Часть 10

      Палата к вечеру стала слишком тесной. Слишком тихой, слишком электрической. Борис сидел на кровати, но выглядел не как больной, а как загнанный зверь: плечи напряжены, руки скрещены, глаза бегают. — Слушай… — он начал нервно. — Может… может, мы как-то… не знаю… — он сделал жест рукой, будто отмахивался от пчелы. — …дистанцию увеличим? Олеся стояла у окна, облокотившись о подоконник. Тихая, сдержанная. Но глаза — спокойные и очень внимательные. — Дистанцию? — повторила она мягко. — Да! — он рявкнул. — Мне… тяжело. Когда ты… вот так. — Живая? — спросила она. Он бросил в неё взгляд: — Вот так — рядом. Олеся сделала шаг к нему. Он поднял руку: — НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Она сделала ещё один. — Олеся! СТОЙ! Я… я не контролирую… — Он ткнул пальцем себе в грудь. — …это!!!       Она остановилась прямо перед ним, на расстоянии дыхания. Присела, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Боря, — сказала она тихо. — Тебе и не нужно контролировать. Он открыл рот, пытаясь подобрать слова, и выдал: — Я правда …не помню тебя. И если ты… сделаешь что-то… я… Она наклонилась ближе: — Ты что? Он сглотнул. — Потеряю последние остатки самообладания. Она улыбнулась чуть-чуть, но без насмешки. С теплом, с уверенностью. — Хорошо.       И прежде чем он успел снова панически выдать «СТОЙ!» или «НЕ НАДО!» — она взяла его лицо ладонями, осторожно, чтобы не задеть швы, подтянула к себе — и поцеловала. Не мягко, не робко, не «проверяя реакцию». А так, будто воспоминания можно выбить поцелуем. Будто чувства можно включить, как свет. Будто он всегда был её. Борис замер. Мгновение. Второе. А потом… забыл дышать. Руки на секунду повисли в воздухе — будто он не понимал, что делать. А потом хватанули её за талию так рефлекторно, что это уже было не решение — а инстинкт. Инстинкт, который он точно не забыл. Поцелуй углубился. Он дёрнулся от неожиданной волны жарa, будто что-то прорвалось. Не тело — не оно, что-то глубже. Что-то, что его память спрятала, но чувства — нет.       Она отстранилась ровно на сантиметр. Просто посмотреть. Он сидел, губы припухшие, глаза тёмные, дыхание сбившееся. И прошептал: — …чёрт… Она улыбнулась мягко: — Плохо? Он покачал головой — почти испуганно, но честно: — Это… — Он глубоко вдохнул, сбивчиво: — Я… так точно… никого не целовал. Олеся тихо коснулась его щеки большим пальцем: — Конечно. Потому что ты не меня целовал. Он замер. Глаза расширились — не от паники. От узнавания. Как будто внутри что-то чуть повернулось, встало на место. Он прошептал: — Так… это… я точно… помню. Олеся наклонилась ближе, лбом к его лбу: — Это не память, Боря. Это мы. Он поднёс руку к её затылку — осторожно, почти благоговейно. — …ещё раз, — выдохнул он. Она улыбается: — Конечно. И сплетается с ним снова — чуть медленнее, чуть мягче, но с той самой силой которую не выбила ни травма, ни амнезия. Только в этот раз он дышать уже не забывает.       Второй поцелуй случился так, как будто первый только подогрел всё, что в нём спало. Борис не ждал, не думал, не анализировал. Он просто потянул её обратно, торопливо, жадно — так, будто хотел заполнить пустоты своей памяти этим ощущением. И теперь он уже не был ошарашенным пациентом. Он был Борисом Тарасовым, капитаном, привычным брать управление на себя. Он углубил поцелуй — смелее, резче. Олеся почувствовала, как дрожь проходит через него, но уже не из-за страха. А от того, что его накрывает волной чего-то до смеха знакомого.       Он притянул её ближе, будто боялся, что она исчезнет. Руки — сильные, уверенные — скользнули по её талии, задержались на её спине… и пошли ниже. Пальцы нашли край футболки. Задержались. Секунда — короткая, решительная. И он, уже не спрашивая разрешения, двинулся вперёд, будто хотел узнать её, не памятью — руками. Воздух между ними стал горячим, как после вспышки. Олеся резко перехватила его запястье. — Боря, — тихо, но голос — твёрдый. Он только приблизился к её губам ещё ближе — как удар током: — Я хочу чувствовать. Хочу тебя.       Она чуть прикусила его нижнюю губу — быстро, остро, так, что он вскинулся от неожиданности. И, отстраняясь на миллиметр, прошептала: — Нет, капитан. — Она коснулась его губ своим дыханием. — Вот восстановишь память — тогда продолжим. Он выдохнул, почти сорвавшись, голос хриплый: — Ты издеваешься… Она улыбнулась уголком губ: — Немного. Он снова попытался притянуть её ближе — рефлекторно. Но она оставила ладонь на его груди, не позволяя. — Ты не понимаешь, — прошептал он, лбом упираясь в её лоб. — Меня к тебе… тянет так, что я… Он сжал кулаки, будто пытался удержать себя в руках: — Я не знаю, что между нами было. Но это… — Он коснулся её щеки, будто боялся, что она исчезнет. — …это точно было. Она провела пальцами по его щеке — осторожно, почти ласково. — Значит, вспомнишь. Он тихо выругался себе под нос: — Так нечестно, Ума… Она улыбнулась мягко, но победно: — А кто сказал, что я буду играть честно? Он почти сорвался на третий поцелуй — уже неосмысленный, чисто инстинктивный. Но она перехватила его подбородок пальцами, останавливая. — Тш-ш-ш. Хочешь продолжения? Она скользнула взглядом по его лицу — и он дрогнул всем телом. — Заработай. Вспомни меня. Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул, будто пытаясь вернуть контроль. — Ты меня убьёшь, — прошептал он. Она коснулась его губ последним, коротким, лёгким касанием — настоящей пыткой. — Вряд ли. Улыбка. — Но помучить могу. И отошла ровно на шаг. А Борис остался сидеть, задыхаясь, с сжатой челюстью и дрожью в руках — как человек, который впервые понял: у него нет шансов. Никаких. Она его победит. И он даже сопротивляться не хочет.       Палата погрузилась в полумрак. Лампы приглушили свет, приборы тихо мерцали зелёными огоньками. Коридор уже стих — никто не бегает, никто не орёт, медики только иногда проходят мимо. Но в голове Бори — тишины не было. Он лежал на койке, сцепив руки на груди, будто пытался сдержать себя физически. Губы всё ещё покалывали там, где её зубы оставили свою едва ощутимую отметку. А под футболкой — будто до сих пор отпечатались её пальцы. — Чёрт… — прошептал он в потолок.— Что ты со мной делаешь…       Он закрыл глаза и от этого стало только хуже. Потому что вместо тишины — вспышки. Её дыхание. Её запах. Её рука на его щеке. Её тихое «вот восстановишь память — продолжим». Он разжал кулаки, снова сжал. Повернулся на бок, но тут же поморщился — раны тянули. — Отлично, — пробормотал он. — Теперь я ещё и раненный идиот. Он попытался отвлечься. Переписать в голове весь устав, который помнил. Считать вспять. Думать о тактике, о схемах, о чём угодно. Но стоило ему провалиться в полудрёму, как возникало то, чего он не мог объяснить: — Олеся… Не образ. Не лицо. А ощущение. Как будто где-то в глубине черепа память пыталась пробить стену. «Узнай её.» Он резко открыл глаза. — Что со мной происходит?..       Он сел, упершись ладонями в колени. Дышал глубоко, будто после бега. И только потом понял — он ловит запах. Её запах. Тот самый, который днём так свёл его с ума. Мягкий, тёплый, почти сладковатый, не парфюм — просто она. Он обернулся. Олеся сидела на стуле у двери, слегка уткнувшись в телефон. Ночная смена. Она даже не спала — просто молчала. И от одного её вида его накрыла волна чего-то тёплого и невозможного. — Ты не спишь? — тихо спросила она. Он сглотнул: — Не получается. — Болит? — …нет. Она чуть наклонила голову: — Тогда что? Он не ответил сразу. Потому что сказать «я не могу спать, если ты рядом» — это признание, на которое он не был готов. Он выдохнул: — Голова шумит.       Она встала. Шагнула ближе — мягко, как будто боялась его потревожить. Её шаги тихие. Но каждый из них отзывался у него под кожей, как будто она была слишком… своя. Она подошла к нему. Положила ладонь на его плечо — осторожно, проверяя. И в этот момент всё внутри него щёлкнуло. Он поднял глаза. Её пальцы — тёплые. Её запах — свой. Её близость — безопасная. И он понял: он знал её до того, как успел её вспомнить. Тело знало. Инстинкт знал. Память — просто отставала. Он закрыл глаза, чтобы не выдать этого в голос. — Боря, — сказала она тихо. — Ты точно в порядке? Он выдохнул: — Нет. Она чуть приподняла бровь: — Чем помочь? Он посмотрел на неё напрямую, в упор. Долго. И впервые сказал честно, без шуток: — Я… хочу помнить тебя. Она не улыбнулась. Не отшутилась. Не смутилась. Она аккуратно убрала его лохматую прядь со лба и сказала: — Помнишь. Просто пока не головой.       Он вздрогнул — от самого факта, что она сказала то, о чём он думал минуту назад. Она тихо села рядом, на край койки. Между ними — сантиметров двадцать. И это расстояние давило сильнее любых ран. Он повернулся к ней чуть ближе: — Не уходи. Она ответила сразу: — Не уйду. Он опустил голову обратно на подушку, прикрыв глаза — впервые спокойно. Но не заснул. Потому что теперь… его память не возвращалась. Его память просыпалась. И она — сидела рядом.       Утро пришло в палату тихо. Никакого громкого света, никакого шума. Только еле слышный гул вентиляции и ровное дыхание человека, который заснул, сидя на стуле. Олеся отключилась около четырёх утра. С ногами, подтянутыми к груди, в худи, слишком большом — его худи, которая оказалась на ней, когда ночью стало холодно, с рукой, свесившейся чуть в сторону. Борис проснулся раньше неё. Открыл глаза — и первое, что увидел, была она. И в груди что-то ёкнуло так резко, что он машинально приложил ладонь к ребрам, будто там ударили током.       Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Так, как будто хотел запомнить каждую деталь, или наоборот — вспомнить. Её волосы. Её мягкий профиль. Тихое, спокойное дыхание. Её присутствие — невозмутимое, естественное, как будто она всегда так сидела рядом. И впервые за эти дни он не чувствовал ни паники, ни стыда, ни растерянности. Только одно: “Это правильно.” Слово всплыло само. Без объяснений, без логики. Он тихо прошептал в пустоту: — Почему ты такая… родная?       Олеся пошевелилась — и он тут же замолк, словно пойманный. Она открыла глаза медленно, с той сонной мягкостью, которую никто не видит у неё на службе. — Ты уже проснулся… — хрипло сказала она. — Давно, — честно ответил Борис. Она выпрямилась, разминая плечи. — Болит? — спросила она привычным тоном. — Нет. Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты всю ночь тут была. — Да. Он сглотнул, будто собираясь сказать что-то слишком важное. — Олеся… — Мм? — Расскажи мне. Она моргнула: — Что именно? Он запустил пальцы в волосы — нервный жест, но взгляд был спокойный, серьёзный. — Какими мы были… — Он выдохнул. — До всего этого.       Она замерла. Это был не простой запрос. Не «что я забыл» и не «кто ты мне». Это было: «Расскажи мне, кто я рядом с тобой.» Она пересела ближе. Не слишком — но достаточно, чтобы он видел её глаза. — Борь… это сложный вопрос. — Я не прошу романтику, — сказал он резко. — Мне нужны… факты. Он поджал губы. — Кажется, что я знаю тебя телом. Вздох. — Но голова пустая. Он поднял глаза. — Скажи мне, что там было. Между нами. Олеся коротко улыбнулась — не радостно, а тепло, почти бережно. — Ладно. Начнём с простого. Она поджала ногу, устроилась удобнее — и говорила. — Ты меня… недолюбливал. Борис моргнул. — Очень. Ты считал меня наглой, упрямой, слишком молодой и слишком самоуверенной. — Похоже на меня, — буркнул Боря. — И ты был прав. Но при этом… — Она качнула головой. — …ты постоянно за мной присматривал. Думая, что я не замечаю. Он отвёл взгляд, будто пойманный за чем-то неловким. — И? — спросил он. — И я тебя бесила, — сказала она без тени смущения. — Потому что всегда отвечала. Всегда. Он чуть усмехнулся: — И сейчас отвечаешь. — Конечно. Улыбнулась. — Это наша классика. — Что ещё? — он наклонился вперёд. Она вдохнула глубже. — Ты… не очень меня любил. Но всегда защищал первым. Он медленно моргнул, словно эти слова что-то внутри зацепили, ощутимо. — Даже когда мы ругались. Даже когда ты говорил, что я тебе в печёнках. Даже когда ты злился до белых глаз. Он выдохнул: — То есть… я тебя… охранял? Олеся тихо: — Да. Ты всегда это делал. Он провёл ладонью по лицу. — Тогда почему… — Он поднял глаза и впервые в них было что-то почти мягкое. — …почему я хочу тебя так, будто мы были больше, чем просто сослуживцы? Она не отвела взгляд. — Потому что мы и были больше. Пауза. — Но не говорили об этом. Он замер. — Это… Значит?.. Она наклонилась ближе — едва заметно. — Значит, к тебе меня тянуло всегда. И тебя тоже. Просто мы оба были упёртые идиоты. Он тихо рассмеялся. Глухо, с облегчением. — Чёрт. Мне нравится эта версия. Она улыбнулась шире: — Мне тоже. Он вдруг стал серьёзным. — А… поцелуи? Они… раньше были? Олеся медленно качнула головой: — До этого — ни разу. Он задержал дыхание. — Тогда… Пальцы сжались на простыне. — Почему это было… так? Она наклонилась ближе, едва касаясь его виска своим дыханием: — Потому что в тебе это было всегда. И во мне — тоже. Просто мы не решались. Он посмотрел на неё, как будто впервые по-настоящему. — А сейчас… решилась? Она кивнула: — Да. Он шепнул: — И я хочу… Она приложила палец к его губам: — Не сейчас. Мы обещали: когда память вернётся.       Он закрыл глаза — но на его лице появилась лёгкая, хищная, очень Тарасовская улыбка. — Тогда, Ума… — Он открыл глаза, тёмные и уверенные. — …я её верну. Быстрее, чем ты думаешь. Она хмыкнула: — Посмотрим. Он протянул руку и коснулся её пальцев — осторожно, но явно не случайно. — Не уходи, ладно? Оставайся. Пока я вспоминаю… нас. Она ответила без паузы: — Я рядом, Боря. Всегда.       Борис сидел у окна, локоть упёрт в подлокотник, взгляд устремлён куда-то за пределы больничного двора. В нём было что-то новое — не напряжение, не страх, не растерянность. А внимательность. Та самая, сосредоточенная, как когда он разгадывал хитрую схему или изучал карту перед операцией. Олеся заметила это сразу. Она вошла тихо. Он не повернулся, но сказал: — Я вспомнил. Её сердце сжалось. — Что? — мягко спросила она, подходя ближе. Он провёл рукой по волосам — жест нервный, знакомый, но контролируемый. — Не всё. Отрывки. Куски. Он сжал губы. — Ничего конкретного. Просто… ощущения. Она села напротив — аккуратно, чтобы не давить, но и не исчезать. — Это нормально, Боря. Память не обязана возвращаться красивой фотокнижкой. Может и хаосом. Он усмехнулся: — У меня весь мозг — хаос. — А был порядок? — хмыкнула она. Он бросил на неё взгляд, уже почти улыбаясь: — Справедливо. Пауза. Потом он сказал, тише: — Дай руку.       Она протянула. Его пальцы легли поверх её ладони — осторожно, почти боязливо, хотя он сам не заметил, как искал этого касания. Он провёл большим пальцем по её коже. — Вот это… — сказал он. — Я помню. Олеся подняла бровь: — Как я согрела тебе пальцы? Или как ты вечно придумывал повод прикоснуться? Он закатил глаза: — Дай закончить. — Прости, капитан. — Она развела руками. — Но твой пафос такой вкусный. Он глубоко вдохнул. — Когда ты касаешься — у меня внутри… — Он покрутил пальцем в воздухе. — …такое чувство, что меня собирают обратно. Как будто я из кусков. Олеся смотрела внимательно, но не перебивала. — И ещё, — продолжил он. — Твой запах. Я не помню его… как запах. Но он… — Он положил руку на грудь. — …знаешь, как будильник? Пауза. — Включает. Она не удержалась от улыбки: — Так я и поняла. Ты тогда в коридоре чуть в обморок не упал. — Это был не обморок, — возмутился он. — Это была… перегрузка. — Конечно-конечно. Очень мужественно выглядело. Он потряс её ладонь: — Можно без издёвок?! — Нет. — Она широко улыбнулась. — Не могу упустить шанс. Он вздохнул, но уголок губ всё равно дрогнул. Потом он стал серьёзнее. — И ещё одно. — Он подался чуть ближе. — Твой голос. Она наклонила голову: — Что с ним? — Он… Он остановился, подбирая слово. — Он будто… домой зовёт. Её дыхание сбилось на секунду, но она быстро спрятала это под привычную прямоту: — Красиво сказал. Даже слишком красиво для тебя. — Я серьёзно, — сказал он тихо. — Я тоже. Он взял её вторую руку. Теперь держал обе. Уверенно, твёрдо. — У меня вспыхивают картинки. Но они… неполные. Зато чувство — полное. — Он поднял взгляд на неё: — К тебе. Олеся прикусила губу — только чтобы не показать, как сильно эти слова бьют в неё саму. — Что за картинки? — спросила она мягко. Он нахмурился: — Ты смеёшься. В комнате отдыха. Я кажется… Он моргнул, удивлённый: — …я тебя поддел. Ты меня тоже. И было тепло. Он покачал головой. — Не знаю почему. Просто… было. Олеся кивнула: — Было. Всегда. — Ещё… — он поморщился, будто что-то пытался вытянуть из тумана. — Ты стоишь на пирсе. Ветер. Ты что-то кричишь… мне. Я злой. Ты — ещё злее. — Он посмотрел на неё в упор. — Но я знаю, что в тот момент хотел тебя обнять. Он хрипло рассмеялся: — Хотя по выражению моего лица можно было подумать, что я хочу тебя выбросить в море. Олеся кивнула, улыбаясь уголком губ: — Помню. Ты наорал на меня за нарушенную дисциплину. А я сказала, что ты меня задолбал. И ушла. — Да! — глаза Бори вспыхнули. — Вот! Ты ушла, а я… Он сжал её руки сильнее. — …я хотел, чтобы ты вернулась. Она смягчилась. — Потом ты нашёл повод прийти на кухню. Он моргнул: — Да? — Спросить про кофе, хотя сам его не пил. Он тихо рассмеялся:й — Звучит как я. — Да. — она улыбнулась. — Очень “ты”.       Потом он замолчал. Секунда. Другая. И он сказал: — Ума… Она наклонилась ближе — буквально на сантиметр. — Что? Он выдохнул: — Когда ты рядом… Я не помню нас. Но чувствую нас. Она сжала его пальцы. — Это и есть память, Боря. Только та, которую не стирают. Он тихо, почти шёпотом: — Ещё хочешь… мне помочь вспоминать? Она улыбнулась медленно, хищно, тепло. — Конечно, хочу. Только я помогу так, как умею. Он поднял бровь: — Опять кусаться будешь? Она наклонилась — близко-близко, и прошептала ему в губы: — Если будешь лезть под футболку — да. Он рассмеялся — низко, тихо, знакомо. Как до всего этого, как раньше. И это стало самым сильным воспоминанием, которое вернулось к нему. Его смех — рядом с ней.