может быть реакция на стресс. — А может — на тебя, — парировал Борис. Она замолчала. Слишком. Он приподнял бровь: — Ну? Что скажешь? Олеся выбрала самую безопасную версию: — Я — знакомый для тебя человек. Вот и всё. Борис наклонился ближе: — Слишком знакомый? Она не ответила сразу. И это его раздражало. — Ладно, — он откинулся назад. — Давай по-другому. Он поднял ладонь. — Я сейчас закрою глаза. Он закрыл. — И скажи мне: ты сейчас сидишь ближе или дальше, чем мне хочется? Олеся закатила глаза. — Ты не ребёнок. — Я раненый, — невозмутимо парировал он. — И с амнезией. У меня льготы. Она хмыкнула: — Ладно. Сижу ближе. Он открыл один глаз — узко, как кот. — Врёшь. — Как ты понял? — она удивилась. — Ты всегда врёшь, когда говоришь “ладно”, — сказал он так уверенно, что она даже растерялась. — Я…? — Олеся моргнула. — Всегда? — Да, — Борис открыл оба глаза. — Это я точно помню. Пауза. — Ты говоришь “ладно”, когда хочешь что-то скрыть. Она замерла. Словно кто-то резко перекрутил в ней тумблер. — Ты этого не можешь помнить, — тихо сказала она. Он пожал плечами: — Не знаю. Но знаю. Она сжала пальцы. А он тихо добавил: — И ещё я знаю… Повернулся к ней. — …что ты мне почему-то нужна рядом. Олеся задержала дыхание. — Это не память, Борис. Он медленно качнул головой: — Это хуже. — Хуже? — переспросила она. Он кивнул: — Потому что непонятнее.       Между ними повисла тишина. Тёплая, чуть напряжённая. И совершенно точно — не служебная. Олеся встала первой: — Тебе нужно отдыхать. — А тебе? — парировал он. — Мне — работать. — Над чем? — спросил Борис, взгляд острый, прицельный. Она сглотнула. — Над тобой. Он приподнял бровь: — Нравится? Она не ответила. Только слабо улыбнулась. — Привыкай, — сказала она тихо.— Я теперь рядом всегда. Он улыбнулся краем губ: — О. Моя тень решила закрепиться. — А куда же я денусь. Он тихо выдохнул — почти облегчённо. — Хорошо, Ума. Пауза. — Оставайся. И впервые — без шутки. Без игры. Без самозащиты. Просто оставайся. И в этот момент она поняла: его память — ещё слишком пустая, но сердце… точно помнит дорогу.